# Параноик Никанор

Олег Дивов

## * * *

Он приходит ко мне на почту строго раз в полгода. Всегда с одной и той же репликой.

– Ну что, – говорит, – сетевик…

«Сетевик» он произносит с таким выражением лица, будто я минимум зоофил. Хотя мне по долгу службы положено, между прочим. Не зоофилить, понятное дело. Просто слегка онлайн. У отделения связи неограниченный доступ. А то чего я, спрашивается, забыл в родном селе, чтобы из города – да обратно?

– Ну что, сетевик… Подпиши-ка ты меня на какое-нибудь махрово-реакционное издание!

Только не подумайте, будто Ник шутит. Вовсе нет, он просто ставит задачу.

В последний раз я его обидел.

– Слыхал, – говорю, – про такой очень популярный Интернет-журнал: «Русский Долдон»?

Ник без лишних слов – за костыль. Сам шутить не умеет и чужих шуток отродясь не понимал. Я ему:

– А ну, отставить порчу материальных ценностей имущества! Некоторым инвалидам такие развлечения не по карману.

Тут он малость поостыл. Действительно ведь инвалид, и пенсия крошечная. Стоит, костыль задравши, пошатывается – тяжело ему после второй контузии равновесие держать, – а на глазах почти что слезы. Мне даже стыдно немножко стало, я сразу в монитор уткнулся, дабы чувств своих не выказывать. А то подумает еще, мол, я его жалею, мол, все забыл.

– Что же ты, – бормочет, – Леха, так со мной?.. Знаешь же, мне нервничать вредно.

– Жить вообще, – отвечаю, – вредно. Особенно таким, как я, в одном селе с такими, как ты.

Поговорили, называется, родственнички.

* * *

Ник, мой дядя, материн двоюродный брат. Мне почти тридцатник, ему полста, а впечатление такое, будто я старше его вдвое. То есть физически мы оба не в лучшей форме, но я сейчас про голову. С этим предметом у Ника давно проблемы. Сколько его помню: а это примерно столько же, сколько я помню себя. Уверен, все из-за имени. Вот я, например, просто Леха и живу себе, никого не трогаю. Нет в моем скромном типично русском имени скрытого замаха на рубль. Амбиций бессмысленных нет, ясно? А этот – Никанор. Вы только послушайте, как звучит: Ни-ка-нор-р… Тут вам и «никогда», и отдельно «ка» такое звенящее, и еще под конец рычание, причем тоже какое-то отрицательное, что ли. Не имя, а посыл всех окружающих далеко и надолго. Думаете, легко с таким имечком вырасти нормальным человеком? Это я не Ника оправдываю, а вам намекаю. Чтобы вы трижды подумали до того, как обозвать сына каким-нибудь Павсикакием.

У нас в Красной Сыти народ все больше по железу. Трактора, комбайны, сеялки-веялки разные, пилорама еще. Ну, и развлечения традиционные – винище, телевизор, на танцах подраться, рыбки поудить, зверя или птицу добыть. В общем, нормальная спокойная жизнь для таких, кто не Ермолай Солженицын, а просто Леха. С трех сторон от села – поля бескрайние и озера бездонные, с четвертой лес глухой. От себя добавлю: настолько дикий, что в нем однажды городской охотинспектор заплутал. В лесу два очага цивилизации – крошечная деревня Большие Пырки и очень секретная военная база.

Пырки эти такая глухомань, что туда даже электричество пришло только при развитом социализме и за большую взятку в райком партии – а магазина как не было, так и нет. Охотхозяйство: лесники там и прочие егеря. Есть пара симпатичных девчонок. В целом население грубое, нетактичное, кормится лесом, все сплошь потомственные охотники-промысловики, жмоты и кулачье. Раньше ходили к нам на танцы, а теперь мы с ними в состоянии «холодной войны». Был один неприятный эпизод, после которого мы их деревню называем исключительно «Большие Дырки», а они нас – «Красная Сыпь». Что не совсем честно: наши-то хотя бы вылечились.

А военная база действительно очень секретная, мы про нее почти ничего не знаем. Да ее и не разглядишь толком. Вырезан кусок леса, и на его место встроена ракетная «точка». Из-за забора казармы виднеются, а между ними, говорят, площадка, на которой только пара домиков и несколько люков. Под самым большим люком – шахта с ракетой «Кипарис-М», нацеленной, по словам того же Ника, прямехонько на нью-йоркский Киберсити. Правда, согласно международным протоколам все русские суперракеты чуть ли не себе под хвост целятся, но Ник говорит – у президентов на столе один протокол, а тут, в лесу, совсем другой.

Чтобы юсеры много о себе не воображали.

Я так полагаю, девчонки из Пырок-Дырок заразу к нам на танцы прямиком от ракетчиков притащили. Видно, налажены там у них… тесные контакты третьего вида, хе-хе. В лесу-то откуда такой инфекции взяться? Во всяком случае, Ник уверял, что на его памяти ничего подобного не было. Он сам изначально пыркинский, Ник-то. Его оттуда невежливо попросили, когда из армии вернулся. Мама говорит, он был до этого нормальный. А в армии приучился читать слишком умные книги и домой пришел с ног до головы в идеях. Ну, и давай их пропагандировать. Соседи поначалу слушали и дивились, а потом говорят: вали-ка ты, мил друг, от греха подальше в Красную Сыть. Мол, оттуда до города меньше сотни верст, и там, наверное, ко всякому привыкли.

А вот не ко всякому. Я хотя и просто Леха, но человек местами просвещенный. То есть знаю, допустим, что слово «жыдомасон» пишется слитно. Но когда Ник задвигает про каких-то протославян и гиперборейцев, от которых пошла наша великая нация, мне становится кисло. Видите ли, сердце каждого русского должно переполняться гордостью при мысли о том, что это именно мы сокрушили Трою, растоптали богомерзкий Рим и поставили на уши Британские острова. М-да, суровая такая национальная специальность – всех крушить, топтать и ставить раком. Могуч славянин, глубокие следы в истории оставляет. Прямо как Годзилла. Вообще-то, конечно, здорово, что викинги тоже были русские. Я даже не против, чтобы атланты были русские. Я вообще ничего не против, только не надо со всем этим ко мне лезть. А Ника хлебом не корми, дай пристать к человеку насчет исторической роли нашего, видите ли, богоизбранного народа.

До меня одно не доходит. Пусть мы все из себя русские. То есть викинги, атланты и такое прочее. Это что, дает нам право со своим уставом переться в любые монастыри? Ладно, юсеры ко всем цепляются, потому что напечатали слишком много денег и возомнили о себе. А мы? Потому что знаем, как надо правильно жить? Или потому что тоже возомнили о себе – будто непобедимые? По мне, все разговоры о нашем праве влиять на судьбы мира – такая же муть, как Великая Юсеровская Мечта. И тот, кто считает русских выше других, сам уподобляется юсеру.

Ник в ответ на такие речи плюется. По нему выходит, что есть разница между нацией, которая избрана, дабы вести за собой народы, и нацией, которая жадно разевает хлебало на мировое господство. Поэтому наша задача – всемерно противостоять врагам, и так уже скупившим пол-России. Ибо юсеры в отличие от русских давно поняли, кто именно предназначен в лидеры планеты велением свыше, а кто нет, и теперь работают на опережение.

В общем, по Нику получается, что кругом одни враги. Можете себе представить, как он с таким отношением к жизни устраивался в Красной Сыти. Он ведь хотя и деревенский, а даже машину водить толком не научился. Устроился было на пилораму, моментально что-то там сломал, да еще и со всеми переругался. С ружьишком в лес – всегда пожалуйста, сеть в озеро закинуть – для него тоже милое дело, а пахать-сеять – фиг. У всех огороды, у Ника заросли сорняков. Зато язык без костей. Родственники его сначала подкармливали, так он и их задолбал своими проповедями.

Ему бы тогда жениться, глядишь, все бы и наладилось. Девицы на Ника поначалу смотрели с интересом, парень-то он был видный. Идет по селу: волосы светлые назад зачесаны, глаза слегка навыкате, плечи развернуты, ноги расставлены, будто между ними что-то мешается, – не мужик, загляденье. Они все такие, эти лесовики пыркинские. Косая сажень в плечах и накачанная простата размером с кулак. Богатыри, короче. Только в отличие от Ника трепаться не любят и фантастики отродясь не читали. А этот по любому поводу шпарит цитатами из писателя Добрынина. Для сельской местности явный перебор. И вскорости барышни от нашего героя начали шарахаться.

Поболтался Ник в Красной Сыти с годик, видит: никому он здесь не нужен. Кинул в рюкзак пару любимых романов Добрынина и избранные номера журнала «Солдат удачи», да так и уехал. Оказалось – на какую-то войну. Потому что еще через год он вернулся. Все такой же нищий, слегка контуженный и окончательно сбрендивший. С наколкой «Русский Добровольческий Легион» на плече и пулевым шрамом на заднице. Красиво трепал языком про ковровые бомбардировки, снайперские поединки и ночные рейды в тыл врага. Вот, мол, где сейчас передний край противостояния русских и юсеров – в горячих точках планеты. И вот куда любой нормальный русский должен стремиться. Чтобы все знали: мы не сдаемся! Мы гордо несем гиперборейские знамена и все такое. Тут ему кто-то и ляпнул: ты, Ник, это своему Добрынину расскажи, пусть он про тебя роман напишет.

Что бы вы думали – Ник с полуоборота завелся и в Москву.

Больной-больной, а пробивной оказался. И пролез к Добрынину.

Почтенный старец, послушав Ника пару минут, весьма оживился. По такому случаю даже с кровати встал. Нашарил костыль и ка-ак погонит гостя! Буквально с лестницы спустил. А потом и говорит:

– Меня иногда неправильно понимают, но я все свои книги от чистого сердца написал. Я хотел русским показать, какова их миссия. Только, блин, не до такой же степени! Ведь это чудовище – даже не пародия на моих героев, а просто издевательство. Ишь ты, выискался, понимаешь, Конан-варвар, вождь казаков…

После чего впал в депрессию, насилу откачали.

Я маленький был и не помню. Но говорят, в какой-то момент Ник до того раздухарился, что стал ведущей местной достопримечательностью. К нему даже из города журналист приезжал. Зашел в избу, а там целая стена в книжных полках. По правую руку сочинения писателя-фантаста и историка Добрынина, по левую – произведения философа и писателя-фантаста Курочкина. Посередине Ник сидит, приветливо улыбается, самогонку разливает, а за спиной у него андреевский флаг красуется да любимый карабин висит на гвозде.

Журналист после сказал:

– У нас в провинции чудаков хватает, я-то уж их повидал всяких, и за что они меня только не агитировали… Но чтобы за первобытно-общинный строй – это, ребята, перебор!

* * *

А потом смешное кончилось, и началось… Всякое.

Весной Ник, как обычно, в город смотался на рынке книжками по дешевке закупиться, привез целый рюкзак. Очень довольный приехал – я, говорит, в центральный книжный магазин зашел и там случайно с идейными противниками схлестнулся. Ну, и толкнул речугу в защиту славянской фантастики. Да так, знаете ли, складно вышло – прямо жалею, что диктофона нет. Записал бы.

Буквально через пару дней является в Красную Сыть местный фээсбэшник Бруховец. Девяносто два километра по жутким нашим лесным колеям на машине отмахал – сам не поленился и тачку не пожалел.

– Слышь, – говорит, – Чеботаревич! А ведь ты у меня до…

В смысле, «доболтаешься».

– Ты мне, – говорит, – кончай пропаганду русо-фашизма, антиамериканизма и мировой революции! Тоже, понимаешь, выискался… Осколок каменного века! Боевой мамонт Варшавского Договора! Я тебе, зараза, хвост на хобот намотаю! В Сибирь загоню вечную мерзлоту бивнями распахивать!

Ну, про Сибирь он, допустим, вхолостую стрельнул. Наших Сибирью не запугаешь – и свой климат не подарок, а дороги так вообще.

Ник ему в ответ, спокойно и рассудительно:

– Понятное дело, русского в России испокон веку чморили. Вам прямо так начальство и приказывает: мол, дави русских, Бруховец, затыкай им рты, не стесняйся? Мол, такая у нас государственная политика. А мы тебе за эту грязную работу долларами заплатим. Настоящими юсерскими, прямиком из Федерального Резерва… Ага?

Бруховец весь позеленел, не хуже доллара, и вон из избы. К председателю зашел, стакан хлопнул, успокоился слегка и сказал:

– Увижу в городе этого… сектанта – посажу! Так и знайте!

Председатель:

– Вот ты мне объясни – почему ваша мафия городская снижает закупочные цены на лес, а электричество нам продает все дороже?

Бруховец (пока еще мирно):

– А у тебя прямо под носом реальный подрывной элемент жирует!

Председатель (наливая по второй):

– Не так давно вся Красная Сыть в едином порыве солидарно голосовала за кандидата в президенты – выходца из ФСБ. Опять. Прямо скажем, надоело уже. А результат? С какой стати газовые баллоны привозят раз в полгода? Чего мост на тридцатой версте, который еще при Брежневе завалился, так и не отремонтирован? Что вообще за бардак в государстве творится? Куда смотрят органы своими органами? И ты лично в их лице?

Бруховец (внушительно):

– Знаешь, дорогой… Ты сначала приструни вашего левого экстремиста, ага? Вырастил, понимаешь, гнойного прыща на лице общественности!

Председатель (наливая по третьей):

– А вот я вспомнил! Ну-ка, ты мне доложи, куда пропал наш народный депутат? Что вы с ним у себя в городе сделали? Небось круглые сутки в ванне лежит и из горла пьет, а у него тут, между прочим, дети родятся…

Бруховец (подозрительно):

– Ты шантажируешь меня, что ли?!

Председатель (с тупым упорством):

– А милиция в этой стране жива еще? На той неделе трактор с комбайном столкнулись, задавили промеж себя двух курей и годовалого свина. Нужно же составить акт, нарисовать схему дорожно-транспортного происшествия, замеры необходимые произвести! Был вызван сотрудник – и где он?.. А кстати, на почту к нам протянут выделенный Интернет в обозримом будущем, или я так и сдохну с этим жутким телефонным коннектом?!

Бруховец (отодвигая стакан):

– Ну, до свидания!

Председатель (вслед):

– А почему резервной связи нету? Где положенная нам рация? Кто ее прикарманил? И если, допустим, стихийное бедствие – мне чего, до газопровода топать полсотни верст и по трубе с городом перестукиваться?!

Насчет стихийного бедствия – это он как в воду глядел. А может, накаркал.

* * *

Сначала месяц шли дожди. Посевная – та просто к черту отправилась, в полях грязи чуть не по колено, а дороги развезло ну совсем нечеловечески. Робинзоним, как на необитаемом острове. Курева ноль, выпивки нет, готовимся к переходу на натуральное хозяйство – в смысле, мох и самогон. Мылим в город панические депеши, телефонограммы шлем. Власти отвечают: а мы что можем сделать, если даже «Уралы» в колее тонут? У вас там все здоровы? Медицинской помощи не надо? Вот и сидите по домам, телевизор смотрите. Нет, ну, если через недельку не подсохнет, мы, конечно, попробуем до вас добраться на какой-нибудь военной технике. Но, честно говоря, вы тыщу лет в своем медвежьем углу без помощи извне нормально существовали, так что и теперь, наверное, не вымрете. И вообще, спасение утопающих – сами знаете, чьих рук дело.

Председатель созывает общее собрание и говорит: конечно, водка в жизни не главное. Но есть еще такие приметы цивилизации, как туалетная бумага, стиральный порошок, семечки жареные фасованные, пиво бутылочное, а также картриджи к принтеру и листы форматов АЗ-А4 для распечатки периодических изданий подписчикам. Без этих ерундовых, в общем-то, вещиц русское село моментально обрушивается на свое привычное историческое место – в задницу! – и теряет всякую привлекательность для рядового пользователя. Он – то есть пользователь, чтоб его так и эдак, – испытывает нехватку элементарных удобств. И тут же в непутевой его голове возникает желание удрать из деревни в город, дабы там, подобно нашему пропавшему без вести народному депутату, нырнуть в пучину развращающего комфорта. Но, во-первых, лежа в ванне, пить из горла – чистой воды освинение и деградация. А во-вторых, если все трудоспособное население из Красной Сыти удерет – кто работать будет? Нет, уважаемые, это не государственный подход. Россия и так чуть пупок не надорвала, догоняя Португалию по уровню валового продукта на душу населения. И мы не позволим ни природным катаклизмам, ни городским бюрократам тормозить наше развитие. Тем более Португалия, чтоб ей повылазило, тоже не стояла на месте все эти годы. А посему – готовим спасательную экспедицию! Приказываю впрячь в одну телегу два гусеничных трактора и таким образом группе добровольцев из лиц малопьющих и ответственных проследовать на городскую оптовую базу для закупки алкогольных напитков, курева и далее по списку!

Ясен перец, Ник в добровольцы первым вызвался, и, понятное дело, председатель тут же на него наложил вето. Сначала путем голосовой коммуникации, а потом вообще невербально. Руками. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какая это была ошибка. Лучше бы Ник тогда сгинул вместе с доблестной нашей экспедицией – то есть отсидел пятнадцать суток за антиобщественное поведение в общественных местах. Здоровее бы остались мы оба, и дядя, и племянничек. Но экспедиция ушла без Ника, в пути совершенно озверела – а вы попробуйте целый день на гусеничнике по грязище! – отчего, прибыв к месту назначения, мгновенно ужралась до кроманьонского состояния и зачинила русскую народную забаву «погнали наши городских в сторону деревни». А Ник дома остался. Разобиженный, что не дали инициативу проявить.

Тут я еще сунулся – не понял тонкости момента. Подвалил со словарем иностранных слов.

– Слышь, – говорю, – дядя. Здесь про тебя статья. Вот, гляди: «Характеризуется подозрительностью и хорошо обоснованной системой сверхценных идей… Эта система была бы совершенно логична, если бы исходные патологические идеи были правильны…»

– Чего-чего? Какие-какие идеи?

– Да ты послушай! «Одержимый индивид навсегда посвящает себя агрессивности, борьбе с воображаемыми врагами и демонстрации подчеркнуто мужского поведения, граничащего с героизмом. Цикл никогда не приходит к концу: как только побежден один враг, появляется другой, еще более опасный».

Ник даже отвернулся. Он так делает, когда хочет дать человеку конкретно по голове, но сдерживается. Отвернулся, значит, и говорит тихонько в сторону:

– Там, случайно, в этой статье про толкование истоков паранойи по Фройду не написано? О фиксации на педерастической стадии развития?

Он всегда так произносит – не Фрейд, а Фройд. Даже Фрейд. Потому что принципиальный очень.

Мне прямо стыдно как-то стало и неловко.

– Не-а, про это нет.

– Значит, словарь хреновый. Популярный. Знание, разжеванное в жиденькую кашку для широких масс. А разжеванное знание, оно, Леха, хуже, чем никакого. Оно не учит думать. Ты получаешь догмы в готовом виде, забиваешь себе тыкву жесткими схемами и по этим схемам пытаешься жить. А потом удивляешься – отчего у меня ничего не выходит толком? Почему моя великая родина, задрав штаны, бежит за какой-то драной Португалией? Тебе ответить, племяш, в чем загвоздка?

– Ну?

– Да в том, что над этим вопросом предметно работают минимум лет пятьсот. А некоторые специалисты уверяют, что всю тысячу, и я думаю, это тоже смахивает на правду.

– Э-э… Над каким вопросом?

– Чтобы у тебя, Леха, и у твоей великой родины ни черта не получалось до конца. А если и получалось, так очень быстро разваливалось. Понял?

– Понял, – говорю, а сам бочком-бочком и на выход. Пошутить хотел, называется.

– Выпороть бы тебя как следует для вразумления, – Ник меня добрым словом провожает, – да уж больно ты здоровый, люди не поймут. А по морде дать – так не чужой вроде… И вообще, почтальон – лицо неприкосновенное. До некоторой степени. Пока не задолбает!

Мне тогда двадцать три года было – служил в родном селе на почте и радовался, что есть Интернет и молодых в армию больше не забирают. Весь мир на мониторе, друзья-приятели в разных странах, работа ответственная, кругом свои – что еще надо человеку? Типа лишь бы не было войны. А радости-то сколько, простой человеческой радости – наструячишь на принтере журналов и газет, сброшюруешь, сумку тяжеленную на плечо закинешь – и идешь по Красной Сыти, а тебя уже и в том доме ждут, и в этом, и каждый встречный почтальону улыбается, и ты всей душой ощущаешь, до чего же нужным делом занят – прямо здесь, прямо сейчас. А письма?! Которые иногда на почту из города привозят – настоящие, в конвертах? Не какие-то мыльные, которые у нас по старинке открытками зовут, будь они хоть на семь листов… Да нормальное письмо по адресу доставить – это ж целая история. Почтальона чуть ли не языческим ритуалом встречают. Прямо магия вуду. Трезвым не уйти.

Хорошая штука Интернет все-таки. Не будь его, я бы наверняка после училища в городе застрял – и потерял себя. Об одном жалею: не попробовал, каково оно – в ванне лежать и из горла пить.

Ну, так вот. Дожди перешли в гнусно-моросящую фазу; спасательная экспедиция, пыхтя и тарахтя, скрылась в направлении города; утопающее село, прихлебывая самогонку, расселось перед телевизорами; Ник ввиду отсутствия телевизора налег на суровый коктейль из самогона с Добрыниным и Курочкиным; я на почте углубился в бета-тестинг седьмых «Героев». День проходит, другой, и вдруг у меня лампочка под потолком – бздынь! – гаснет. И главный компьютер включает себе питание от бэкапа. И в телефоне ватная тишина.

Я за дверь. На улице дождик противный еле капает и мат зверский стоит. Ник еще стоит. С трудом. За забор держится и, снисходительно кивая, наблюдает, как народ от дома к дому мечется.

– Доигрались, – Ник говорит. – Доцеловались с юсерами.

– Ты чего? – я ему. – Столбы небось подмыло, и все дела. Тоже юсеры виноваты?

– Газеты читать надо, племяш, – отвечает. – Только не как вы это обычно делаете, через пятую точку, а головой, аналитически. Все к тому и шло. Вот завтра – услышишь – «Геркулесы» за облаками полетят. Стадами. Табунами. Про…ли Россию дерьмократы. Ну, да ладно. Видать, судьба. В партизаны-то со мной уйдешь, Леха?

– Сам, – говорю, – уйди. Баиньки уйди. Параноик!

Ник по привычке в сторону глянул – я, умный, назад отшатнулся, тут он и засветил кулачищем в то место, где только что был мой лоб. А поскольку для замаха ему пришлось отпустить забор, то Ник уже в процессе удара начал падать. Я сразу ушел, не стал глядеть, как он в лужу опрокинется, только плюх за спиной и услышал.

Дядя, чтоб его. Родственник. Помереть со стыда.

А назавтра, прямо с раннего утра, загудела по всему небу тяжелая авиация.

* * *

Я просыпаюсь, в залу выхожу, а там за столом папаня глазом в прицел уперся. Из ствола прибор для «холодной пристрелки» оптики торчит. И не знал, что есть у него. Всегда он прицел нормально пристреливает. А теперь – патроны экономит?

– Ты зачем это? – спрашиваю. А сам уже догадываюсь, зачем.

– Да так, – говорит, – просто.

Ну, думаю, не завидую я юсерам. Ой, зальется слезами чья-то мама.

Пока что, правда, только наша мама на кухне плачет. Сдержанно и с достоинством. Одной рукой плачет, а другой завтрак стряпает.

И до того естественно, прямо нормально мне все это подумалось – аж оторопь взяла. Как будто я с раннего детства готовился к тому, что у России есть враги и рано или поздно тот из них, кто посильнее, возьмется нас завоевать.

Понятно кто.

Вышел на кухню, маму приобнял. Она стряпню бросила, хвать меня и так сжала, кости хрустнули.

– Мам, – успокаиваю, – не напрягайся. Это какая-то глупость. Дурацкое стечение обстоятельств. Сегодня наши пройдут по линии, упавший столб найдут, провода срастят, и мы все узнаем. Эти самолеты, которые гудят, наверняка учения или что-то вроде.

Сам говорю, а не верю.

– Господи, – мама шепчет, – как же хорошо, Лешенька, что ты такой взрослый. Они ведь дети малые, что отец твой, что Никанор. Да и все остальные…

И я понимаю: она тоже не верит. Для нее самое важное, чтобы я вел себя, как большой рассудительный мужчина и без лишнего повода не лез на рожон.

А я и не собираюсь. И папаня, кстати, не собирается. Он за пушку схватился, потому что струхнул. Ему так спокойнее. Мужик со снайперкой – пусть и не боевой, а промысловой – уже полтора мужика.

– Ладно, мам, я выскочу на пару минут, узнаю, как и что.

По относительно сухой обочине бредет председатель.

– Когда поедем? – спрашиваю.

– Куда?

– Ну… Обрыв искать.

– На чем?!

Глаза у председателя белые, то ли от налитости, то ли по причине глубокого осатанения. Тут я вспоминаю: оба наших исправных гусеничника еще третьего дня ушли в город и бесследно в том направлении сгинули вместе с отважным экипажем. Так… Что мы сегодня имеем на ходу? Насколько мне известно, один-единственный трехосный «Урал». Правда, у него под капотом дизель от комбайна. Но «Урал» замучаешься переставлять на «сельхозрезину». Есть такие громадные широченные колеса. Они ему лезут еле-еле. А на штатных баллонах он по нынешней распутице далеко не уйдет, сядет.

Все-таки и правда хорошая вещь Интернет – мелькает в голове. И как здорово, что он теперь повсюду. Ибо в противном случае покинул бы я родину навеки. Не нравятся мне наши дороги. К дуракам притерпелся, а вот к дорогам… Как поглядишь на весенне-летне-осеннюю распутицу – и сразу неудержимо рвет в город.

– Значит, нужно идти пешком. Вы дайте команду электрикам. И я с ними.

– Леша, – говорит председатель, крепко хватая меня за грудки и слегка встряхивая, – дорогой ты мой почтмейстер! Очнись! Сейчас, когда вся Красная Сыть в едином порыве… О чем это я? Да! Ты что, вообще дурак?! Все село готовится к войне с Соединенными Штатами. Все сидят в стельку трезвые и чистят оружие. Формально, как гендиректор акционерного общества «Красная Сыть», я могу им что-то приказать. Но чисто по-человечески – а, Леша? Не время сейчас приказывать. Пусть остынут слегка. Глядишь, и сами одумаются.

И ведь не скажешь ничего. Прав на сто процентов. Что называется – мудрый политический деятель.

Возвращаюсь домой и на пару с отцом разъедаю громадную вкуснющую яичницу с помидорами. Впервые в жизни замечаю, как мало по сравнению с нами, мужиками, ест мама. Что-то со мной происходит. Кажется, все чувства обострены до предела. Может, и вправду война?

– Ладно, – вздыхаю, – пойду на службу. Не поработаю, хоть покараулю. Слышь, папаня, а ты меня лучину щепать научишь?

– Ага… И лыко драть. Зачем тебе лучина? Свечей целый ящик. И керосину две канистры. Эй, мамуля, помнишь, как мы с тобой при лампе-трехлинейке… А?

Мама улыбается.

– Чего, – спрашиваю, – тоже обрыв случился?

– Не-а. Молодые были, романтики захотелось. Самую малость сеновал не зажгли. Брыкалась очень, понимаешь.

– Тьфу на тебя! – Мама почти смеется, и мне становится легче.

Когда она плакала, я сам едва не разрыдался.

– Нигде больше, – говорит отец удивительно серьезно. – Я ведь объехал всю страну, ты в курсе. Но я вернулся. Нигде больше сено так охренительно не пахнет. И вообще ничего так не пахнет, как у нас. Знаешь, сына, я бы хотел, чтоб ты тоже поездил по миру. Чтобы вернуться. Эх, теперь уж не судьба…

– Только вот этого не надо. Без паники. Все скоро выяснится. Если председатель людей не найдет, я один по линии пойду обрыв искать. Сегодня же. И чем раньше, тем лучше.

– Как же ты, Леша… – Мама прямо на глазах в лице меняется. – А если…

– Да не ударит меня током, не бойся.

– Каким током?! Да ведь… Ты что, не понимаешь? Не пущу!

– Спокойно. – Отец в стол глядит, а сам чего-то соображает. – Только спокойно. Почему бы ему и не сходить, а? Связь восстанавливать надо по-любому. И если город на этот счет не чешется, значит, Лешкина очередь чесаться. Разрешаю. Я сказал. Пожевать ему собери. А ты, – это мне уже, – сделай вот как. Просто для страховки, на всякий случай, хорошо? Значит, во-первых, оденься по-человечески, чтоб за версту было видно: гражданское лицо. Во-вторых, паспорт возьми и удостоверение заведующего отделением связи. А вот ружье… Не бери. Понял?

Я сижу, впитываю папашину мудрость и тихо злюсь. Хоть отец у меня и чудо, но, увы, на нем такая же печать «холодной войны», как и на всем его поколении. Более того, они и детей воспитали себе подобными. Вот я, вроде бы гомо сапиенс, а вынужден прилагать определенные усилия, отгоняя от себя мыслишку: до ракетной базы километров сорок, после бомбежки поднялись бы хоть какие, а дымы, и, поскольку их нет, значит, ракетчиков накрыли десантом. Тьфу!

Тут в дверь – буме!

– Заходи, Никанор! – мама через плечо кричит. И тихонько: – Именно тебя нам и не хватало для полного счастья…

– Как знать? – отец бормочет. – Как знать?

Появляется Ник – трезвый, умытый, в чистеньком камуфляже. Вот что отец имел в виду, когда советовал одеться по-граждански – у нас же все село в военном ходит. Дешево и практично. Вещички прочные, и грязь почти не видна. Чем реже стираешь, тем маскировочнее рисунок. Ник вчера когда в лужу падал, я еще подумал: он же такой напрочь закамуфлированный, что, если там, в этой жиже, заснет, – не найдут. Пока сапогом не наступят.

И ведь прав отец, хоть ты тресни. Наткнутся юсеры посреди леса на мужика в русской военной форме и при карабине «Сайга», остро напоминающем «АК», – с ходу грохнут. Превентивно, не вдаваясь в подробности. Хотя это еще вопрос, кто первым кого увидит. Я, конечно, против старших дилетант, но все равно – местный. А уж Ник или папуля, да любой их ровесник… Такого Зверобоя со Следопытом на берегах Онтарио изобразить могут – Фенимор Купер обрыдался бы.

– Радио слушали? – Ник с порога спрашивает

– Батареек нет.

– И не слушайте. На всех частотах глушилка шурует. Я не шучу. Настоящая глушилка, не хуже советской. Вж-ж-ж-ж, бж-ж-ж-ж… А может, и она самая. Их же не демонтировали ни фига. Захвати и врубай. Что делать собираетесь?

– Леха телефон чинить пойдет, – отец говорит. – Может быть.

– Хорошая мысль. Ты это… Ксиву не забудь. И ежели чего, сразу руки в гору и кричи – постмэн! У юсеров к почтальонам отношение трепетное. Носом в землю, конечно, уложат, но точно не застрелят. Ну… Тогда счастливо.

– Сам-то чего надумал? – спрашивает отец, вроде легко, а с ощутимым подтекстом.

– Да ничего, – Ник отвечает небрежно так. И мне подмигивает незаметно. – Уж больно обстановка неконкретная. Оно ведь как может обернуться – мы тут, понимаешь, с ума сходим, а это просто учения. Помнишь небось, помнишь, какой всегда на учениях бардак. Мимо нашей площадки однажды танковая дивизия шла, так сто метров бетонного забора будто корова языком… Ну и чего им стоило пару столбов уронить? Да они такой ерунды и не заметили.

– Нас бы загодя предупредили, – отец возражает. – И потом, учения просто на местности не проводятся. Только на полигонах. И где они тут?

– Могут захват базы отрабатывать. Да мало ли… А нас предупреждать – ты подумай, ну кому мы нужны?!

Мне становится неинтересно, я встаю, говорю, что прошвырнусь до почты, и выхожу за дверь. Почти моментально вслед за мной на крыльце оказывается Ник.

– Уфф, – отдувается. – А я ведь к тебе. Зайдешь на минутку, а?

Про вчерашнее он, похоже, забыл. Или вспоминать не хочет. Ну, тогда зайду. Почта как раз в ту сторону.

На улице грязь подсыхать вроде думает, но сомневается пока. А вот дождик больше не моросит – так, пылью оседает. Неужто кончается светопреставление? Кое-как пошкандыбали по обочине, иногда за заборы хватаясь для устойчивости. Местами штакетник уже обломан.

– Дураки Россию губят, а дороги спасают, – Ник под нос себе ворчит. – Русский патриот, скажи автобану «нет»! Ибо только грязь родная непролазная за тебя в лихую годину заступится. И утопнут в ней враги со всеми ихними «Леопардами» и «Абрамсами»…

– …и «Меркавами», – поддакиваю. – Ты это серьезно про грязь или дурака валяешь?

– Я-то валяю, – отвечает Ник загадочно. – А вот они, похоже, нет.

– Кто – они?

– Сейчас услышишь. Если успеем.

Пришли наконец-то. На чердак влезли – Ник сказал, «там прием лучше». О-па! Стоит посреди разнообразного хлама здоровенный всеволновый приемник «Ленинград», такой позднего советского производства монстр. Запитан от двенадцативольтового аккумулятора. А под самой застрехой Ник проводов навертел, вроде там у него антенна.

Поймал мой взгляд заинтересованный, усмехнулся.

– Активная, – говорит. – Вон блочок маленький, видишь? Нормально пашет. В полевых условиях и не такое сооружать приходилось, чуть ли не из консервных банок. Ладно, тут главное – вот что.

Смотрю – подсоединена небольшая коробочка к приемнику. Лампочки, кнопочки…

– Декодер натовский. Конечно, боевые приказы он не возьмет, мне это не по зубам, но общую служебную трансляцию я, кажется, расколол. Внимание, Леха, включаю.

Ник врубает приемник, жмет кнопочки на своей коробочке, и тут у меня челюсть отваливается напрочь. Потому что либо это галлюцинация, либо я собственными ушами слышу голос, вещающий на типично юсерском английском:

– …и на этом мы завершаем передачу. Воскресную проповедь для личного состава, выполняющего боевую задачу, прочел наш полковой ребе Менахем Гибель!

И тишина. И мертвые с косами стоят. Точнее, некоторые еле живые на полу сидят. То есть на потолке. Тут же чердак.

– Чего он говорил-то, Леха? – Ник допытывается. – Ты расслышал? Можешь перевести? Я же в этой каше ни хрена не разбираю. Скажи хотя бы, кто они!

– Кто, кто… Юнайтед Стэйтс оф Эмерика. Зуб даю. Это у них проповедь закончилась. Для выполняющих боевую задачу – во как… А чего ты про глушилки-то нес?

Ник отстегивает декодер от приемника, и чердак заполняется громким жужжанием и скрежетом. «Понял? – спрашивает. – Они давно научились эти проблемы обходить». Понял я.

– Ну что, племяш, а то в разведку сбегаем?

Я сижу на полу-потолке, тупой, как ступа. Плохо мне. Поджилки трясутся. Мир будто на голову встал. То есть это представление мое о нем взяли и кувыркнули. Или все-таки галлюцинация? Угу, тотальная.

А может, я на самом деле сплю и у меня кошмар такой?

Хочется полбанки откупорить, в теплую ванну залезть, из горла – хлоп!

Или в теплую постель, и одеялом – с головой.

Шекли еще советовал, а он глюконавт со стажем был, знал, о чем пишет.

Нас оккупировали. Мама, роди меня обратно. Что же теперь будет?!

Да, в общем, и ежику понятно – что. Новый порядок. Аусвайс-контроль. Полицаи. Немецкие овчарки. Череп на рукаве.

Одна радость, что меня вряд ли угонят арбайтером на бескрайние поля Оклахомщины. У них там своих лузеров и реднеков девать некуда, зачем им еще раздолбай славянские до кучи… Это же всему миру известно, общим местом стало и банальностью – от нас хорошего не жди. Спрашивается: на фига таких завоевывать?

– Слушай, Ник, да бред же, бред! Вдруг какая-нибудь совместная операция? Может, шаттл в неположенном месте сел? В наш лес навернулся, а? Или натовская инспекция приперлась смотреть, как мы ракеты на орала перековываем?

– Стоп! – У Ника аж уши зашевелились. Ага, тарахтит в отдалении. Похоже, вертушка. Или, что гораздо хуже, чоппер. Не тот чоппер, который рокерский байк, а который юсерский вертолет.

Ник в два прыжка вниз слетел, еще в два обратно вернулся, уже с биноклем, и к чердачному окошку нырнул. Однако в хорошей форме дядя.

– Та-ак, вот он, красавец… Не узнаю. На «Апач» вроде смахивает. Мимо чешет, не к нам. Глянешь?

Ну, глянул. Летит по-над лесом винтокрылый аппарат, явно нерусский. Гляжу и с некоторым удивлением ощущаю – поджилки не трясутся больше. Примирился я, видимо, с новой картиной мира. В полосочку и со звездочками.

– Зачем я тебе в разведке, Ник? Легко так спросилось.

– Если «языка» возьмем – переведешь.

Совсем просто он ответил. Как так и надо. Мне почему-то на ум песенная фраза пришла – «партизанский молдаванский собираем мы отряд». А еще: «…и ходят оккупанты в мой зоомагазин».

– На самом деле все не так страшно, – Ник говорит. – Нам ведь нужно просто разобраться, что происходит, верно? Сам представь, какой может выйти конфуз, если у них и вправду шаттл в лес упал – а мы тут уже томагавки выкапываем и танцы военные пляшем. Не надо бардака. Сходим, приблизимся осторожно, поглядим… Короче, Леха, я тебя за околицей ждать буду. Двинем сначала вдоль дороги, будто и вправду обрыв ищем, я инструмент монтерский возьму для правдоподобия. Удостоверение не забудь. Чуть что, кричи – постмэн! – и стой как вкопанный. А дальше моя забота.

– А если председатель все-таки электриков на линию выгонит?

– Хотелось бы. Они ребята не промах, один спецназовец, другой погранец. Вот увидишь, я их мигом сагитирую.

Электриков председатель на линию не выгнал. Это они его выгнали. Они с утра в мастерских железом гремели, чего-то там мудрили с кузнецом за компанию и начальство попросили: на фиг пошел и, что видел, забудь. А он и вправду ничего такого не видел. Труба, сказал, с ручкой.

Мне-то, сказал, по фигу подробности, и так чую: инструмент подсудный – сто пудов, а если стрельнет, так наверняка расстрельный. Но поскольку вся Красная Сыть в едином порыве… Я дальше слушать его демагогию не стал – успеют еще уши завянуть, когда он при новом порядке старостой устроится. Пошел в дорогу собираться. Иду, как говорят юсеры, «с опущенным хвостом», но в кусты не сворачиваю. Будто на подвиг топаю. Вроде и не хочется, а надо.

Потому что нет другого выхода, правда ведь? Надо же, блин, разобраться. А я в селе единственный, кто нормально понимает инглиш.

Некому больше с Ником пойти. Блин.

По дороге пацаненка соседского из лужи вытащил, где он в морское сражение играл.

– Военную тайну хранить умеешь? – спрашиваю. – Значит, иди под мое окно, я тебе оттуда ружье спущу, и ты его тихонечко огородами – за околицу. Там дядя Никанор будет, ему отдашь. И чтобы никто не видел, ясно? И пока я не вернусь – молчок!

Пацаненок весь напыжился и вдруг честь мне отдал. На полном серьезе – руку к кепке. Я от изумления чуть сам в лужу не свалился, как давеча Ник.

Вернулся домой, собрал вещички. Маму заплаканную попытался убедить, что буду паинькой, – без толку. Отец зашел, обнял – ну, говорит, сына, с Богом и не подставляйся, ладно? А сам, ушлый, пока меня к сердцу прижимал, ногу чуток отставил и тапочком под кроватью шаркнул как бы невзначай. Проверил. У всех нормальных людей ружье на гвозде висит, а у меня в чехле на полу валяется. Слушай, говорю, компас одолжи. Папаня – к себе, а я под кровать – нырь, «Сайгу» хвать – и за окошко ее. Хитрый, когда надо. Весь в отца.

У нас в лес глубже километра народ без пушки не ходит. Даже по ягоды-грибы. Исторически так сложилось. Мы бы и рады не таскать на себе лишнего железа, да фауна мешает. И чего бы умного папаня ни советовал, а я беру ствол. Медведь не юсер, к почтальонам без пиетета.

Выхожу за околицу, головой верчу, Никанора не видать. Замаскировался, коммандо несчастный. Для разминки, наверное. Я туда-сюда, вдруг с того места, где только что прошел, из чахленьких насквозь просматриваемых кустиков, в спину голос:

– Ты чего так вырядился, племяш?

Джинсы на мне и телогрейка.

– Военная хитрость, – говорю. – Пушку мою принесли тебе?

Достал из рюкзака камуфляж, переоделся, карабин снарядил. Готов сложить башку непутевую за Отчизну

Ну, и пошли мы. Сначала в самом деле вдоль дороги, я по краешку, Ник поглубже лесом. Ничего так шагается, бодренько – с учетом погодных условий, разумеется. Километре на пятом, под столбом с единственной сохранившейся табличкой «НЕ В…ЗАЙ У…ЁТ» перекурили чуток, портянками в воздухе помахали и дальше рванули. Чувствую, втянулся. Таким ходом – в Больших Пырках засветло будем. Как и задумано.

Иду, на столбы поглядываю. Ох, криво стоят, вполне могли где-то сами повалиться, без помощи вероятного противника. Ладно, нам уже не до столбов, через пару километров в самую чащобу сворачивать.

Вышли на Пырки в сумерках. Вроде бы и колея туда – не дорогой же ее называть – вполне проходимая оказалась, да мы подустали слегка. Первое, что увидели на краю деревни, – милицейского «козла». Переглянулись недоуменно. Как он сюда попал – вертолетом, что ли?

В Больших Пырках, ясное дело, тоже электричества нет. Кое-где окна тускло светятся, керосинки там жгут. Подходим к самому здоровому дому, и тут, будто нас встречать специально, дед Ероха – на крыльцо.

– Ага, – Нику говорит. – Явился, мать твою, не запылился. То-то давеча снилось, будто стоит у моего смертного одра Никанор и горько рыдает. Переживает, сволочь, что не успел единоутробного дядю живым застать. Года два собирался, гнида паразитская, в гости зайти, готовился, а не успел.

Дед Ероха у нас из старших последний остался. Про вещий сон врет, конечно. Просто характер едкий, как электролит. И рад дедуля увидеть племянника, да еще со внучатым племянником за компанию, зуб даю.

– И тебе, внучок, тем же концом по тому же месту стариковское наше спасибо за внимание.

– Слышь, дядя Ерофей, завязывай с нотациями, лады? – Ник заявляет. – Потом как-нибудь выскажешься о наболевшем. Не время сейчас, Родина в опасности.

– Ты, племянничек, не бзди! Я хоть и старый хрен, а от тебя, Армагеддона ходячего, как-нибудь родину обороню! Какую теперь катастрофу замыслил, сознавайся? И Леху-то зачем в свои адвентюры втравливаешь?

Ник вздохнул только, рюкзак наземь опустил и на крыльцо присел.

– Чего тут менты делают? – спрашивает

– Чего, чего… В бане пьяные лежат. Это участковые.

– Да я машину узнал. И давно они так?

– Давно – не то слово. Уже с неделю. В самые дожди к нам завернули на стакан-другой, а выбраться не могут, так дорогу развезло. Говорят, в Красную Сыть ехали. Какое-то транспортное происшествие оформлять. Чего ты там учудил-то снова?

– Да ничего, вот те крест. Значит, вы ментов несчастных целую неделю поите?

– Да как же не поить-то, Никанорушка! А ты бы хотел, чтоб они трезвые по селу лазали, высматривали, что тут у нас и почем? Нет уж. Пусть лучше они из Пырок цирроз печени увезут, чем хоть один протокол!

– Промышляете, выходит, по-старому, господа браконьеры…

– Жить-то надо.

– И то правда. Слу-ушай, а что ж вы лесом ментов не провели? На Красную Сыть «козел» вряд ли проедет, а к военным – легко. Куковали бы они на базе, все самогонки расход меньше.

Я прямо-таки ушами захлопал. Ничего себе новости! «Козел», значит, проедет… Ох, недаром слухи ходили, что у военных с Пырками какие-то свои коммерческие дела. Ну правильно, господа офицеры – тоже люди, вкусно покушать любят. Да и самогон пыркинский ух какой. Опять-таки, шубу жене построить из натурального меха… То-то местные такие зажиточные, частенько в городе деньгами сорят. А Красной Сыти со всего этого великолепия – одни побочные эффекты. Отвратительная красная сыпь, в частности. С мучительным зудом. Поня-атненько.

Дед Ероха тем временем рядом с Ником присел, из кармана «Парламент» извлек, «Зиппой» клацнул звонко. Нас сигаретами угостил. И говорит:

– Да не родился еще такой человек… чтобы я ментам вот полстолько лишнего показал. У меня к НКВД счеты аж довоенные. И потом, не хотят они на базу сами. Боятся. Потому и надираются с утра. Ко мне уже подкатывали насчет гражданских шмоток.

– Все-таки, значит, война, а, дядя Ерофей?

Помню, как сейчас, – не понравилась мне интонация Ника. Он прямо-таки с надеждой в голосе деда Ероху спрашивал. Как бы «неужто дождались?».

– Не знаю, – дед головой помотал. – Электричества нету, телефон молчит. Поверху то самолеты, то вертолеты. Но ты понимаешь, Никанорушка, есть мнение, будто началась эта катавасия из-за того, что в лесу село. Ну, приземлилось. Дальше, за базой, километров, я так прикидываю, на десять к северу. Сам не видел, молодые сказали – летела какая-то хреновина с резким снижением. Шварк по небу, и в лес. Вроде без взрыва. Я одного понять не могу – если не война, зачем радио отрубать? Или это летающая тарелка какая-нибудь и она волну глушит?

– Летающих тарелок не бывает, – Ник отрезал.

– Это ты не женат еще, вот и не сталкивался, – дед парировал. – Все бывает. Половники, ухваты… Я однажды с летающим утюгом едва разминулся. Низко летел – должно быть, к дурной погоде…

– …в любом случае, надо разбираться, – Ник ввернул. – Значит, вот как сделаем, дядя Ерофей. До рассвета нас приюти, а там мы «козла» ментовского позаимствуем временно – ты ж нам своего не дашь, верно? – и прямо к базе. Далее по обстановке.

– Убьешь машину-то. Они протрезвеют – голову отвернут.

– Ничего с ней не сделается. Леха поведет, я за штурмана буду. Целы останемся – назад пригоним. Менты и не заметят, они ж ее во-он где бросили. Керосинить им еще дней пять, и то если дождь перестанет. Мы дорогу хорошо разглядели сегодня. Там гусеницы нужны. А колеса – даже не представляю. Бэтээру, например, тухло придется.

– Может, обождать? – Дед сомневается. – Ну, не понимаем мы, что творится, – да и хрен бы с ним. На Руси испокон веку девять из десяти всю жизнь так проживают, ни черта о ней, о жизни, не понявши, – и ничего, из гробов назад не лезут с жалобами. Не рыпайся, Никанорушка! Рано или поздно все доведут в части, нас касающейся. Обязаны же.

– Тебе доведут… Новые власти. Ты им еще на Библии присягать будешь. Мол, вступая в дружную многонациональную семью великих Соединенных Штатов… Тьфу!

Дед в ответ только фыркнул – как бы «ага, прямо сейчас, с радостным повизгиванием». Посоветовал, когда патроны кончатся, не геройствовать и сдаваться в плен. А лучше – вообще ружья у него оставить. На ответственное хранение. «Ты во Вьетнаме в разведку тоже с голыми руками ходил?» – Ник поинтересовался. – «Да не ходил я там в разведку, с чего ты взял? Я снайперов ихних натаскивал, это совсем другая специфика…»

Ну и родственнички у меня. Прямо не знаешь, то ли от гордости надуться, то ли с горя разрыдаться.

Дед Ероха нас еще затемно растолкал. Позавтракали наспех, как раз чуток подрассвело, и задами – к машине. Мимо бани шли, оттуда храп молодецкий на два голоса. Я в окошко заглянул осторожно – точно, они, родимые, наши участковые, братья-близнецы Щербак и Жуков. И чего им в Красной Сыти понадобилось? Они же к нам по полгода не наведываются. Не иначе, фээсбэшник Бруховец именно про это их начальству и стукнул.

Дед тонкого стального троса принес, мы протянули два конца от кенгурятника на «козлиной» морде к углам крыши – чтобы ветки по лобовому стеклу не били. Я передний мост подключил – на старых «УАЗах» (а откуда тут новые, спрашивается) вручную муфты в колесах провернуть надо – и за баранку. Помню, вел себя как сомнамбула. Автоматически, без малейших сомнений. Попал под влияние старших. Надо ехать в разведку – поеду. Надо будет «языка» допросить – сделаю. Уж больно они уверенно себя вели, что мой дядя, что его дядя. Собранные, деловитые, целеустремленные. Воины, едрентыть.

Часа три катились лесными тропками. Явно не только пешеходными – как раз в ширину «козла» и с заметной колеей. Ник и вправду обязанности штурмана исполнял – жалуясь на забывчивость, то и дело сверялся с какой-то схемкой, по компасу ее ориентировал и показывал обманные места, где просека вроде прямо идет, а на самом деле в болото заманивает. Много их оказалось, таких обманок, ох много.

– Чудной все-таки мужик, – говорю, – дед Ероха. Машину свою пожалел, а карту секретную, на которой, может, все благосостояние его держится, – пожалуйста.

– Так он знает, что я карту проглочу в случае чего. А дорожка эта, она, Леха, ого! Когда я родился, ей уже лет двадцать было. Великий браконьерский путь. Сколько по нему пушнины утекло в невообразимые места, подумать страшно. Ракетчики ее целыми грузовиками вывозили – и на самолеты. И сейчас возят. Но ты учти – никому! Уж лучше юсерам про нее расскажи, чем нашим.

– Да мне, – говорю, – без интереса. Вы ж меня в долю не возьмете.

– А я и сам не в доле. Я, Леха, местный диссидент

– Ты всеобщий диссидент. Всеобъемлющий.

– Должен же кто-то людям правду в глаза… Тормози, приехали. Еще чуток, и нас засечь могут

Кое-как запихнули машину в ельничек, ветками прикрыли. Ник на схему глядит.

– Значит, вот в эту сторону – база, а вон в ту – место посадки неопознанного объекта. Разумно было бы сначала подобраться к ракетчикам и предварительно, так сказать, разнюхать обстановку. Принимаю решение: ввиду нехватки времени базу – на фиг. Что мы ее, освободим, что ли, если захвачена противником? Возвращаться будем, тогда, может, заглянем. Идем к объекту. Там наверняка основной гадюшник копошится.

– А мне кажется – там. – Я к базе поворачиваюсь, чтобы слышать лучше. Вертолету них взлетает. Если по звуку судить, так отечественный. Лишним шумоподавлением не отягощенный. Впрочем, я не специалист

Ник тоже послушал, хмыкнул недоуменно и говорит:

– Ты лучше маскхалаты доставай.

Халатами своими трофейными Ник гордится, они каким-то образом то ли рассеивают, то ли скрадывают тепловое излучение. Человека в такой одежке только визуально обнаружить можно. Что проблематично ввиду эффекта «плавающего камуфляжа». Все-таки гады юсеры, это ж надо так зажраться, чтобы столь высокотехнологичную одежду сотнями тысяч штамповать. А мы какую-то смешную Португалию едва догоняем по валовому продукту на рыло.

Облачились и пошли, куда Ник сказал.

На противника наткнулись буквально через десять минут. Точнее, я бы наткнулся – Ник заметил. Трое в таких же, как у нас, натовских шмотках тащат на себе объемистые контейнеры. Идут почти в ту же сторону, что мы, пересекают наш курс под углом градусов в двадцать. Без оружия – ну, вообще оборзели. Топают, пыхтят. Один о корень запнулся, чуть не упал и говорит с выражением:

– Ф-ф-фак!

Другой ему по-юсерски:

– Ничего, доктор, уже недалеко.

«Доктор» матерится такими словами, которых я не знаю.

Я Нику едва слышным шепотом на ухо перевожу, чего могу.

Дали троице убраться подальше, чуть-чуть подправили курс, но прямо за юсерами не пошли. Еще минут через десять Ник забеспокоился, бинокль достал.

– Справа пост, – шепчет. – Почти ничего не вижу… Да оно и к лучшему. Однако людно в нашем лесу становится. Что-то они там делают, суетятся. Ладно, идем дальше. По-моему, уже совсем близко.

И еще через пять минут мы в стенку уткнулись. Ник едва успел мне рот зажать, потому что я от неожиданности и страха взвыть собрался в полный голос.

Вроде лес. А поперек – невидимая стена. Не пускает дальше. Отталкивает мягко, но непреклонно.

У Ника лицо вытянулось.

– Это, – бормочет, – что-то новенькое.

Одной рукой стену пробует, другой… Впечатление такое, что правая рука входит глубже. А потом Ник изворачивается боком и заметно продвигается вперед. И застревает.

– Ловко сделано, – говорит. – Ну, Леха, останешься здесь. Ложись, отдыхай. Только веревку из рюкзака вытащи. Да, там еще один халат завалялся, его тоже давай.

А сам карабин – наземь и халат расстегивает. И начинает доставать из-под халата все, что у него есть в карманах и вообще на теле железного, включая поясной ремень и перочинный ножичек. Складывает кучкой. Часы снимает. И резко – вперед.

Ка-ак он носом в землю спикировал! Чуть из сапог не выскочил.

Я к стене подхожу, руку левую в нее сую осторожно и чувствую – браслет с часами по запястью поехал.

Ник шепотом ругается, не хуже того «доктора», хотя и малость понятнее.

– Что ж за несчастье такое! Мало того, что с голыми руками идти, так еще и босиком!

В сапогах-то гвозди железные.

Ник обувь сбросил, индивидуальный пакет разорвал, обмотал портянки бинтом зеленым, чтобы не сваливались. Вздохнул тяжело, головой покачал, веревку в карман запихнул, запасной халат – для «языка», чует мое сердце – через плечо. Стоит, озирается.

– Кол бы вытесать, да боязно топором стучать – услышат. Ладно, там найду чего-нибудь… Барахло мое прибери и вон туда, под елочки падай. Да, вот тебе карта. Если до утра не вернусь, иди к машине и езжай к деду Ерохе. Расскажешь все, что видел. Попадешься юсерам… А ты не попадайся! Ну, племяш…

– Ни пуха, – говорю.

Ник с заметным удовольствием к черту меня послал и трусцой за деревьями скрылся. Раз – и нету его. Хорошие у юсеров маскхалаты.

Я вещички собрал, под елки заполз, лежу, стараюсь не думать о стенке. Вообще стараюсь не думать. Потому как ничего не понимаю – ну совсем. Впрочем, если верить деду Ерохе, я не один такой на белом свете. Куда более, чем не один.

Очень хочется последовать совету деда и обождать, пока сверху не спустят информацию в части, нас касающейся. Пусть даже наврут с три короба. Пусть даже это юсеры врать будут. Просто если они насобачились такие стенки на голом месте сооружать… Не фиг об них рогами биться. Разумнее сдаться на милость победителя, сэкономив максимум сил, а потом низвести оккупанта путем выгрызания изнутри. У китайцев, говорят, неоднократно получалось. А русские что, хуже китайцев? Да русские хуже всех! Нас приди и завоюй – все равно получишь… Затяжную нервотрепку, а потом по морде. Хоть у татаромонгол спросите. Час лежу, за Ника переживаю. Два лежу…

– Принимай гостя, Леха. Ствол ему в ухо ткни для солидности.

Я от долгожданного шепота аж подскочил.

– Ну, ты даешь…

Он даже почти не запыхался, Ник. Садится, берет у меня сапоги, начинает обуваться.

«Язык» валяется полутрупом, слабо шевелясь. Упакован в маскхалат, руки связаны за спиной, рот грязным носовым платком заткнут и бинтом перехвачен для надежности.

– Леха, сунь ему берданку в рожу. А то он, кажется, не понимает, до чего все серьезно. Два раза сбежать пытался.

Я зверское лицо сделал и в глаз пленному из «Сайги» прицелился. Реальным таким движением, будто Ник мне что-то ужасное про «языка» сказал и решил я, значит, гада порешить.

Проняло беднягу – всхлипнул и шевелиться перестал.

– Как все смешно и глупо, – Ник шепчет, рассовывая по карманам свои причиндалы. – Я-то, дурень наивный, думал, что люди научатся читать мысли на расстоянии и поражать врага усилием воли. К этому, по идее, все должно идти. Духовную сферу развивать надо, она же у человечества в полной заднице! Такой неисчерпаемый резерв и никак не задействован! Я верил, надеялся… Что уже внуки – пусть не мои, но хотя бы твои, Леха, будут в любви объясняться взглядом, лечить болезни наложением рук и понимать другого, как себя. А эти уроды… Фу! Рабы высоких технологий, мать иху так. Жалко, не вышло его комбез прихватить, не пролез бы через стенку. Там, по-моему, даже ширинка с микролифтом. А электроникой напичкан… И что их охранная система? Те же самые тепловизоры и радары, как у нас. Один-единственный русский мужик в юсеровском маскхалате – и никаких проблем…

– Ник, ты о чем?

– Да о том, что тормоз я и бестолочь. Обрадовался, в войнушку решил поиграть. Идем, Леха. Отконвоируем это чудо к машине, тогда и допросим чуток. Потешим самолюбие. А дальше посмотрим, куда его. На базу, наверное. Там уж, наверное, заждались хоть какого-то результата.

– А… А чего же юсеры по лесу бродят? – шепчу я, совершенно обалдев, в уходящую спину: Ник стволом карабина толкает «языка» перед собой. Пленный испуганно озирается, ствол беспокоит его очень.

– Да похоже, наши с юсерами в этом деле заодно. Видать, обе стороны до того в штаны наклали, что решили вместе бояться. Я тебе не сказал, ты уж извини – показалось мне, будто на посту бойцы не с «М-16», а с русскими «абаканами» стоят. Тогда не поверил, теперь – запросто. Международная кооперация. В свете прогрессивных веяний.

– Может, на пост его и отвести? Два шага ведь. А то чего-то мне тоже… Боязно.

– Этим дристунам, – Ник кивнул в сторону поста. – Во!

И оттопырил средний палец.

– Если хотят, пусть отнимут, понял?

– Так что там было-то, за стенкой? – Я хотел сначала ляпнуть «машина времени?», но удержался. Я Нику верил и не верил. Понимал его слова и не понимал.

Чувствовал, до какой степени он раздосадован, обманувшись в своих ожиданиях. А еще – я ему был очень благодарен за то, что Ник вроде бы не расстраивался из-за пропажи с горизонта юсеров-завоевателей.

Знаете, это ведь не большое удовольствие – обозвав родственника и соседа параноиком, вдруг обнаружить, что он действительно псих, да еще и кровожадный.

– Звездолет там был, Леха. Офигенный.

Ник подумал и добавил:

– Жаль, что ты не видел. Словами не опишешь. Хотя… Теперь у нас есть заложник. Если доведем его в целости, конечно. Так что все может быть. Авось наглядишься вдоволь на дивный агрегат

Еще подумал, вздохнул и сообщил:

– Юсерский…

К машине мы заложника доставили почти без происшествий – только разок пришлось врезать ему прикладом, когда мимо шел вооруженный патруль. Ник с добычей расставаться не желал принципиально, хотелось ему все-таки самую малость в войнушку сыграть, а пленный сообразил, что мы от кого-то таимся, и возжелал этому кому-то сдаться. Ну… Получил. Сам виноват. Мы запихнули страдальца на заднее сиденье «козла», освободили от кляпа и принялись тешить самолюбие.

– Имя! Звание! Должность! – сдержанно рявкнул я.

– Отпустите меня! Пока не поздно! Вас уничтожат! Я ничего не скажу! – взмолился пленник на совершенно испохабленном юсерском наречии – я едва разбирал слова, он сливал концы и начала воедино, как француз, да еще и словно полный рот жвачки набил. Впрочем, он мог быть из какой-нибудь южной провинции.

Ник крепко дал ему в ухо. Даже я услышал звон.

На добавку Ник дал ему в глаз. Смачно. Я на полном серьезе решил, что сейчас увижу, как летят искры.

– Ты это… – пробормотал я в смущении. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– До свадьбы заживет, – обнадежил Ник. – Калечить не буду. Фанеру бы ему пробить – по-нашему, по-солдатски. А ну…

Свободной рукой он заставил пленного сесть прямо и начал бить его кулаком в грудину. С глубокомысленным, немного отстраненным выражением на лице.

Который уже раз в жизни я возблагодарил небеса за то, что Вооруженные силы РФ теперь полностью контрактные. Не хотел бы я научиться так профессионально «фанеру пробивать».

Пленному хватило пяти-шести ударов.

– Кримсон! Стивен Кримсон, сэр! Сержант! Командир отделения биологической защиты!

– Какой-то дохлый у юсеров сержант пошел, – усомнился Ник.

– Да он вроде начхима, – перевел я.

– Начхимы, они, знаешь, разные бывают. А этот так… Бродил, цветочки нюхал. Ладно, спроси, как их сюда угораздило.

Тут Кримсон, видимо, собрался с духом, потому что заартачился и потребовал объяснений – кто мы да откуда. Ник пробил ему фанеру вторично. Фанера едва не затрещала.

Увы, сержант-биолог почти ничего не знал. У корабля разладились какие-то жизненно важные системы «на выходе из прыжка» – я дословно передаю, – и он принужден был немедленно совершить аварийную посадку. Никогда такого раньше не случалось, судно было чрезвычайно надежным. Летел корабль домой. На Землю.

– А откуда вы шли?

– С Новой Англии.

– Хм… Цель рейса? Задача?

Кримсон задумался. Ник пошарил под сиденьем и извлек ржавые пассатижи.

– Доставка вспомогательной энергетической установки для атмосферного генератора, сэр! Послушайте, друзья, отпустите меня! Мы должны взлететь с минуты на минуту!

– Без тебя не улетят.

– Мы военный транспорт! Не гражданский! Вы понимаете?! Ах, вы же ничего не понимаете… Как… Как это случилось с нами? За что?! Отпустите меня, пожалуйста!

И тут сержант Кримсон расплакался.

– Не переживай. – Ник похлопал сержанта по плечу, тот от ласки вяло увернулся.

– Отпустите меня! Ради всего, что для вас свято! Еще остался шанс… Совсем немного времени…

– Мы думаем, – обнадежил я сержанта.

– Какой сейчас год?.. – прорвалось сквозь рыдания.

– Девятнадцатый.

– О… О-о-ууу…

– Слушай, Ник. Давай закруглять эту трагедию Шекспира. Мы не сможем от парня ничего добиться – я не понимаю толком, какие задавать вопросы. И… Ты погляди, как его ломает. Мне, например, противно и стыдно. А тебе?

– Спроси, какой год у них! И как там Россия, спроси! Это же главное! Это…

И тут у Ника знакомо шевельнулись уши.

– В «собачник» его, живо! И к нашим!

Когда мы запихнули беднягу Кримсона в кормовой отсек «козла», вертолет был уже совсем близко. Тот вертолет. Чоппер.

– Раша! Раша! – успел Ник проорать Кримсону, волоча его к задней двери. – Как там Раша?!

– Фа-ак… Ю-у… Ба-ас-тард… – проныл Кримсон в ответ.

«Козел» натуральным козлом скакнул из ельника – я наступил на педаль от всего сердца.

Вертолет ходил над нами. Деревья мешали ему сесть, но зрение у него было, похоже, орлиное.

– Выпустим! – крикнул я. – Пусть вернется к своим! А то хреново все это кончится!

– Нельзя! Я сам хочу! Но нельзя! Такой подарок Родине! Кто мы будем, если отпустим его?!

– Ник, ты сумасшедший!

– Леха, это долг! Сержант поможет нам изменить мир! В лучшую сторону! Да, он мало знает! Но для нас – много!

Я чуть не врезался в сосну. Просека была настолько узкой, что даже малейший занос погубил бы нас. Больше всего наше передвижение напоминало бобслей. С учетом того, что бобслеисты трассу знают досконально, а я – ни ухом ни рылом. Но мы двигались очень быстро. Отчаянно козля. В эту несгибаемую тачку нужно погрузить где-то полтонны, лишь тогда подвеска сожмется, и «козел» станет комфортен.

Кримсону в «собачнике» весело, наверное, было.

И тут вертолет пальнул.

Машину здорово тряхнуло, в лесу на мгновение стало очень светло.

Я рискнул оторвать от дороги один глаз и в зеркале обнаружил стену огня.

– Сэйв ми! – заорал сержант.

– Шат ап!

– Сэйв ми, рашенз!

Я опять чуть не влетел в дерево.

– Ты хочешь, чтобы мы – МЫ?! – спасли тебя?!

– Вы убили меня! Убили! Теперь спасите! Умоляю!

– С ума сошел от страха, – заключил Ник.

Вертолет пальнул снова, опять нам под хвост, на этот раз попав заметно ближе.

– Сколько до базы, Ник?!

– Таким ходом еще пару минут! Я уже просвет вижу! Как тут включить мигалки и сирену?!

– Да хрен его знает!

Ник зашарил по центральной консоли. Машину бросало, тыкать пальцами в кнопки было трудно.

Вертолет болтался где-то сверху, действуя на нервы. Интересно – он ужасно раздражал, но не пугал. В тот момент мне не было страшно вовсе. Я просто выполнял задачу: как можно быстрее доехать до своих и не разбиться. Скорость реальная была километров полета, не больше, но в узкой щели воспринималась на все сто.

– Чего он перед нами не жахнет?! – озадачился Ник.

– Я, кажется, знаю, чего! Урод! Скотина! Вонючий параноик!

Страшно завывая сиреной и весело мигая лампочками – Ник таки нашарил кнопку, – мы выскочили на расчищенный участок и закозлили по кочковатому полю. В сотне-другой метров впереди из лесу выходила дугой подъездная дорога базы и зеленели железные ворота с красными звездами. Мне даже не надо было к ним сворачивать – значит, разгона хватило бы вполне. Я собирался протаранить ворота и, петляя, укрыться за строениями базы. Пусть вертолет хоть все тут расстреляет, а я от него как заяц – финтами. На базе должны быть средства ПВО. И вообще, здесь живут военные, это их профессия – убивать и погибать.

Я не хотел ни того ни другого.

Помню, как сейчас, эту картинку – я будто сфотографировал базу. Поднимающийся из-за домов вертолет. Наш, родной, такой хищный, прямо летучий крокодил, машина огневой поддержки. Перекошенные физиономии, прилипшие к окнам в будке КПП. Рядом два «Хаммера» – ага, много тут на них наездишь, по лесу-то – и застывшие в опупении юсеры числом особей с десяток. Получайте, гости дорогие, русский сувенир…

Ворота были совсем рядом, я крикнул: «Держись!»

И тут вертолет попал нам в корму

Он именно туда с самого начала целился.

* * *

Щербак и Жуков стоимость павшего смертью храбрых «козла» выплатили в троекратном размере, после чего их из милиции уволили к чертовой матери за халатность.

Фээсбэшника Бруховца к той же матери уволили за потерю бдительности. Чуть ли не на следующий день близнецы встретили убитого горем чекиста в ресторане, взяли под руки, отвели в сортир и начали топить – сами догадываетесь где. Как я и думал, это Бруховец капнул милицейскому начальству, что братцы запустили дела в Красной Сыти, – вот их и понесло исполнять служебные обязанности в неудачный момент. Похлебав водички, Бруховец ожил, вырвался и, в свою очередь, прилично навалял близнецам. Всех троих повязали и упекли на пятнадцать суток.

Не знаю, за что именно, но, говорят, разжаловали и уволили командира ракетчиков.

Цепная реакция и до Красной Сыти докатилась – наши председателя сменили. Хотели еще народного депутата отозвать, да не нашли его. По сей день, наверное, лежит в ванне и из горла пьет. Аж завидно.

Никанор домой вернулся только года через два с лишним. Не думаю, что его столько времени спецслужбы допрашивали. Зато слухом земля полнилась, что папаня мой пообещал ему пулю в лоб. Правда, дед Ероха поправил: лучше в глаз – он же снимет с племянничка шкуру и набьет отличное чучело. По такому случаю тряхнет стариной. Я, честно говоря, призадумался над этим заявлением: что именно дед имел в виду?

Конечно, Ника когда увидели, пальцем не тронули. Ограничились всеобщим игнорированием. На него смотреть-то больно теперь. Меня в основном поломало, а его больше контузило.

Мама постарела заметно. Отец сильно пьет. Отношения у них совершенно расклеились.

Мне осталось две операции, и тогда я буду нормально ходить. Это еще два года на костылях. Оплачивает лечение АО «Красная Сыть», попросту говоря – все село вскладчину. Платит, как я понимаю, охотно.

Благодарная Родина взяла с меня подписку о неразглашении государственной тайны, а взамен дала скромную пенсию по инвалидности.

Наверное, так мне и надо.

Мама вспоминает, что первое время я во сне разговаривал по-английски с каким-то Стивеном. Потом это прошло.

* * *

Значит, при выходе из прыжка у них случилась авария. На самом-то деле, я думаю, отказ систем был только следствием. Что-то произошло со временем и пространством, когда они прыгали, – и корабль пострадал. Так или иначе, но они прилетели домой. Подали сигнал бедствия и пошли на аварийную посадку – уж на кого Бог уронит.

Довольно скоро они сообразили, что попали малость не туда домой. Вернее, как раз туда, но не тогда. Мне трудно представить себе их ужас. А может, ужаса особого и не было. Хотя бы потому, что военные, как я теперь понимаю, запрограммированы сначала изо всех сил выкручиваться, использовать малейший шанс любой ценой, а потом уже, когда спасутся, переживать.

Вероятно, они пошли по схеме, определяющей порядок действий при аварии на враждебной территории. Или потенциально враждебной. Постарались по максимуму задействовать преимущество отдаленного глухого района. Закрылись стеной, блокировали передачу любого сигнала электрической природы (дабы аборигены не смогли донести о происшествии), занялись починкой. Чтобы взлететь и, мне так кажется, опять прыгнуть. Назад, к неведомой Новой Англии? Видимо, да. И снова вперед, домой. А что им оставалось? Только попробовать воспроизвести ситуацию.

Конечно, их посадку засекли. И зря они гоняли над лесом свой вертолет. Чего хотели – осмотреться? А почему нет? Они были уверены в своем технологическом преимуществе над нами, дикарями. Им не пришел на ум апокалиптический образ русского мужика в юсерском маскхалате, с веревкой и без сапог

Но и мы, в ответ, напрягли их, конечно, здорово. Больше, чем следовало бы. Хотя они же не спросили: чего это там у вас летит по небу большое и страшное, в количестве безумном, и садится в городе, до которого рукой подать. Не бомбить ли оно нас собирается? А то мы бы честно ответили – дон'т ворри, гайз, оно вас не бомбить, а изучать намерено. Они привезли в город тучу разного начальства, и специалистов в ассортименте, и военных без числа, включая соотечественников ваших две роты спецназа. При поддержке ребе Менахема Гибеля, чтоб он был здоров.

Еще им не повезло с очагами цивилизации поблизости – очень секретной военной базой и деревенькой Большие Пырки.

И конкретно с Никанором – совсем никому не повезло. Но дядя Ник, он в данном случае проходит, скорее, по графе «стихийные бедствия». И я его, в принципе, даже простил. В том принципе, что не желаю ему немедленной мучительной смерти. Ну его к черту, и Бог ему судья.

И всех нас. И всем нам. Когда я вспоминаю, как активно и почти что радостно – в едином порыве, хе-хе – Красная Сыть готовилась воевать… И когда свои эмоции тех дней освежаю в памяти – оторопь берет. И комком подкатывает к горлу страшное предположение. А не мы ли сами притянули себе на голову беду? Целый месяц отрезанное от жизни село набухало, как нарыв, в котором гноилась обида на цивилизованный мир и разные подавленные страхи. И будто нарочно рядышком Ник со своим душевным заболеванием бродит, а паранойя – штука вирусная, в свое время один-единственный Сталин ею полстраны заразил… И, короче, гноилось оно, нарывало, коллективное бессознательное, а потом собралось воедино да ка-ак шарахнуло по небу… А там, километров за полмиллиона и лет через двести-триста, звездолетик пролетал… А?

В точности как Ник мечтал – усилием воли поражать врагов. При отсутствии врага поблизости – достанем хоть из грядущего. Не впервой.

Мне даже не стыдно, если это так и вышло. Только больно. Очень.

А с сержантом Кримсоном, в общем, логично поступили. Единицей пожертвовали во имя будущего целого мира – такого, в каком жили. Значит, оно им нравилось, это будущее и этот мир. Убили парня со смешным, немного детским лицом человека, который всегда хорошо питался и не знал, похоже, ни одного из известных нам страхов, кроме страха гибели. Он и вел себя будто отважный, но очень маленький пацаненок…

Действительно, не оставлять же неотесанным агрессивным дикарям такого гостя из будущего. Который знает мало, но дикарям и того – по уши.

Или не дикарям? Может… Русским?

Впрочем, уж на это мне точно наплевать. Меня волнует совсем другое.

Проклятый чоппер дважды мазал, потому что целился в Кримсона. Только в него. Потом он изящно и без жертв отбился от нашего вертолета, просто двигатель ему попортил слегка и нырнул за стенку – там на миг открылась дыра. А через несколько минут стенка пропала, корабль взлетел, и больше его никто не видел.

Они не смогли защитить своего, не рискнули вступить с нами в прямую драку, чтобы вернуть его, и тогда просто убили. Они сработали чисто – ни один из наших не умер. Чисто и холодно. Такие вот щепетильные ребята. Не то что мы, уроды безответственные – простой душевный парень Леха и его дядя, тихий параноик Никанор.

Знаете, я хочу верить, что они все погибли при очередном прыжке.

Или сидят где-нибудь на Новой Англии нашего, девятнадцатого, года, на которую еще не ступала нога человека. И горючего для следующего прыжка нету. Значит, сидят они там, за изучением Устава и строевой подготовкой коротают дни свои… Кукуют, так сказать. Пусть им воздуха надолго хватит.

Я был бы счастлив знать это наверняка.


2001, 2002

## Послесловие

Рассказ «Параноик Никанор» начинался как чистой воды литературное хулиганство, глумление и издевательство. Был написан где-то наполовину и брошен. А когда я сел его «добивать», он буквально вывернулся наизнанку. Сам. До середины рассказ делался почти год, все остальное нарисовалось за сутки, без какого-либо плана, бац – и готово. Кое-кто отмечает, что в «Параноике» заметен некоторый дисбаланс, теперь вы знаете, откуда он взялся. Устранить его уже не представляется возможным. Да и не надо. Текст «пошел в народ».

Обиженных на него тьма, от Москвы до Иерусалима.

Чего они там разглядели, чтобы так беситься, ума не приложу. Обычная история про то, какие мы есть. Хорошие, в принципе, люди.

Меня тут спросили, как бы я сам охарактеризовал свою текущую работу, и я вдруг ляпнул, что занимаюсь по жизни «оборонной фантастикой». Пытаюсь доходчиво объяснить читателю, что главный враг каждого человека сидит внутри него. И что по той же причине у русских нет опаснее противников, чем сами русские. Вот, наверное, про это и получился «Никанор».

Был вопрос, почему упоминающиеся в тексте братья-близнецы Щербак и Жуков носят разные фамилии. Подозреваю, что они когда-то всерьез поссорились, а затем помирились, вот и все. Дальше в одном из послесловий будет момент… Ну, сами там посмотрите. Вдруг заметите.

«Параноик Никанор» впервые опубликован в журнале «Если», № 11, 2002. Пока что рассказ взял три премии – «Сигма-Ф-2003» (ежегодный приз по итогам голосования читателей журнала «Если»), «Интер-пресскон-2003» на конференции «Интерпресскон» и премию критиков-фантастоведов «Филигрань-2003».

Думаю, там еще накапает.