# День вампира (сборник)

Олег Игоревич Дивов

День Вампира – праздник тех, кто видит все краски мира, слышит все звуки, знает все тайны. Избранным дана огромная сила и неограниченная власть. Избранным доступны утонченные наслаждения, какие и не представит себе обычный человек. Стань избранным, попробуй сам. А потом сдохни, чем раньше, тем лучше. Лучше для тебя. День Вампира – рабочая смена тех, кто идет по кровавому следу. Никакой романтики: вместо меча – топор, вместо магии – крепкое слово, и еще страх, страх на каждом шагу. И вопрос, на который мучительно трудно ответить: зачем это все? Насколько проще сдаться. Насколько легче плыть по течению и верить, что все нормально. А когда мир рухнет, выживут другие, не такие, как ты, – молодые и сильные. Выживут и будут заново искать смысл жизни. И, кажется, найдут его в дружбе и любви. А иначе зачем это все?

© Дивов О., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

## Ночной смотрящий

### Часть первая. Поймать зверя

#### Глава 1

Рейсовый автобус до Зашишевья отменили еще зимой. И летом маршрут не восстановили.

– А незачем, – объяснил Лузгину милиционер на вокзальной площади, немолодой и заметно поддатый сержант. – Вы-то чего там забыли? Кстати… Можно документики ваши?

Лузгин секунду помедлил и вытащил паспорт.

– И на ружье попрошу.

– Вот, пожалуйста.

Сержант раскрыл паспорт и глубокомысленно изрек:

– Ага!

– Да-да, я тут родился. У меня в Зашишевье дом. Бабушкин еще. Приезжаю иногда отдохнуть и на утку сходить.

– На утку сходить… – эхом повторил сержант.

– Поохотиться, – на всякий случай уточнил Лузгин.

– Рановато вы. До сезона еще месяца полтора, если не два.

– А я и не тороплюсь.

Сержант оглядел Лузгина с ног до головы, будто оценивая, из торопливых тот или нет.

– Говорят, хреновая в тех местах охота стала, – бросил он, снова утыкаясь в документы.

– Это кто говорит? – хмыкнул Лузгин.

– Да все говорят. Утка теперь больше на Голубых Озерах. А под Зашишевьем ни утки, ни зверя нет. Утиные гнезда паводком затопило по весне. А зверя волки, наверное, заели. Волки там шалят, знаете?

– Ну, это зимой…

– И летом тоже.

– Летом? – изумился Лузгин. – Волки?

– Так глухомань же, чего бы и не пошалить. Вот туда даже автобуса нет. Потому что незачем. Сколько там дворов-то жилых?

– Ну-у… В том году я не был, не получилось. А в позатом десятка три.

– Загибается ваше Зашишевье, – сказал милиционер, возвращая Лузгину документы. – И если б только оно. Всё просрали москвичи-демократы. Пидоры.

Лузгин несколько раз крепко моргнул.

– Да, тут еще собаки бешеные в пригороде бегают, – продолжал сержант. – В пригороде и в старой промзоне, там вообще целые стаи. Мы всех предупреждаем, вы осторожнее. Второе лето подряд такое безобразие. Их лисы бешеные кусают, собаки людей кусают, люди бесятся и тоже кусаются…

Лузгин надолго зажмурился.

– Как добираться-то в Зашишевье думаете? Не повезет ведь никто. И попутки в ту сторону не дождешься. Разве какой зашишевский в город выбрался – доски вроде они возят, так его еще найти. А полсотни верст пехом… Может, ну на фиг? Честное слово, ехали б вы, скажем, на Голубые Озера.

– Я на родину и пехом могу, – хмуро пообещал Лузгин.

– К ночи-то не успеете, – сказал сержант. С непонятным каким-то значением сказал: – У вас хоть патроны нормальные есть? Что на утку – пятерка, четверка от силы…

– Три ноля вам хватит? – Лузгин начал злиться.

– Мне-то хватит, – ухмыльнулся сержант. – А там – кто его знает… Ладно, счастливого пути.

Привязчивый милиционер козырнул и ушел по своим делам. Лузгин, чертыхаясь под нос, двинулся к заметной издали группе привокзальных извозчиков.

Те его разве что на хер не послали.

– Триста, – объявил Лузгин внушительную по здешним меркам сумму.

– Долларов? Или этих… Йеврей? – рассмеялись ему в лицо.

– В чем дело-то, мужики? – попытался втереться в доверие Лузгин.

– Да ни в чем. Просто не ездим мы туда. И никто не поедет.

– Почему?! Вы еще скажите, там волки!

– Какие, в жопу, волки…

– А что тогда?!

– Слушай, друг, отстань, а? Сказано тебе – на Зашишевье не ездим. Дорога херовая.

Лузгин оглядел потрепанные машины извозчиков и скривился.

– Думаете, я не знаю, по каким вы дорогам на «Жигулях» рассекаете? Да там не всякий грузовик пройдет!

– А на Зашишевье – херовая.

Лузгин демонстративно сплюнул и зашагал прочь.

– Эй, москвич! – крикнули ему в спину. – Вон, гляди, дедушка подвалил. Ты с ним попробуй. Дедушка у нас отмор тот еще. Он тебя не только в Зашишевье, он хоть прямо в само Филино отвезет!

И извозчики хором заржали, будто сказано было что-то очень смешное.

Дедушка оказался и вправду дедушкой. При ржавом насквозь «Запорожце».

– В Зашишевье не повезу, ты понял, – твердо заявил он. – А вот до зашишевской повертки…

– Хоть туда! – взмолился Лузгин, втайне надеясь по пути уговорить деда проехать дальше. От поворота с асфальта до деревни оставалось еще верных двадцать километров по грейдеру через лес.

– Двести рублей.

– Легко, – бросил Лузгин, ныряя в машину.

* * *

Уже за городом дед спросил:

– По делам или как?

– В отпуск.

– А-а… – протянул дед и отгородился от пассажира такой стеной, что Лузгин ее почти физически почувствовал.

– Я сам вообще-то местный, – сказал Лузгин. – Из города. Просто родители в Москву перебрались, когда я школу заканчивал. А в Зашишевье бабушка моя жила, дом от нее остался. Почти каждое лето приезжаю.

– А-а… – повторил дед, но стал вроде бы поближе.

– Вот поживу спокойно месячишко-другой, а там сезон откроется, уток постреляю…

– Охотник, значит? – хмыкнул дед. – А я думал, зачем ружье, ты понял. Думал, по делу. Поживешь ты в Зашишевье, как же… спокойно.

– По делу?.. – переспросил Лузгин.

– В том году-то не приезжал ты, – сказал дед.

– Да, не приезжал. С работой закрутился. А вы…

– Возил я туда в том году. Тоже вроде тебя – москвичей. Один я возил, другие зассали, ты понял. Двоих возил с ружьями. А тебя не было.

– Да, меня не было. Правда, я на машине обычно. А что эти двое?..

– Говорю – москвичи, – объяснил дед и умолк.

Лузгин вздохнул. Он слишком хорошо знал местных, чтобы надеяться теперь хоть на обрывочную информацию. Здесь умели великолепно сплетничать, но если по какой-то причине образовывался заговор молчания… Сицилия с ее знаменитой «омертой» могла идти далеко и надолго. Одна радость – в Зашишевье ему, как своему в доску, конечно же, все объяснят.

Вот только добраться бы туда.

Дед гнал, «Запорожец» неприятно плавал по дороге. Под колеса летел щербатый кривой асфальт. Лузгин увидел знакомый столб и приготовился не пугаться. Неподалеку затаилась подленькая незаметная промоина, на которой внезапно теряли управление и резко дергали вправо передним мостом все без исключения автомобили, невзирая на марку и тип привода.

Машина опасно вильнула. Лузгин испугался.

– Вот блядство, ты понял, – произнес дед лениво.

– Хреновая дорога, – поддержал тему Лузгин.

– Дорога нормальная. Гонять не надо.

– Не бывает на нормальной дороге поворотов с обратным профилем, – фыркнул Лузгин. – Таких, чтобы машина на отрыв шла. А эта вмятина? Главное, ее не видно совсем, а тачка обязательно вильнет. Сама. И любая. Я тут на разных ездил. Пару раз с перепугу чуть в канаву не улетел.

– А сейчас чего пешком?

– Машину жене оставил.

– Потом жена приедет?

– Не приедет, – отрезал Лузгин.

– Ты попусту не огрызайся, парень, – сказал дед строго. – Человека не сразу видно, ты понял. А я тебе добра желаю. Ты вроде нормальный.

– Вроде, – согласился Лузгин.

– В городе люди пропадают, ты понял.

– Они везде пропадают, – заметил Лузгин осторожно. – По России до ста тысяч в год пропавших без вести.

– Ско-олько?! – недоверчиво протянул дед.

– Официально шестьдесят-семьдесят тысяч. Ну, сами догадываетесь, как занижены официальные цифры…

– Ты-то откуда знаешь?

– Слышал где-то.

– Это у вас в Москве говорят?

– Говорят.

– Да-а, однако… Ну, у нас-то немного пропадает, конечно. И так, шелупонь разная – бомжи, пьянь, тюремщики. Но мы же их знаем всех – а они пропадают, ты понял. А бывает, и приличные люди. У меня сосед через два дома – ушел по весне, и с концами. Потом рыбаки тоже. Прошлым летом. Уехали впятером как раз в эту сторону. Грузовик-то нашли, ты понял. Москвичей тех, что я отвез, вообще с милицией искали. Неделю искали, ты понял. Меня на допрос таскали, а я что? Я – до повёртки, дальше ни-ни. Тогда уже пастуха с подпаском заели где-то там, дальше, за Горелым Бором.

– Не похоже на волков… – пробормотал Лузгин.

– Какие волки, мил человек? Волки! Двоих мужиков заели, коров не тронули – ничего себе волки, ты понял! А в городе? В городе что, тоже волки шуруют? Менты все прошлое лето собак бродячих отстреливали. Как бы они вроде людей грызли. Ну, отстреляли. А этим летом та же херня. Бешеные собаки, ты понял. Ага, так мы и поверили. Не знаю, что там у вас в Москве на этот счет говорят…

– В Москве я ничего подобного не слышал.

– И про новое бешенство?

– Не-ет…

– Люди кусаться начинают, – сообщил дед, заметно понизив голос, насколько позволили дребезг и пуканье «Запорожца».

– Ах да, – вспомнил Лузгин. – Мне на вокзале мент говорил.

– Тебе мент сказал, а я своими глазами видел.

– Чего?! – подыграл Лузгин, в свою очередь понижая голос.

– Не чего, а кого. Бешеных, – важно заявил дед.

– И много?

– Не веришь, да? Много не много, а парочку видел. Рожи белые, пасть в кровище, глаза выпучены… А я на рыбалку двинул затемно и по дороге их чуть не сбил, ты понял. На выезде из города, вот где промзона начинается – ну, знаешь. Хорошо, ночь лунная была, у меня фары-то не особо того. Гляжу – идут двое мне навстречу, шатаются, как пьяные, не видят ни хрена. Страшные, оборванные все, у девки сиськи наружу…

Тут дед надолго замолчал.

– А может, и правильно, что не веришь, ты понял, – сказал он наконец. – Сам не верю. Я тогда дальше-то еду, думаю, не перекреститься ли, ни хрена себе рыбалка начинается, и вижу – собака! Здоровая, черная. По обочине чешет в ту же сторону. Метров за триста позади от тех. А за собакой еще чуть позади мужик. В черном плаще длинном, до самой земли, ты понял. С капюшоном. Смотрю – коса есть, нет? Вроде нет у него косы. Тут уж и вправду перекрестился. А все одно клева не было вообще, ты понял.

Лузгин ошарашенно молчал.

– Погнали, называется, советскую власть, – сообщил дед. – Надоела она им, ты понял. Мне она тоже, прямо скажем, не особо нравилась. Но при советской власти не было такого. На днях, я слышал, опять бабу загрызли под Филином. Вторую уже. Ты это, через Филино напрямик не ходи, ты понял, в обход бери вдоль озера, по старой дороге. Там мужики любого чужого застрелят на хер без разговоров. Знают тебя в Филино? А все равно не ходи, они же киряют вчерную. Раньше по безделью, теперь от испуга. С залитых глаз точно завалят…

Лузгин смотрел на дорогу и мучительно соображал. Может быть, впервые в жизни он не знал, что спросить. А ведь с детства был любопытен, недаром работу выбрал – сплошные расспросы и поиск истины.

– Собаки бешеные! – сказал дед с выражением. – Допустим, с собак все началось, я не возражаю, ты понял. Но дальше одними собаками не обошлось. Хотя ты и собак тоже бойся. Ты как лесом пойдешь, всего бойся. В городе вроде ясно, кого бояться. А в лесу какое говно лазает, не разбери-поймешь. Второе лето хер знает что творится. Раньше хоть понятно было, куда жаловаться…

«Запорожец» сбавил ход. Слева впереди, в плотной стене леса, виднелась рваная прореха. А справа – покосившийся указатель: «На Зашишевье», облезлый и в дырках от сквозной ржавчины. Надпись читалась с трудом.

– Дальше не повезу, даже не надейся, – сказал дед, притормаживая.

Лузгин глядел налево. Еще позапрошлым летом в глубь леса уходил вполне приличный укатанный грейдер, по нему можно было гнать и под сотню, если машину совсем не жалко. Ну, дорога осталась дорогой. Только крайне запущенной, с осыпавшимися, заросшими травой обочинами и заметной грузовой колеей посередине.

– Не надеюсь, – вздохнул Лузгин, протягивая деньги.

– Ружье собери и заряди, – распорядился дед. – Картечью. А лучше пулей, ты понял.

– Хватит меня запугивать, – попросил Лузгин, выбираясь из машины. – Я и так уже едва дышу.

– Живее будешь, – дед откинул спинку правого сиденья, помогая Лузгину достать рюкзак и чехол с ружьем. – Да, это… Привет Ерёме от меня, ты понял. Скажи, зимой приеду на мормышку ловить.

– А зимой что, в Зашишевье не страшно?

– Зимой тут везде глухо, – сказал дед. – Как в танке.

И сам захлопнул дверь, отгораживаясь от Лузгина уже окончательно.

– Вас зовут-то как? – спросил Лузгин, но дед уже разворачивал дребезжащий «Запорожец».

– Никак, – понял Лузгин.

* * *

Для начала он помочился на обочину. Потом закурил сигарету и поглядел на часы. Полдень. Если ничего страшного не произойдет, к Зашишевью можно выйти около шестнадцати. Лузгин вытащил из чехла помповую гладкостволку и ловко собрал ее на весу. Присел в задумчивости над рюкзаком. Боеприпасы он упаковывал бессистемно, не глядя, и в каком углу рюкзака затерялась коробка с двадцатью патронами, снаряженными дробью «три ноля», никак не мог вспомнить.

– Бред, – сказал Лузгин, вскрывая клапан.

– Паранойя, – добавил он заметно громче через минуту-другую.

– И всё-таки! – провозгласил он в полный голос еще несколькими минутами позже, заряжая подствольный магазин.

За все это время по асфальту не проехало ни одной машины.

Лузгин передернул затвор, щелкнул предохранителем и дозарядил ружье еще одним патроном.

Он в общем-то не чувствовал страха. Но Лузгин прекрасно знал, что местные не боятся ни волков, ни медведей, ни бешеных собак, ни белой горячки. Этого добра в округе испокон веку было хоть задом ешь. Местные опасались только милиции, да и то по причинам отнюдь не метафизического, а самого что ни на есть материального свойства. В приснопамятные советские времена народ постоянно что-то воровал – не от хорошей жизни, конечно, – и до сих пор сохранил перед людьми в погонах атавистический ужас. Да и милиция тут всегда была насквозь коррумпированная, эдакая сама себе мафия, и кого угодно могла посадить за что угодно или вовсе ни за что.

Короче говоря, если местные вздумали чего-то всерьез бояться, значит, оно пострашнее милиции будет. Выходит, и самому немного поберечься не зазорно.

С этими невеселыми мыслями Лузгин навьючил на себя рюкзак, приспособил ружье на одно плечо и зашагал по грейдеру, держась самой его середины.

Через два часа, обходя берегом озера потенциально опасное для жизни село Филино, он наткнулся на бешеную собаку.

Небольшого роста черная с рыжим псина, некогда лохматая, а теперь облезлая, трусила Лузгину навстречу по узкой тропинке.

Запаленное дыхание и вся морда в пене.

Лузгин сполз с тропинки задом, выставив перед собой ружье.

Собака покосилась на человека мутным заплывшим глазом и, хрипя, будто загнанная лошадь, пробежала мимо.

– С-с-сука! – прошипел Лузгин ей вслед, защелкивая предохранитель.

Хвост удаляющейся собаки весело торчал вверх.

Лузгин сам уже шел в одной рубашке и все равно потел. А каково было по жаре псу, хоть и облезлому… Тут не то что вспенишься – закипишь.

– Бля! – выдохнул Лузгин, доставая трясущейся рукой сигареты и ощущая всем телом, как бешено колотится сердце.

Больше он до самого Зашишевья никого не встретил.

* * *

К концу дороги Лузгин совершенно запарился и похудел минимум на килограмм. Можно было, конечно, по пути окунуться в три озера и две речки, но не терпелось поскорее добраться до места и выяснить, что за аномалия там приключилась. Большое и удивительно чистое Шишево, вдоль которого село лежало, и то Лузгина не соблазнило – он наспех голову в воду окунул с мостков да шею намочил. В это озеро не хотелось нырять. Отсюда слышно было: ой, нехорошо на берегу.

Ничего слышно не было.

В нормальном состоянии даже такое умирающее село, как Зашишевье, производило довольно много шума. Причем не городского, сливающегося в гул, а типично деревенского, состоящего из множества самостоятельных и информативных шумов. Вот лесопилка гудит, вот трактор везет с поля сено, а кто-то в город на грузовике двинул, а там баба матом кроет сволочь пьяную свою… Да и псина какая нет-нет, а гавкнет.

Нынче село то ли вымерло, то ли затаилось.

Лузгин на Зашишевье вышел с юга. Не удержался, срезал угол по лесным тропинкам. Половиной мозга понимая: ох нарывается – а другой твердо зная, что в жару никакое лесное чудовище на охоту не ходит, оно под корягой прячется и тяжело дышит. И действительно, никто его не загрыз и не испугал. То есть, вздумай Лузгин испугаться, он бы повод нашел, но после встречи со взмыленной собакой ему основательно полегчало. Вспомнил, как велики глаза у страха. И еще – что местный народ сметливый, но малограмотный.

Увидел кто-то мельком что-то. Принял его за черт знает что. Обозвал непонятно как. И пошел на всю округу байки травить, знай ему наливай. Включается испорченный телефон – кстати, здесь и настоящий-то телефон постоянно сбоит… «Кстати!» Лузгин, неловко извернувшись, сунул руку в боковой карман рюкзака и вытащил мобилу. Нет контакта с сетью. Последний сотовый ретранслятор стоял в городе.

Да и зачем тут ретранслятор? В Зашишевье магазина-то нет уже десятый год. Спасибо, электричество есть.

Итак, Лузгин пришел с юга, и теперь в село входил не с «парадного» края, а по узкой боковой улочке. И сразу же заметил, как прибавилось брошенных домов. Этот конец Зашишевья действительно вымер. Но дальше-то что?

Будто желая поддержать Лузгина, вдалеке замычала корова. Он прибавил шаг, обогнул угол и остановился, с облегчением переводя дух.

В селе жили люди. Они даже занимались делом. Братья Яшины, непохожие близнецы, крепкие шестидесятилетние дядьки-пенсионеры, напряженно трудились. Старший, Витя-электрик, висел на высоком столбе, обхватив его «кошками», и ковырялся в телефонном коммутаторе. Младший, Юра-плотник, сидел у подножия столба и пил водку, заедая ее копченой рыбой. Вите как раз захотелось добавить, но слезать, видимо, было лень – он опустил вниз полевую сумку на длинном ремне, а Юра аккуратно вставил в нее стакан, накрыв его бутербродом с рыбой.

– Ну, братка! – сказал Витя, откидываясь назад, чтобы удобнее было опрокинуть дозу – насколько позволял страховочный пояс, обвивавший столб.

– Ну, братка! – ответил Юра.

Они дружно выпили, причем Юра как раз увидел Лузгина и сделал поверх стакана большие глаза.

Витя у себя наверху закусывал.

– Слушай, Андрюха приехавши! – сообщил Юра хрипло.

– Где? – Витя принялся опасно вертеться на столбе. – О! Андрюха! Етить твою! Приехавши!

– Не приехавши, а пришодце, – поправил Лузгин. – Здорово, отцы.

– Здорово! А чего, где машина-то?

– Маринке оставил.

– Присаживайся. Братка, ну его на хер, слезай давай. Слушай, а Маринка приедет?

– Не приедет, – коротко ответил Лузгин, сбрасывая рюкзак.

– Во как… – сказал Юра понимающе. – Ну, выпей.

Витя спустился вниз, звякая «кошками», подошел к Лузгину и сунул ему мозолистую руку.

– Опять вырос, – оценил он. – И куда вы растете!

– Да куда мне расти, тридцать лет уже. Все ты шутишь, дядь Вить.

– Ско-олько?

– Тридцать.

– Это сколько же мне тогда?!

– Слушай, ты посуду давай, – напомнил Юра.

– На.

– Ну… Вот. Держи, Андрюха. С приездом.

– С приездом, – согласился Лузгин, опасливо заглядывая в стакан и заранее передергиваясь. Этикетка на водочной бутылке внушала сомнение даже издали, а уж вблизи… И налили ему сто граммов верных. Здесь по-другому не умели наливать. Не понимали, зачем. И вправду зачем, смысла ведь никакого. Пить надо, чтобы выпить.

Водка оказалась мерзкая, да еще и теплая. Наверное, поэтому она тут же, ударом, треснула в голову. Лузгин присел на траву и достал сигареты.

– Вы сейчас курите? – спросил он. Близнецы лет пять назад на спор вместе бросили курить. Кто первый закурит, с того ящик.

– Не-а, – мотнул головой Юра. – Этот-то смолит втихаря, я подозреваю…

– Чего-о?

– Молчу. Слушай, Андрюха, ты рыбки попробуй. Отличная рыбка.

Лузгин попробовал. Рыбу есть было можно, ее почти докоптили.

– Хорошая, – кивнул он. – Сами… настреляли?

Прислоненную к забору двустволку Лузгин сразу заметил, просто не знал, как о ней спросить.

Братья переглянулись.

– Слушай, а давай еще по одной, – предложил Юра. – Там и осталось-то всего ничего.

– Да мне же идти дом открывать. Мести, вытряхивать, мыть, воду таскать – возни на три часа… Может, вечером?

– Вечером не до того будет, – сказал Витя. – Давай сейчас. Да чего ты смотришь на нее? Хорошее вино.

Лузгин с трудом отвел взгляд от бутылки, закурил и кивнул.

На этот раз ему перепало чуть меньше, и по голове стукнуло не так сильно. Подзатыльничек, не больше.

– Хорошее вино, – повторил Витя. – Эх… Ладно, полезу доделывать.

Он зашагал к столбу.

– Что с телефоном? – спросил Лузгин.

– А-а, с ним всегда чего-нибудь. Трещать начал. Плохо слышно.

– А вечером что намечается?

Витя, уже закинувший одну ногу на столб и впившийся в дерево стальными когтями, оглянулся.

– Часиков в десять подходи на Кресты, – сказал он. – Поговорим. Там все будут, и ты приходи.

– С ружьем?

– А как же. Пули есть у тебя?

– Крупная дробь. Три ноля. Почти картечь.

– Ну, не знаю. Ты сначала тогда ко мне зайди, я тебе с пулями дам, у тебя же двенадцатый калибр?

– На кого охота-то?

– А х…й его знает, – очень честным голосом ответил Витя, карабкаясь на столб.

Лузгин в упор посмотрел на Юру. Тот сделал неопределенное движение носом.

– Слушай, ты откуда пешком-то? – спросил он.

– С повертки. Филино обогнул – водила посоветовал, который меня вез.

– Слышь, Витя? Ему водила посоветовавши Филино обойти.

– Какой еще водила?

– Который Андрюху до повертки везши. Вот гондоны ведь городские!

– Сучье, – поддержал Витя, заново пристегиваясь страховкой к столбу. – Андрюха, они тебе про собак бешеных не говоривши?

– Рассказывали. Мент на вокзале. Но этот, который вез меня…

– Вот гондоны рваные, етить твою!

– … он сказал, что дело не в собаках.

– Ага! – обрадовался Юра. – Слушай, люди у них кусаются! Да?!

Лузгин выставил перед собой ладони – мол, за что купил, за то и продаю.

– А вообще, – заметил Витя со столба, – если в нашем городе долго прожить, и кусаться начнешь, и лаять.

– Хорошо, – сказал Лузгин. – А кто тогда кусается?

– Зверь, – ответили ему. – Зверь ходит.

– Э-э… Какой?

– Я же говорю – х…й его знает. Следы вроде как у росомахи – видел у росомахи следы?

– Не-а.

– Вот как у нее, но здоровенные. Он такой зверь. Медведь не медведь, волк не волк. Надо его, конечно, того. Лазает, гад, следит повсюду, собак ест, баб перепугал насмерть. Вчера Козлову собаку утащивши – помнишь Козла-то?

– Ну.

– А помер Козел. Собака бегала-бегала, вчера гляжу – пропавши. Точно зверь ее заевши, сука. Некому больше.

– Это не черная с рыжим, уши торчком, хвост кверху? – спросил Лузгин. – Небольшая. Облезлая, будто с лишая? Я под Филином ее встретил.

– Не, у Козла белая. А то вон его кобелина, – Витя со столба махнул рукой в сторону брата.

– Удрал, – вздохнул Юра. – Под Филином, говоришь? М-да. Е… ться, наверное, побегши. Ничего, пое… тся – вернется.

– Думаете, этот зверь пастухов загрыз? – свернул ближе к теме Лузгин.

– Каких пастухов? – дружно изумились близнецы.

– Ну, вроде бы погибли двое… – начал Лузгин неуверенно.

– Слушай, это у Горелого Бора? – перебил Юра. – Ага? Нет, братка, ты понял?! Ё-моё! Совсем они там в городе ох… евши. Да кто же их загрыз? Они сами кого хошь загрызут. Ножами один другого зарезавши. Бабу вроде не поделивши. Тьфу!

– Хорошо, а женщина мертвая в районе Филино?

– Слушай, да она же не местная! – воскликнул Юра так радостно, будто это все объясняло и сводило к минимуму ущерб.

– И… И что?

– Да ее из города вывезли и нарочно бросили!

– Не далеко везти-то?

– Слушай, мужик, да кто ж их поймет, городских?

– Ты представь, Андрюха, – сказал Витя, запуская отвертку в коммутатор. – Чего под Филином в лесу может делать голая баба с маникюром и этим… па… падикюром? Молодая.

– Молодая, – повторил Юра, поднимая кверху палец. Опять же, будто молодость погибшей многое проясняла.

– А то, что погрызли ее – ну, мало ли кто погрыз.

Лузгин громко рыгнул. Пахнуло сивухой.

– Извините, – сказал он. – Давайте подытожим. Значит, лазает зверь, дерет собак, оставляет следы, больше ничего. Но люди-то пропадают? Рыбаки, я слышал, исчезли. И потом, вроде бы прошлым летом приезжали сюда двое москвичей – и тоже пропали. Их милиция искала.

– А-а, слушай, это которые зверя как раз ловивши! – вспомнил Юра. – Биологи, зоологи, хрен их поймет.

– Сами его и накликали сюда, – добавил Витя со столба.

– Он еще в прошлом году тут был?! – вконец ошалело спросил Лузгин.

– Не-а, в том году зверь к городу ближе ходил. Москвичи у нас покрутились чуток, поспрашивали и дальше умотали. Серега Муромский их тогда за Горелый Бор отвезши – и с концами. Ментовка потом искала, да без толку. А странные были оба. Пришибленные не пришибленные, а вот с прибабахом. Медленные. Я еще подумал – как они зверей-то ловят, если медленные такие.

– Ладно, – сказал Лузгин, поднимаясь на ноги. – Пойду дом открывать. Вечером увидимся.

– Ты, Андрюха, погляди там у себя внимательно. Изба-то на отшибе, вот и погляди – вдруг следы.

– Я смотрел – нету, – сказал Юра.

– А пускай он поглядит, глаза-то молодые.

– Только уже залитые малость, – заметил Лузгин и снова рыгнул.

* * *

Село и вправду умирало. Проходя главной улицей, Лузгин повсюду встречал отчетливые знаки близкого конца. Конечно, Зашишевье еще держалось, ерепенилось, даже новый и довольно прибыльный бизнес освоило – заготовку древесины, но ему фатально не хватало молодых. Они покидали этот лесной угол еще в советское время, а когда настала эпоха больших возможностей, сорвались отсюда все разом. У них просто не было стимула оставаться.

Чтобы жить, село должно обладать стратегически верным положением на карте. Зашишевье этим похвастаться не могло. Окажись оно хоть километров на десять ближе к городу, здесь сейчас была бы дачная зона, неплотно, но обстоятельно заселенная бегущими из шумного и грязного Подмосковья столичными жителями. А это уже приработок для аборигенов, рентабельный автобус и магазин хотя бы летом. Какое-никакое, а шевеление. Увы. Быть может, придет время, и Зашишевье поднимется. Но скорее всего этого не случится.

Потому что незачем.

На Крестах – единственном в селе перекрестке, украшенном кирпичным ящиком автобусной остановки и «рельсой» пожарного колокола, Лузгин встретил Ерёму-рыбака. В прошлом знатный браконьер, а теперь просто мирный дедушка-алкоголик безуспешно пытался завести мотоцикл с коляской, весь такой же перекошенный, как Ерёмина физиономия. По меркам прогрессивного человечества рыбак был просто в жопу пьян, по своим личным – вполне ничего.

– О, Андрюха! – обрадовался Ерёма. – Приехавши!

Лузгин угостил его сигаретой.

– Привет вам, – сказал он. – От деда на «Запорожце».

– От какого деда? – удивился Ерёма.

– Дед меня подвозил на желтом «запоре». Просил вам передать, что зимой приедет на мормышку удить.

Ерёма только головой помотал да рукой махнул.

– Да и ну его, – сказал он. – Слушай, что я у тебя спросить хотел… Во! А правда, Киркоров – пидор?

– Дядя Ермолай, я же светской хроникой не занимаюсь, – извиняющимся тоном ответил Лузгин. – В основном про социалку пишу – ну, типа, как народу херово живется.

– Правильные слова, Андрюха! – воодушевился Ерёма. – Народу сейчас живется… – он снова помотал головой и махнул рукой.

– Далеко собрались-то? – участливо спросил Лузгин.

– А-а… – Ерёма изобразил ту же комбинацию жестов и широко улыбнулся. Глаза у него были пронзительно-голубые, приделай на молодое непропитое лицо – и хоть сейчас в Голливуд.

– Ну, счастливого пути, – сказал Лузгин.

– И тебе, Андрюха, того же!

Из коляски мотоцикла торчала двустволка.

* * *

Дом Лузгина стоял у околицы, и в этом году его от ближайшей жилой избы отделяло уже не две заколоченных, а четыре.

– Как же ты там будешь, милок? – спросила Лузгина повстречавшаяся на пути знакомая старушка. – На самом краю, да еще один… Может, ко мне, а? У меня полдома свободно, живи – не хочу.

– Ничего, справлюсь, – улыбнулся Лузгин.

На участке никаких следов не обнаружилось, разве что за баней – там неоднократно выпивали и закусывали, но деликатно, без вандализма. Не у чужих же.

Лузгин открыл дом, распахнул ставни и окна, затопил печь, вытащил на лужайку пару матрасов, половики и начал выметать накопившуюся за два года пылищу, радуясь, что избушка у бабушки небольшая была. Потом натаскал воды, полы вымыл, половики выбил, по-быстрому искупался в озере, переоделся в чистое и принялся разгружать свой объемистый рюкзак. Сумку с ноутбуком небрежно бросил на диван. Расставил по кухонным шкафчикам припасы, которых должно было хватить на первую неделю – а потом наверняка оказия в город случится, или можно вытащить из бани велосипед и до Филина доехать. Тамошних мужиков с ружьями он уже не боялся. Куда больше Лузгин теперь опасался водки, которая продавалась в филинском магазине – он ведь ее уже сегодня попробовал. Нет, за водкой – в город. Пока что литр есть… Лузгин с сомнением поглядел на бутылки. Выпитое так и не выветрилось из организма, напротив, оно там в каком-то пороговом состоянии присутствовало, не столько радуя душу, сколько подбивая добавить. Собрав волю в кулак, Лузгин бутылки спрятал и посмотрел на часы. Ого! Вечер уже. Полдесятого. Не мешало бы поужинать – кто его знает, как оно дальше обернется. Тратить на перекус банку тушенки было жаль – тушенке предстояло обрести консенсус с макаронами, явив миру сытное и вкусное горячее блюдо. Поэтому Лузгин сунул в карман пару вареных яиц, оставшихся с дороги, и краюху черного хлеба, завернул в бумажку немного соли. Прицепил на пояс нож, плотно набил кармашки патронташа, небрежно повесил его на плечо, взял ружье, вышел на крыльцо, присел и закурил.

Безмолвие нахлынуло и потрясло. Тихий-тихий шелест листвы, почти неразличимый плеск воды у берега, и ни одного искусственного, человеческого звука. У Лузгина чуть слезы на глаза не навернулись. Еще два с лишним месяца покоя впереди.

И никакого внутри ни смятения, ни зуда по поводу возможной в самом недалеком будущем встречи с неведомым зверем. Или не зверем. Или не встречи. Абсолютно все равно. Лузгин знал, куда едет и зачем. Он искал тишины и гармонии. Он их нашел.

* * *

– На, держи, – Витя протянул Лузгину два патрона, снаряженных пулями. Лузгин их критически оглядел и сунул в карман.

– Ты заряди, – сказал Витя.

– Успею, – отмахнулся Лузгин. Не хотелось ему обижать Витю, объясняя, что патроны выглядят не лучшим образом. Для двустволки, конечно, сойдет – пальнет, родимая, никуда не денется. А вот магазинное ружье с трудом переваривает картонные гильзы, набитые кустарным способом. Перекосит в магазинке такую гильзу запросто, и окажется у тебя вместо помповухи дубина. На утиной охоте перекос не трагедия, а вот против зверя…

– На дорожку? – предложил Витя.

Лузгин задумался. Витя заразительно подмигнул.

– А-а, черт с ней, давай! – обреченно согласился Лузгин.

Когда они подошли к Крестам, там уже топталось человек с дюжину. Все сплошь крепкие дядьки глубоко за пятьдесят, а то и старше. Верховодил, как обычно, Серега Муромский.

– На собаку возьмем! – убеждал он. – У всех собаки, какие остались, по дворам заперты, а мы одну за село выведем и к околице – на цепь. И сами вокруг. Придет как миленький. Ветер откуда дует? Оттуда. Вот там посадим. И сами тихонько. Он выйдет, а мы фонарями его ослепим – и огонь. Секунду-другую он постоит ведь, ослепши, – разве не хватит?

– Чью собаку-то на живца? – спросили его.

– Да хоть мою! – твердо ответил Муромский. – Ради дела не жалко. Во! Андрей!

– Здрасте, дядь Сереж, – улыбнулся Лузгин. – Здрасте все.

Началось обстоятельное здоровкание со всеми присутствующими и риторические ответы на непременные риторические вопросы. Лузгина тут все знали еще во-от какого маленького.

– Ну че, акула пера, – сказал Муромский. – Что там слышно в столицах? Посадят когда-нибудь этого ворюгу Чубайса, мать его еб?

– Вряд ли, – покачал головой Лузгин, делая умное лицо. – У нас, конечно, не Америка – фиг знает, кого завтра посадят. Но ведь попадаются деятели, которых не посадят никогда, верно?

– Он же все мои сбережения поп… здил, – вздохнул Муромский. – Сколько на книжке было, столько и унес. Обокрал с ног до головы. Рыжий еврейчик Чубайс. Тьфу!

Серега на самом деле был мурманский, это местные его в «муромского» переделали, как им удобнее показалось. Вырос-то Серега здесь и по зашишевским меркам высоко поднялся, мореходку окончил, карьеру завершил секондом на «торгаше». В общем, было там чего украсть Чубайсу.

Теперь Муромский на исторической родине если не командовал, то определенно задавал тон. Их в селе набралось таких – репатриантов с активной жизненной позицией – человек пять. Но, увы, даже общими усилиями поднять Зашишевье они не могли. Потрепыхались немного, увидели, что дело швах, с горя запили – кто на годик, кто поменьше, успокоились и пошли тоже, как нормальные люди, валить-пилить-вывозить лес.

Лузгин стоял в толпе, почти не слушая разговора, ощущал, как усваивается водка, курил и думал, что в общем-то Зашишевье выдержало удар судьбы. Могло бы просто рухнуть. Оно и пыталось. В годы перестройки тут разворовали, съели и распродали целый совхоз. Потом начали от тоски и пьянства вымирать – на кладбище полно могил сорокалетних мужиков. Но к концу тысячелетия ситуация постепенно выровнялась. Село, будто живой организм, переболело и теперь намеревалось достойно встретить старость. А там – как сложится.

«Только странного зверя им тут не хватало, – подумал Лузгин. – Зверь – это совершенно лишнее. Уж лучше город, где люди бешеные кусаются. В городе доски на базу сдал, товаром затарился и был таков. Глядишь, покусать не успеют… Черт побери, я все же пьяный. Какие звери?! Какое бешенство?!»

– Андрюха, со мной будешь, – сказал Витя, толкая Лузгина в бок. – Рядом держись, ага? А то мало ли… Ты же волка с медведем, кроме как в зоопарке, не видавши, етить твою. Хотя ведь звали тебя, я помню. Сколько раз звали. А ты все «работать надо, работать надо»… А зверь – это тебе не птички-уточки. Прибаутки-шуточки…

– Да ладно вам. Будто на тиранозавра собрались.

– Тиро… завра мы бы в болото заманили, – авторитетно заявил Витя. – Он здоровый, но тупой. А наш зверь ох не прост, сука.

Лузгин словно проснулся. Тряхнул головой. Народное ополчение шло по улице гуртом, и он вместе с ним.

– Момент! – сказал он Вите. Протолкался вперед, к Муромскому. И сделал то, что нужно было с самого начала, чтобы расставить точки.

– Вы же сообщили в город? – спросил он.

– Ха! Ну ты даешь. В том году еще. В охотинспекцию капнули. Хотели сначала ментам заявление написать, но те не приняли. Сказали, когда зверь человека сожрет, тогда, может быть, следователя пришлют. Я, понятное дело, поспрашивал кого мог. Оказалось, есть уже в городе и погибшие, и следствие полным ходом, и ментовка вовсю за зверем гоняется. Он по окраинам шастал. А потом к нам зоологи приезжали…

– Про это я слышал.

– Про то, что они пропали, – тоже?

– Представьте себе.

– Интересные были ребята. Скромные, интеллигентные, но очень уж неразговорчивые. Я их и так, и этак – ни в какую. Настоящие зоологи, мать их еб. Зоологи в штатском – понял, да? Жили тут неделю, днем все больше отсыпались, ночами по лесу бродили. Потом сказали – ушел зверь. Могли бы нас спросить, будто мы не знали. Он, понимаешь, когда от села далеко, сразу как-то легче дышится. Ну и, в общем, попросили меня господа секретные агенты отвезти их за Горелый Бор. Я что – отвез, сколько дороги хватило. Они попрощались, в лес ушли. А через месяц являются менты – и за жабры меня!

– Деда, который их сюда подвозил, тоже допрашивали. Может, знаете, он на желтом «запоре» ездит.

– Слыхали, жаловался. Но с него взятки гладки, а на меня чуть убийство не повесили. Я уже, не поверишь, со свободой простился, и тут менты отстали. Может, узнали что-то. Тела, допустим, нашли. Такая херня, Андрей. Вот ты взял бы и написал про это. А? Чего молчишь?

– А что писать-то, дядь Сереж? – искренне удивился Лузгин. – Ну как вы себе это представляете? «Антинародный режим скрывает от общественности таинственные события в провинции! Ужасный монстр терроризирует население!» Так, что ли? Факты нужны, факты. Хоть кто-то этого зверя видел?

Они подошли к громадному дому Муромского. Откуда-то из недр густо заставленного хозяйственными постройками участка пару раз тявкнула мелкая собачонка. Ополчение закурило и развесило уши.

– Зверя не гарантирую, но следы мы тебе покажем, следы наверняка сегодня будут свежие, – пообещал Муромский. – Можешь их сфотографировать, если есть чем. А нету – я «мыльницу» дам.

– «Звериный оскал грабительской клики Чубайса!» – выдал очередной заголовок Лузгин. – «Эксклюзивные снимки: еврейские олигархи-живоглоты наследили на русской земле!» Слушайте, не будем форсировать события. Дайте мне осмотреться, хорошо?

– Толку от вас, журналистов… – буркнул Муромский. – Скажи честно, тебя-то хоть не купили гады?

– Да кому я нужен… – отмахнулся Лузгин. – Даже не предлагали. А потом, у них все равно столько денег нет.

– У них – есть, – убежденно сказал Муромский. – Ну ладно. Я сейчас.

Он скрылся за домом и через пару минут вернулся с собакой на поводке.

– Пират, – гордо представил Муромский небольшую остромордую лохматую псину с загнутыми кончиками ушей.

– Жалко, – сказал Витя.

Муромский утвердительно хмыкнул и пошел к околице.

– Фонари-то у всех? – спросил он через плечо. – А то могу дать. Андрей, у тебя где?..

Лузгин достал из кармана миниатюрный, в пол-ладони, плоский фонарик и, не дожидаясь ехидных реплик, сдвинул регулятор. На улице смеркалось, до полной темноты было еще далеко, но узкий луч шибанул вдоль улицы.

– Энерджайзер, – сказал Лузгин. – Маленький, да удаленький. Светит отменно, правда, батарейки жрет.

– Модный парень Андрюха, – хмыкнул Витя. – Всегда был пижон. Весь в отца. Эх, Димка, Димка, дружок мой, рано ты помер…

Ополчение принялось вздыхать, Лузгин закусил губу. Отец его тоже, как и многие из местных, не пережил суровые девяностые. Сгорел. Андрей осиротел гораздо раньше, чем хотелось бы, частенько ощущал себя, будто ему в жизни чего-то очень важного недодали, и втайне осуждал знакомых, которые собачились с родителями. Полноценная, в три поколения, семья была, по его мнению, безусловным благом.

Как так вышло, что собственный брак Лузгина оказался в фазе полураспада, Андрей сам до конца не понимал. И в Зашишевье его пригнала настоятельная потребность очистить душу, разобраться в себе, отрешившись от московской суматохи. Побыть наконец одному – в надежде, что именно временного одиночества ему не хватало последние годы и вскоре, отдышавшись, он сможет вернуться домой свежим и готовым любить дальше ту, которую по-прежнему хотелось любить, но уже не очень получалось.

А у них тут зверь.

– На всю жизнь запомнил, – буркнул Лузгин тихонько, Вите на ухо, – эту вашу историю про «камень надо передвинуть».

– Гы! – гордо сообщил Витя.

– У Козла потом доска не пролезала, а дяде Юре надо было срочно по-французски перевести, что на бутылке написано. И все в один день.

– Гы! – повторил Витя еще громче и удовлетвореннее.

– Я к вечеру протрезвел немного, вышел прогуляться, а отец на Крестах с какого-то мотоциклиста пытается шлем содрать, до дома, мол, дойти…

– Не-е, это Юра. Димка-то в шлем вцепивши, а Юра и говорит – ну чего тебе, жалко, одолжи дружку моему шлем, домой сходить, он без шлема уже не может…

Село осталось за спиной.

– Ну что, дедушка, куда живца? – спросил Муромский.

– А вон, – сказал отставной егерь Сеня, главный авторитет в охотничьих вопросах, указывая на одиноко стоящую полевую сосну. – Прямо туда. И не сомневайся, милок.

Муромский вздохнул и повел Пирата к сосне. Пес бодро семенил короткими лапами и слегка подпрыгивал. Ему было весело. Пока что.

– И не сомневайся, – повторил Сеня.

Сеню вообще-то звали, как и Муромского, Сергеем. О чем Лузгин, которого Сеня еще годовалого на коленях нянчил, узнал через четверть века, и то случайно. Как говорил отец: «Здесь имена выбирают людей, а не наоборот». Действительно, стал же Мурманский (по паспорту Иванов) – Муромским, Яшины – Яшкиными, и называли же одного плотника всю жизнь Козлом. Ничего, уважаемый был человек. Что интересно, вовсе не Козлов по фамилии…

Трудно не полюбить такие места. Это Лузгину тоже отец говорил, и с годами сын понял – да. Не захочешь полюбить – хотя бы оценишь по достоинству. Здесь человека принимали не каким он хотел казаться, а каким на самом деле был и, возможно, никогда себя не видел.

– Значит, ты, милок, туда иди, – распоряжался Сеня. – А ты, милок, вон туда…

– Встаем на номера, – буркнул кто-то.

– А ты, милок, – это уже Лузгину, – давай с Витей. И поперед него не стреляй, ты ж на зверя-то…

– Не ходивши, – перебил Лузгин. – Все нормально, дядь Сеня, я буду тих и скромен.

Вернулся к околице Муромский, хмурый и подавленный. Издали пару раз обиженно тявкнул Пират.

Витя послюнил указательный палец и ткнул им вверх.

– В самый раз ветерок, – сказал он. – Ни больше ни меньше. Бля буду, сюда зверь придет. И мы ему… Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

– Сожрет Пирата – голыми руками словлю и яйца на уши намотаю, – сообщил, ни к кому не обращаясь конкретно, Муромский.

– Это если он кобель, – ввернул Витя. – А если сука?

– Тогда п… ду на нос натяну! – Муромский невесело хохотнул.

– Ну ладно, братка, ни пуха, – Юра хлопнул Витю по плечу и тяжело утопал вдоль околицы.

– К черту тебя, брательник! Эй, Андрюха, давай за мной.

Быстро темнело. Ополчение разошлось по номерам, и Лузгин уже через несколько минут понял, что расположение соседей знает, но самих людей не видит.

– Курить завязывай, милок! – прикрикнул на кого-то Сеня.

– Начальник, бля, нашелся, – ответили ему. – Не ссы, бычкую.

Витя сел прямо на землю под ивовым кустом, поставил ружье между колен торчком и сказал:

– А покурить-то совсем не лишне, пока можно еще.

Лузгин уселся рядом. Земля, прогревшаяся за день, оказалась приятно теплой, хоть засни тут.

Пират снова тявкнул, потом взвыл. Получалось у него вполне отвратительно.

– Никак судьбу чует! – произнес Витя невнятно, жуя папиросный мундштук.

Лузгин тоже решил закурить, осторожно щелкнул зажигалкой и упрятал огонек сигареты в ладонь. Табак показался вкуснее обычного. Сказывался зашишевский воздух. На этом воздухе и курилось по-особому, и пилось, и елось, и еще множество приятных вещей обретало неожиданные свойства, и хотелось всего побольше, желательно сразу. Лузгин однажды в Зашишевье неделю пропьянствовал и выглядел потом как огурчик. А в Москве он после трехдневного загула лежал пластом.

Из села Пирату ответила сначала одна псина, вскоре подключилась вторая.

– Всю жизнь интересуюсь, это они переговариваются, или как, – пробормотал Витя. – А может, поют?

– Или как. Если, конечно, верить зоологам.

– Видели мы тех зоологов, – сказал Витя. – Ну их в жопу. Чистые упыри. Хотя ничего ребята, обходительные, вот только…

– Что – только?

– Не знаю. Честно, не знаю. Ты с ним говоришь, а он сквозь тебя смотрит. Или они такие и должны быть?

– Выпивал я однажды с зоопарковскими, люди как люди. Веселые. Обещали крокодилом угостить, когда сдохнет. Бедняга долго не протянет, ему какая-то гнида по морде кирпичом навесила, он с тех пор в депрессии. Удивительная скотина – человек. Ну залезь к крокодилу в вольер и там хоть кувалдой его лупцуй, это будет по-честному. Нет, обязательно надо с безопасного расстояния кирпичом! Ты таких деятелей понимаешь, дядь Вить?.. Вот и я не понимаю.

Собачье трио выводило рулады. Лузгин снова огляделся и забеспокоился – совсем ничего не было видно. Где-то справа в темноте скрывался Юра Яшин, слева засел Муромский – по идее. Впрочем, сейчас полагалось не смотреть, а слушать.

– Давай теперь потихоньку, – шепнул Витя, будто угадав мысль Лузгина.

Прошло около получаса. Несчастный Пират то умолкал, то снова принимался за свое. Лузгин от души пожалел Муромского. Настроение постепенно менялось – расслабленное ощущение участия в каком-то трагифарсе уступило место знакомой с детства охотничьей настороженности. Вероятно, Лузгин внутренне согласился с правилами игры. И чувствовал себя примерно как на утином перелете – просто ждал развития событий, без лишнего напряжения, но готовый мгновенно среагировать на появление дичи.

Он вспомнил, как это было: отец, совсем еще молодой, сидит на заборе, в драной телогрейке и громадных валенках с галошами, а над головой у него пролетает стая – отец прямо с забора со страшным грохотом дуплит, и пара уток валится к его ногам… На самом деле «перелет» не всегда удавался. Однажды они битый час гоняли по кустам подранка, швыряя в него пустые гильзы и камни. А подранок оказался на поверку старой опытной уткой, обогнавшей стаю. Он пешком утопал от незадачливых охотников и, оказавшись на безопасном расстоянии, взлетел, громко крякая – как показалось тогда маленькому Андрею, ехидно. Через минуту появилась стая и, вместо того чтобы начать снижение, прошла высоко-высоко.

«Сделали нас, как маленьких, – сказал отец. – Понял? Толковая у них организация. Мотай на ус полезный опыт. Ничего, придем завтра. Не у каждой же стаи такой лидер впереди летит».

Следующим утром выяснилось, что хищная птица растерзала нескольких домашних утят на пруду у Вити. А вечером, придя на перелет, отец заметил ястреба.

«Видишь – на осине? – спросил отец. – Наверняка это он Витиных утят погубил. Сними его».

На суку будто мешок сидел. Андрей прицелился и выстрелил. Мешок сдуло. Они подошли к дереву, отец включил фонарь. На земле возился, громко шипя, раненый ястреб. «Добей», – сказал отец.

Ястреб был страшен – Андрей навсегда запомнил, с какой бешеной ненавистью птица смотрела ему в глаза, когда он опустил ружье, прицеливаясь. Эта ненависть пугала, но она же и подтолкнула скорее все закончить. До той ночи Андрею не приходилось совершать хладнокровного убийства, ему был знаком лишь охотничий азарт. Одно время мальчик сомневался – как это можно, стрелять по ни в чем не повинным животным, – но первый же «выход на утку» все расставил по местам. Они два часа колупались на плоскодонке вдоль заболоченного берега. И когда утка выскочила прямо из-под носа лодки, стремительно уходя назад – поди скажи, что птица дура, – Андрей развернулся и чуть ли не с наслаждением нашпиговал ей задницу дробью. Именно так: дроби сволочи в задницу… Но одно дело противоборство, а совсем другое – месть.

Утята были очень милые, светленькие, доверчивые, забавные. Может, и не этот ястреб убил их. Тем не менее Андрей снес ему голову выстрелом в упор и никогда не жалел о содеянном. Много позже, через годы, он понял – ему в принципе несимпатичны животные-убийцы. Тигры и львы не будили в Лузгине никаких восторженных чувств. Леопарды с гепардами оставляли его равнодушным. Волки раздражали. Фольклорная лисичка-сестричка при ближайшем рассмотрении оказалась довольно противной тварью. Лузгину по жизни нравились еноты и барсуки. Впервые увидев скунса, он вспомнил, что на Западе можно купить это чудо природы с ампутированной железой, и всерьез задумался, не подкопить ли деньжат. Еще Лузгин мог часами смотреть на кенгуру, а над капибарой просто медитировал.

Изо всех хищников он почему-то уважал одних крокодилов.

– Андрюха…

– А? – Лузгин от неожиданности дернулся и тут же мысленно себя обругал. Надо же так далеко унестись на крыльях воспоминаний – чтоб их переломало… И где, на охоте! Хотя какая это охота – пародия одна.

– У тебя часы не светятся? – спросил Витя.

– Не-а.

– Ладно, справимся, – Витя накрылся курткой. Чиркнула спичка. – Полпервого. Долго ждем. Пора бы уже. Давно пора. Это нас кто-то сглазил, бля буду. На-ка…

Лузгин протянул руку и получил в ладонь что-то шершавое.

– Корочка сухая, – объяснил Витя. – Пожуй.

«Народное средство от сглаза на охоте», – вспомнил Лузгин и послушно сунул корочку в рот. Откровенно говоря, он был не против сглаза. Ему совсем не хотелось, едва выбравшись на волю, угодить в центр непонятных событий. Лузгин резонно предполагал, что он, с его журналистским удостоверением и репутацией «городского», то есть человека ушлого и пронырливого, окажется крайним в любой истории, какая тут приключится. Его непременно о чем-то попросят. И попробуй откажи. Да он и не собирался отказывать, не мог, только вот планы на лето у него были – ну совсем другие. Мечталось найти вокруг тишь, гладь, божью благодать…

На другом конце села истошно заорала скотина.

– Ах, сучара… – выдохнул в сердцах Витя.

Вторя скотине, дико взвизгнула женщина.

Когда Лузгин в последний раз так бегал, он и вспомнить не мог. Не факт, что ему вообще случалось носиться подобным образом, сломя голову. Мужики шпарили по улице, бухая сапожищами, и сквозь запаленное дыхание там и сям прорывался отборный мат. Против ожиданий, никто не оступился, не влетел в забор и не выпалил случайно. Лучи фонарей хаотично вырывали из темноты куски пространства. В домах загорались огни, на Крестах кто-то уже колошматил железом по железу, внося в происходящее дополнительный элемент сумятицы. Вокруг надрывались уцелевшие собаки, а далеко, в самом конце улицы, дурным голосом ревела корова, блеяли овцы, тарахтели куры, и все это многоголосие накрывал женский визг.

«Орет баба – значит, живая», – подумал Лузгин.

Ополчение проскочило Кресты. «Рельсой» в Зашишевье служил лемех от старого плуга, и сейчас какой-то парнишка, от силы лет десяти, упоенно лупил по нему монтировкой.

– Домой пошел, мать твою ети! – рявкнул Витя, и ребенка как ветром сдуло.

Лузгин почувствовал, что отстает от толпы, и прибавил ходу. Странно было в свои тридцать с небольшим догонять пенсионеров, траченных крестьянской работой и крепко проспиртованных, однако же… Зато не страшно за их спинами. Похоже, Лузгин всерьез заразился общим настроением и уже немного опасался неведомого зверя.

Впереди бухнул выстрел, потом еще один.

– От-ста-вить! – проорал Муромский.

К прочей живности в придачу заголосила кошка. Вероятно, поймала картечину не самым жизненно важным местом.

Пострадавший дом был третий с краю, последний жилой на улице. С заднего двора кто-то опять выпалил, и сквозь шумовую завесу Лузгин отчетливо расслышал характерный звук, который не спутаешь ни с чем – тресь! – это пуля вошла в живое дерево.

Лузгин перешел на шаг. Все было ясно. Теперь умнее отдышаться, а подробности ночного происшествия ему через несколько минут детально разъяснят. И вообще, развитие событий на ближайшие полчаса-час он мог предсказать со стопроцентной точностью.

Вот за домом матерятся, кто-то клянется «убить суку», рвется в погоню и других подбивает. А вот вмешался Сеня и объяснил – так нельзя. А теперь вступил Муромский и сказал, что этого не допустит. Ага, зверь уволок овцу! Действительно не стоит за ним гнаться сейчас, время упущено, вот если бы сразу, тогда еще да, а теперь уж нет, увольте… Лузгин обогнул дом.

– Андрей, сюда иди, – сказал Муромский. – Я тебе обещал следы – вот, ознакомься.

Муромский повел фонарем, Лузгин пригляделся и сказал вполне искренне:

– Ой, мама… Зуб даю, это не Чубайс.

Чем значительно разрядил обстановку.

Скотный двор был бревенчатый, с прочными воротами, единственное слабое место – откидное застекленное окошко, через которое на улицу вышвыривали навоз. Зверь подобрался к окну по навозной куче, выдавил стекло, запрыгнул внутрь, сцапал овцу и ушел с ней. Из оставшихся на дворе животных ни одно не пострадало вообще. От этой информации у Лузгина неприятно засосало под ложечкой. Он вернулся к следам, и во втором приближении отпечатки лап зверя понравились ему еще меньше. С первого взгляда они просто вызвали оторопь. А тут…

– Кто сказал – росомаха? – спросил Лузгин. – Дядь Сень, ты где? Проконсультируй меня, пожалуйста.

– У росомахи вот так, – показал Сеня. – И здесь вот так. Хотя это не росомаха никакая. И не мишка. И не волк.

– А кто?

– Зверь, – емко ответил Сеня.

Лузгин впечатал в засохший навоз свой туристский башмак сорок третьего размера.

– Я в этом, конечно, ничего не понимаю, но узковат след для животного, тебе не кажется? И длинноват.

– Оборотень, – подсказали сзади и хихикнули. Нервно.

– Значит, вот! – заявил Муромский. – Сил моих больше нет терпеть. Слушайте предложение. Сейчас все по домам, спать. Эта сволочь овцу сожрет и будет дрыхнуть до вечера. А мы с утра в лес. Отыщем гада, шкуру спустим и чучело набьем. Вопросы? Нет вопросов. Ну, тогда до завтра. Пойду, что ли, Пирата отвяжу.

– Схожу-ка я с тобой, – вызвался Витя.

– И я, – сказал Лузгин.

Они не спеша шли по улице, курили, и говорить не хотелось, один Муромский бухтел, обещая зверю страшные кары.

– Следы надо будет обязательно сфотографировать, – сказал Лузгин.

– Завтра щелкнешь самого зверя, – небрежно бросил Муромский. – Первая овца легко ему далась, поэтому он далеко от села не убежит. Зверье, оно всегда по пути наименьшего сопротивления идет. Оттачивает успешную технологию. За эту-то слабину мы нашего хитреца и возьмем.

– Ну-ну, – буркнул Лузгин. Обернулся к Вите: – Можно у тебя переночевать?

– Спрашиваешь! Веранда свободна, хочешь, насовсем поселись там.

Лузгин отлично понимал, что этой ночью можно беззаботно дрыхнуть хоть посреди села на улице, хоть за околицей в кустах. Но…

– Прочувствовал? – спросил Муромский.

– Да, – кивнул Лузгин.

Привязанный к сосне Пират хозяина встретил неласково. Он его истерически облаял. Лузгин еще подумал: что бы там себе ни воображали господа зоологи, а говорить животные умеют. Во всяком случае, матом ругаться – точно.

* * *

Разбудил его солнечный луч. Лузгин перевернулся на другой бок, закрыл глаза и понял, что спать больше не хочет. Он прекрасно себя чувствовал, хотя вчера, поддавшись на уговоры, прикончил с Витей бутылку тошнотворного самогона, а отдыхал чуть больше четырех часов.

В доме ощущалось нешумное деловитое шевеление – корова уже наверняка подоена, к завтраку будет парное молоко, вкуснейшее, пасут-то на клеверных полях…

Словно вторя мыслям Лузгина, на дороге раздался выстрел. Хлесткий, как удар бича. Собственно, это и ударил бич – не по живому, конечно, а просто для острастки.

– Эй-ё-твою-ма-ать!!! – задорно проорал кто-то. – Куда-а!!!

Тонкая стенка веранды содрогнулась – мимо протопало массивное животное.

– Давай-давай, – негромко сказала Витина жена. – Дуреха ты моя.

– Здорово, Татьяна! Эй-ё-твою-ма-ать!!!

– Доброе утро! На, пирожка возьми.

– О-о, благода-арствуем… Куда-а!!!

Бац! «Бе-е-е…»

– Со-овсем они седня одуревши… Эй-ё-твою-ма-ать! Ска-а-тина-а!

Бац!

«Хочу здесь жить, – подумал Лузгин. – И всегда хотел. Но что-то меня удерживало от этого шага. А сегодня не держит. Может, я взял от Москвы все, что она могла дать мне? И теперь – свободен? Хм… Допустим, зимой в деревне трудно. Но я не обязан хоронить себя тут. Как пожилые москвичи делают: полгода на даче, полгода в городе. Деньги – вот проблема. Деньги. Работа. Я далеко не культовая персона в русской журналистике, простой нормальный середнячок, каких много. Стоит такому надолго исчезнуть, читатель о нем забывает, а в редакции находится замена. Хорошо писателям – сидят и пишут, сидят и пишут… Когда я гляжу на бесконечные ряды книг в магазинах, мне иногда кажется, что наши писатели вообще ничего больше не делают, не едят, не пьют, не занимаются любовью, только пишут и пишут. Круглосуточно. Гонят вал, дают стране текст. Может, писателем заделаться? Мечтал ведь в юности – вот поработаю журналистом, накоплю опыта и замахнусь на серьезный роман. Сооружу бестселлер, заработаю деньжищи, все меня будут любить… Увы и ах. Оказалось, что писатель – это прежде всего крепкая задница, железная сила воли и умение концентрироваться. А ты, Андрюха, терпеть не можешь сосредотачиваться на одной проблеме. Тебе надо, чтобы сегодня одно, завтра другое, послезавтра третье, иначе скучно. Но… Так было, кажется, вчера. А сегодня и ты заметно другой, и на дворе совершенно новый день. Ты молод, здоров, полон сил, в любую секунду можешь освободиться ото всех обязательств – лишь слово нужно сказать, короткое слово «прощай». И целый мир вокруг. Странный, загадочный, непознанный, манящий. Светлый огромный мир, залитый солнцем. Вперед! А? Не испугаешься? Ну-ну. Думай, Андрей, думай. Еще есть время, брат».

За стеной завозился Витя.

Лузгин улыбнулся. Хороша была та история, о которой он вчера напоминал.

…Андрею тогда исполнилось лет семнадцать-восемнадцать, и как-то утром он помогал матери по огороду. На крыльце маялся с похмелья отец. Курил, щурился на солнце, потом встал, буркнул что-то вроде: «Ну, я тут это…» – и исчез, провожаемый неодобрительным взглядом жены и завистливым – сына. Прошло где-то с полчаса, и вдруг появился Витя. «Андрюха, пошли! – махнул он рукой. – Слышь, я Андрюху заберу, а? Нам там с Дмитрием надо камень передвинуть, вдвоем не получается». – «Конечно», – сказала мама. Витя почти бегом сорвался с места, Андрей, недоумевая – не лежало у Вити на дворе никакого камня, – поспешил следом.

В сарае-гараже камня тоже не обнаружилось, зато там были пиво с водкой, недокопченная копченая рыба и отец, излучающий во все стороны позитивные эмоции. Андрею щедро плеснули «ерша», и через несколько минут он воспарил как на крыльях. Старшие чинно беседовали, младший благовоспитанно прислушивался, выпивка быстро кончилась. Отец сказал: «Ну, я пройдусь», Витя отправился раскидывать навоз по картофельным грядкам. Андрей вышел на улицу и подумал: возвращаться к дому глупо – что на огороде требовало мужской руки, он сделал, а подвернуться матери, когда она занимается сельским хозяйством, почти наверняка означало быть припаханным.

Поэтому Андрей двинулся в центр села. Он настолько хорошо знал тут каждое бревнышко в каждой избе, что никогда не упускал случая посмотреть, как все меняется год от года. Зашишевье всегда было для него объектом пристального исследования. Любил он это место. К тому моменту он провел в селе верных шесть лет чистого времени. Даже первые в жизни деньги заработал не абы как, а крестьянским трудом, ворочая лопатой зерно на элеваторе. И еще – про Зашишевье он мог определенно сказать, что здесь никто и никогда не пожелает ему дурного и не захочет причинить вред.

Свернув с Крестов налево, он успел пройти метров сто, когда прямо на него выскочил из дома тот самый Козел.

– А ну заходи! – позвал Козел. – Помоги нам с батей. У нас там, вишь ты, доска не пролезает.

Андрей не подумал удивиться, просто взял и зашел.

Доски не было. Зато отец на газете чистил селедку.

Бутылку прикончили в три захода. Потравили байки, посмеялись. Отец сказал: «Ну пойду взгляну, как там у меня дома». Однако, выйдя на улицу, тепло попрощался с сыном и бодро зашагал в диаметрально противоположном направлении.

Андрей, чувствуя себя необычайно хорошо, правда, уже слегка неустойчиво, решил вернуться, залезть на чердак и раскопать в грудах старых журналов что-нибудь интересное. С каковыми благими намерениями он проделал обратный путь до Крестов. Там дорогу ему преградил Витя при поддержке брата Юры.

– Андрюха, ты по-французски читаешь? – вопросил Юра сурово.

– Вот честное слово, два года учу этот язык – и до сих пор ни в зуб ногой. Полсотни слов знаю, конечно…

– Нам перевести надо, что на бутылке написано. Пойдем.

– Спасибо, – сказал Андрей, – но с меня на сегодня хватит!

Братья засмеялись, как показалось Андрею – с уважением.

– Ну, передумаешь – заходи…

– Андрей, милок! – раздалось сзади.

Он обернулся. Из окна соседнего дома торчала встрепанная голова Сени.

– Баллон-то газовый! – напомнил Сеня.

Тут Андрей не ожидал подвоха. Действительно, нужно было забрать баллон с газом. Килограммов сорок или пятьдесят, нести от силы метров триста, если огородами. Даже с учетом некоторого заплетания в ногах для молодого парня не проблема.

Сеня ему такой отравы налил, что Андрей от одного запаха чуть не упал. Но отказать хорошему человеку не было сил. «Кажется, я впервые в жизни буду пить технический спирт, – пронеслось в голове. – Впрочем, Сеня-то ничего, хлещет эту мерзость и не жалуется. Глядишь, тоже выживу». Ощущая себя не то самоубийцей, не то настоящим индейцем, а в общем и целом полным идиотом, Андрей опрокинул прозрачную жидкость в рот.

– Что… это… было?.. – прохрипел он, отдышавшись.

– Как – что?! – почти возмутился хозяин. – Самогон!!!

После граненого стакана Сениного пойла Андрей баллона не почувствовал вовсе. Просто уложил красный цилиндр на плечо и, небрежно придерживая его одной рукой, пошел узкими тропками, ловко открывая и закрывая за собой калитки, прыгая через канавы… Своего участка он достиг поразительно быстро, а баллон, не переводя дух, загрузил на место и подключил. После чего сказал: «Мам, я прилягу» – и вырубился.

Отца он нашел уже в темноте на Крестах – при большом стечении народа, под дикий хохот, Дмитрий Лузгин клянчил у проезжего мотоциклиста шлем. Домой сходить…

На веранду осторожно выглянул Витя.

– Ага, проснувши! Вставай, умывайся, пайка уже на столе.

«Пайка» оказалась вчерашней картошкой с тушенкой в большой сковороде и селедкой на районной газетке. Поверх раздела объявлений. Лузгин нацепил на вилку кусок осклизлой рыбы и прочел:

> НЕЖЕЛАТЕЛЬНАЯ БЕРЕМЕННОСТЬ

> БЫСТРО

> КАЧЕСТВЕННО

> НЕДОРОГО

– Бля! – только и сказал он.

Опохмеляться Лузгин отказался наотрез. Заявил – и так хорошо. Ему действительно было хорошо. Зашишевский воздух прекрасно лечил похмельный синдром, точнее, не давал синдрому разгуляться в теле.

– А я выпью, – решил Витя. – Мало ли как дела пойдут, верно?

Лузгин смысла фразы не понял, но на всякий случай кивнул.

* * *

Народ собрался, естественно, на Крестах. Лузгин вспомнил, как много лет назад, совсем еще мальчишкой, провожал отсюда местных на волка. Тогда поддатая орава укатила в прицепленной к трактору ржавой телеге со страшно перекошенными колесами. Добыли они волка или нет, память не сохранила. Кажется, не добыли. Может, не особенно и хотели?

Сейчас мужики оказались практически трезвы. По некоторым заметно было, что они усилием воли заставили себя обойтись без дежурного утреннего стакана. Выглядело ополчение мрачно-деловито, с тем неуловимым оттенком холодной отрешенности, какой можно прочесть на лицах мужчин, готовых к убийству. Кажется, после ночного происшествия тут восприняли зверя окончательно всерьез, как равного себе противника, и шли на него тоже нешуточно.

Сеня привел Найду, свою гончую – старую криволапую псину, некогда гладкошерстную, а теперь просто в лишаях и проплешинах. С заплывшими гноем скучными глазками. Поверить в то, что эта развалина способна идти по следу, да еще давно простывшему, мог лишь тот, кто знал Найду в деле. Лузгин – знал. Но все равно не верил. Найда сильно одряхлела за последние годы, как и большинство зашишевских, как и все село.

– Хорошо, что ее зверь не заел, – сказал Муромский.

– У меня не заешь! – напыжился Сеня.

– Это ты, дедушка, молодец. Ну, погнали?

Найда взяла след с полуоборота. Снюхала прямо с навозной кучи. И уверенно пошла в лес. Лузгин только языком цокнул.

– Я ее сюда ночью приведши, – объяснил Сеня. – Пока след теплый. А ей все равно, она слепая, ничего не видит.

Будто желая проиллюстрировать, насколько ей все равно, Найда попробовала врезаться в дерево, но за секунду до удара носом сменила курс. Лузгин припомнил: собаки к старости действительно слепнут и ориентируются нюхом.

– Ночью она испугавши была, – сказал Сеня негромко. – Ой, милок, испугавши… Но в лес прямо рванувши. Будто и страшно ей, и взять зверя все одно надо. Значит, плохой зверь. Сильно плохой, однако.

– Чего это ты как чукча заговорил? – удивился Лузгин.

Сеня в ответ хмыкнул. Лузгин понял: не одна собака «испугавши». Она еще с ночи заразила страхом хозяина. А Сеня в жизни не был трусом. Осторожным, внимательным, осмотрительным – да, был. Предпочитал не связываться с опасностью попусту. Но, допустим, когда на него однажды решила поохотиться рысь – видимо, Сеня, низкорослый и худой, показался киске добычей подходящего формата, – он охотницу переиграл и завалил с блеском, злорадно.

Что рассказало поведение Найды опытному народному умельцу, Лузгин воображать не хотел, а спрашивать в лоб постеснялся. Здесь это не было принято. Захотят, сами расскажут. В Зашишевье один Муромский, испорченный городской жизнью, вел себя естественно, раскрепощенно, где-то обходя, а где-то и прямо нарушая местный этикет. С остальными приходилось держать ухо востро, ловить малейшие оттенки речи – именно в нюансах крылась самая важная информация.

Охотники миновали подлесок и углубились в сосновый бор. Найда уверенно тянула хозяина за поводок, Сеня подтормаживал, не давая собаке чересчур разогнаться.

– Дедушка, не пора нам цепью? – спросил Муромский.

– Да что ты, милок! – отмахнулся Сеня. – Километр еще, не меньше. Зверь, он вон там, в завале. Больше некуда ему.

– Это где старый бурелом? – уточнил Лузгин.

– Ну да, милок, завал.

Такие вещи Лузгин привык спрашивать. В Зашишевье элементарный напильник звали то «подпилок», то «распилок», а водку либо «вино», либо «белая». Остальное питье – «красное». Что важно, не «цветное», а «красное», будь оно хоть белое полусухое. Когда вокруг сплошные лингвистические казусы, не ровен час недопоймешь какую-нибудь сущую ерунду – может выйти глупо. Тут, было дело, Юра помогал Муромскому массандру строить. Вот массандра она, и хоть ты тресни.

– А ручей? – встрепенулся Муромский.

– Да пересохши тот ручей.

– Не весь. И если зверь по руслу прошел?..

– На что ему?

– Не знаю, – сказал Муромский и насупился. – Я бы прошел.

– Ты ж не зверь! Они не любят.

– Не знаю, – повторил Муромский. – Я-то, допустим, точно не зверь. А что за гадость эта сука…

Он будто в воду глядел – и иносказательно, и буквально. За ручьем Найда встала, задрала нос вверх, покрутилась на месте, потом вознамерилась заложить дугу, но Сеня собаку придержал.

Следов в русле было не разглядеть, их замыло течением. А ручей тянулся себе и тянулся по лесу. Вовсе он не пересох.

Вдалеке маячила линия бурелома. Здесь лет десять назад повалило множество деревьев, и прятаться зверь мог где угодно.

– Разделимся, и в разные стороны по берегу? – предложил Муромский. – Авось увидим, где он выходил.

Сеня подумал и не очень уверенно сказал:

– Это, конечно, да. А может, ну его?

– Ты чего, дедушка?

– Предчувствие у меня, – буркнул Сеня виновато. – Пошли-ка до села.

– Думаешь, пока мы тут, он – там?!

– Нет, милок, нет. Только ничего у нас в лесу не получится. В селе надо зверя брать. Ночью. Он придет же, зверь-то.

– Бабы нас убьют! – бросил издали Витя.

– Это точно, – поддержал Юра. – Моя уже того. С утра на кочергу нехорошо смотревши!

– А моя-то! – пожаловался вчерашний пострадавший.

– Баб и детей сгоним в одну-две избы, выставим охрану, – заявил Муромский. – И устроим засидки по дворам, где скотина. Куда-то зверь непременно сунется. Тут мы его и возьмем. Хорошо ты придумал, дедушка. Теперь вопрос: людей-то у нас хватит? Или скотину тоже… уплотнить?

– Если на совхозный двор? – предложил Витя. – Там крыша проваливши, а так ничего. Окна досками заколотим. Пусть зверь через крышу лезет, точно никуда не денется. Электричество я сделаю. Как он запрыгнет, а мы рубильник – бац! Полная иллюминация.

– Значит, когда стадо вернется – сразу его туда. Ничего, бабы с ведрами прогуляются, не графини. Ну что, потопали на дворе порядок наводить?

– Главное, в суматохе не пострелять скотину! – ляпнул что пришло на ум Лузгин.

– И не говори, Андрюха! Тогда нам точно п… ц! – хохотнул Витя.

– Я лучше грохну свою корову и съем, чем зверь ее утащит, – сказал Муромский. – Все, решили. Возражения? Нет возражений. Пошли.

Возвращались они, нервно перешучиваясь.

И поминутно оглядываясь.

* * *

«Совхозный двор» оказался длинным коровником из белого кирпича. С отсутствующей крышей. Внутри было разломано все. В полу зияли громадные дыры. Отличная натура для кино про светлую жизнь русской деревни после ядерной войны.

– Нормально, – сказал Муромский с удовлетворением в голосе. – Стойла, в общем, есть, цепи кое-где тоже. Коров зафиксируем, овец вон в тот угол загоним…

– А зверь возьмет и по курам пойдет, – предположил Лузгин. – Вот смеху-то будет!

– Птицу – в те дома, где бабы с детишками. Пометить надо будет, а то потом не рассортируем. Не боись, Андрюха, справимся. Некуда деваться, иначе нас не сегодня-завтра бабы прикончат. Баба, она пострашнее зверя будет!

– Знаю, – кивнул Лузгин.

– Натравить бы их друг на друга! – выдал идею Витя.

Ополченцы хором расхохотались.

– Пол бы поправить… – вздохнул Муромский, ковыряя сапогом гнилые доски. – Ноги переломаем. Ладно, сойдет. Вить, как у тебя с проводами? И лампочки еще нужны, тут же ни одной не осталось.

– Не боись, все найдем.

Мужики быстро поделили обязанности и разошлись за материалами и инструментом. Лузгина забрал с собой Витя, таскать провода.

– Думаешь, зверь придет к коровнику? – спросил Лузгин.

– Конечно, – без тени сомнения ответил Витя. – Позже вчерашнего, но явится. Он сначала возле домов покрутится. Унюхает, что там одни люди, и двинет в обход села выяснять, куда скотина девши. Аккурат к совхозному двору выйдет. Мы еще окна забьем со щелями, чтобы запах шел. Это если у зверя нюх слабый, хуже собачьего. С хорошим-то нюхом он мимо села прямо ко двору пойдет, как по ниточке…

– Дядя Витя, тебе не кажется, что такого странного зверя убивать нельзя? – забросил удочку Лузгин. – А лучше бы поймать?

– Как тебе сказать, Андрюха… Нельзя-то оно, может, и нельзя. А придется. Что мы его, прикладами замесим? Он, сука, быстрый, резкий, прыгучий. Разве сетью? А порвет? Это еще откуда он запрыгнет. Не бегать же за ним по всему двору с бреднем! Сам подумай. Тут ни петли, ни капканы не поставишь. Только стрелять его.

Витя поразмыслил и добавил:

– Да и страшно такую пакость ловить. Ты-то не боишься?

– Очень боюсь, – честно признался Лузгин и почувствовал, как от самих этих слов побежали мурашки по спине.

– Ну, вот и грохнем.

– Если удастся поймать, Зашишевье на всю Россию прославится. А может, и на весь мир, – сказал Лузгин, превозмогая накативший страх.

– А нам оно надо?

– Реклама – вещь полезная.

– Андрюха, ты что, не понял – мы тут не живем, а доживаем. Ко мне Серега, дружок-то твой, в последний раз пять лет назад приезжавши. Сын родной, мать его ети! Все письма шлет да звонит иногда. Мол, занят, а то с билетами проблема. Никому мы не нужны и никогда уже не понадобимся. Реклама! Нам бы кладбище побольше да на помин винца. Скоро как начнем один другого хоронить… Тьфу. Совсем ты меня расстроил. Пошли в сарай, я там кой-чего заначил…

К вечеру добрая половина ополчения распространяла вокруг себя мощный сивушный дух. Забивая выхлопы остальных мужиков, от которых пахло слабее. Тем не менее и в селе, и в коровнике все было налажено, как договаривались. Женщины, конечно, поматерили своих благоверных от души, но в положение вошли. Скотину никто не спрашивал. Кур переловили и надписали зеленкой, какая чья. Радовались приключению одни дети, сплошь чьи-то внуки, угодившие в Зашишевье на лето отдохнуть.

– Какого черта детей-то к родителям не отослали? – спросил Лузгин у Муромского. – Трудно позвонить и сказать, что тут опасно? Приехали бы, забрали. Да ты и сам при машине, мог бы отвезти.

Муромский почесал в затылке и выдал оценку ситуации, лишний раз напомнившую Лузгину, где он находится.

– Знаешь, – сказал Муромский, – в общем-то ничего чересчур опасного. Ну, зверь. А что, волки лучше? Конечно, если сегодня не получится, тогда может быть… Ты не паникуй. Водочки хочешь? Немножко? Чисто для успокоения нервной системы?

– Я уже. И как раз от этого забеспокоился.

– Значит, неправильную дозу принял. Добавь.

– Или убавь, – подсказал Витя, прислушивавшийся к разговору. – Серега, он тут идею толкнул, что зверя поймать надо. Реклама нам будет, говорит.

Муромский с живейшим интересом посмотрел на Лузгина.

– Ты, Андрей, не обижайся, но вы, журналисты, все е… анутые. Это я не про тебя лично, а вообще.

– Да я понимаю, – Лузгин вздохнул. – Мне просто в какой-то момент показалось…

– Не перекрестился? Обязательно крестись, если чего кажется. Идея твоя прекрасная, но совершенно невыполнимая. Я сам об этом думал. Не выйдет. Вот, смотри…

– Да мне уже дядь Вить объяснил.

– Ну и замечательно. – Муромский закурил, сплюнул под ноги, поправил ружье на плече и вдруг сказал: – А было бы здорово поймать зверя. Ай как здорово! Он ведь… э-э… особенный. Мы бы с него настригли шерсти. Я даже не в смысле денег. Просто чтобы места наши прославить. Чтобы знали о нас. И вообще, сначала поймаем, а там уже поглядим. Вить, а Вить! Где подельник-то твой ошивается? Ведущий браконьер всего на свете?

– Ерёма? Бухой небось лежит в Филине.

– Жалко. У него сетей два километра, и оба который год без дела валяются. А свои-то ты не дашь сети, верно?

Лузгину стало тесно – это народ сгруппировался вокруг Муромского и Вити.

– Крыши-то практически нет над двором, – говорил Муромский. – Так, огрызки по краям. Но их хватит, чтобы закрепить сеть. Пустим в три слоя, ее тогда и бык не разорвет. Закроем сверху весь двор. По краю продернем трос. Зверь через стену прыгнет и собственным весом уже частично застегнется. Хвост от троса надо кинуть через балку, и когда зверь в кошеле окажется, протянуть со всей силы. Четверо с тросом бегом наружу через ворота, чтобы зверь на ноги не встал, а остальные его – прикладами и чем попало. Отпи… дим душевно, к балке подтянем, горловину кошеля перехватим, самого зверя проволокой спеленаем, а дальше разберемся… Времени светлого в обрез хватит все устроить. Значит, решать надо быстро. Что скажете, мужики?

– Насчет отпи… дить – это я за! – сообщил вчерашний пострадавший, имени которого Лузгин так и не вспомнил.

– Получится, а, дедушка?

– Да как сказать, милок… Если быстро трос потянуть, вроде должно. Стены высокие. Главное дело, чтобы зверь сеть не углядел. По ручью-то пройти у него мозги хватило.

– Будем надеяться, что голодному мозговать некогда. Ну чего, народ, голосуем, или все уже за?

– Экий ты быстрый! – возмутился Витя. – Я сети-то вам еще не дал.

– А ты не дашь?!

– Дам, конечно. Только ты сначала меня спроси.

– Витя, дай нам сеть! Пожалуйста!

– Да хрен с ней, берите!

Впервые за последние сутки Лузгин услышал в Зашишевье настоящий смех.

* * *

С сетями управились до темноты. По идее, не должны были успеть, но вот очень захотели – и смогли. Мало того, что соорудили вполне работоспособную на вид ловушку, так даже испытали ее! Один из мужиков, употребив стакан допинга, бросился с крыши в сеть и был успешно пойман, отделавшись пустяковыми ушибами, а попутно заработав второй стакан и ласковое прозвище Каскадер.

Правда, скотину перепугали – беготней и оглушительным матом в процессе теста, – но коровы быстро успокоились, а за ними и овцы кое-как притихли.

С испытательным прыжком здорово угадали – Лузгин сразу заметил, как переменилось в настрое ополчение. К мужикам пришла спокойная уверенность, которой не хватало раньше. Они придумали, как поймать страшного, опасного зверя. А если ты кого в состоянии поймать, значит, не столь уж он страшен и опасен.

Ловушку вновь натянули, уже до того сноровисто, будто всегда с ней работали. У Лузгина эта сосредоточенная, деловитая спешка наложилась на предыдущие жизненные наблюдения, и он утвердился в печальном выводе: Россия умеет все на свете, кроме одного – у нее не получается остро хотеть.

Он не выдержал и сказал Вите:

– Эх, если бы в этой стране все с такой охотой трудились…

– На всех зверей не напасешься, – отмахнулся Витя.

– А за бабки слабо?

– За бабки скучно. Мы народ морально-нравственный, нам идею подавай. Ты, что ли, за одни бабки работаешь?

– Могу еще за бухло.

– Да не п… ди! – натурально обиделся Витя. – Я же тебя с детства знавши. Понял? То-то!

– Ладно, я пошутил, – признался Лузгин. – Хотя…

– Кабель там продерни! – скомандовал Витя. – Ага, есть. Теперь сюда бухту тащи. Помаленьку трави… И чего «хотя»? Смотрю я, херово тебе, парень. К Маринке-то вернуться думаешь или уже того, насовсем?

– На самом деле мне хорошо, – сказал Лузгин, медленно вытягивая из бухты тяжелый черный провод. – Потом, наверное, будет херово, а сейчас хорошо. Вернуться… Она уверена, что да. А я пока ни в чем не уверен. Жить хочу. Просто жить. Успеть нечто особенное сделать, пока силы есть. Без оглядки на то, что обо мне думают и чего от меня хотят. Кажется, именно это называется кризис среднего возраста. Черт побери, у родителей он наступал в сорок, а то и позже. А у моего поколения гораздо больше возможностей чего-то достичь, реализоваться, вот мы и начинаем фигней мучиться в тридцать с небольшим. Красиво, радостно мучиться. Ходил на встречу сокурсников, все жалуются, до чего им плохо. Сплошь начальники, хозяева, попадаются известные люди, настоящие знаменитости – и всем нехорошо. Потом один в меня пальцем ткнул – а вот у этого, говорит, вообще нет кризиса среднего возраста. Ка-ак я начал тельняшку рвать – мол, у кого нет кризиса?! Да у меня такой кризис, прямо такой кризис, хоть ложись и помирай!..

– Ы-ы, – протянул Витя, изображая глубокое понимание.

Подошел Муромский и спросил:

– Ну?

– Да вот, Андрюху на философию потянувши.

– Хер с ним, с Андрюхой! Ну?

– Спокойно, даю свет.

Витя перебросил рубильник, и слабенькое дежурное освещение потонуло в ярком блеске мощных ламп. Раздались одобрительные крики.

– Можем же, когда хочем, – сказал Муромский удовлетворенно. – Эх, если бы в этой стране все с такой силой вкалывали!

– На всех зверей не напасешься… – машинально ответил Витя и прыснул: – Да хоть работай, хоть сачкуй… Чего вкалывать, если никто лампы и кабель загодя не припрятавши?

– Тебе зачтется, – пообещал Муромский. – Эй, народ! Разошлись по номерам! Дедушка, проследи! Курим по сигарете и сидим, ждем. Готовы? Витя, отбой.

Иллюминация погасла, и Лузгин моментально ослеп от навалившейся темноты. Витю и Муромского он не столько видел, сколько ощущал. Это должно было пройти, но первым впечатлением стала полная беспомощность.

– Ну что, забьем кабанчика? – сказал рядом Муромский.

– А? – Лузгин обрадовался живому голосу и хотел услышать еще.

– Купила бабка порося. Кормила, растила, вымахал здоровенный хряк. А бабка-то старая. Выходит на улицу, глядит – трое поддатых мужиков идут. Она им – сынки, помогите, забейте кабанчика. Я, типа, не обижу. Те – бабка, давай полбанки авансом. Ну, бабка налила. Мужики приняли на грудь, и в сарай к хряку. И начинается там светопреставление: вопли, удары, визг свинячий, аж сарай трясется. Потом стихло все, мужики выходят, потные, довольные… Бабка – что, забили? А те ей – ну, мамаша, забить-то, конечно, не забили, но п… ды дали капитально!

Лузгин рассмеялся от души, немного даже чересчур.

– Ладно, я пошел, – сказал Муромский. – Задачу свою знаете. И ты, Андрей, когда начнется, умоляю, вплотную не лезь. Твое дело смотреть. Раз уж ты эту херню выдумал…

– Чего я-то? – буркнул польщенный Лузгин. Он помнил за Муромским нехорошую манеру – присваивать чужие идеи. И если уж зашишевский бугор отметил его авторство…

Громадная фигура растаяла в темноте, стало неуютно, и тут же пришла мысль совсем противоположная – Муромский просто сомневается в успехе предприятия. Вот и напомнил, кому в случае неудачи работать козлом отпущения.

– А покурить-то надо, пока можно, – сказал Витя. – Покуривши – оно веселее. Не как выпимши, конечно, но все же, все же… Все же.

Витя перешел на едва слышный шепот. Лузгин насторожился.

– Все же курить лучше после… – услышал он.

Раздался характерный выдох. Забулькало. Еще один выдох, протяжный, немного сдавленный, но ощутимо расслабленный. Пахнуло сивухой.

– На.

– Ох. Ладно, давай.

Самогон у Вити как был всегда тошнотворный, так и остался. Но внутрь проскочил и назад не запросился.

– Вот теперь закурим.

Лузгина хватило лишь на то, чтобы утвердительно хмыкнуть. Говорить он не мог.

Тем не менее уже через минуту говорить захотелось. Очень. Вообще стало, как Витя и обещал, веселее. «Кажется, организму уже все равно, что пить, – подумал Лузгин. – Деградирую. Если охота затянется на неделю-другую, я, наверное, обрасту шерстью. Почему местные до сих пор не обросли шерстью? Это же удобнее. В баньке попарился, заодно и постирался. У Вити в сортире я видел стакан. Витя там с утра пивом лечился, без отрыва от дырки. Правильно, зачем далеко ходить?»

При воспоминании о сортире вдруг туда и потянуло. Неожиданно резко. За Витиным самогоном Лузгин такого побочного эффекта не помнил и озадачился.

«Выйти, что ли, пока не поздно? Да вроде терпимо. Вероятно, это у меня нервное. Медвежья болезнь в начальной стадии. Тело намекает: пора бы успокоиться. Ой, пора. Неспроста я перед Витей про кризис распинался. Странная вышла болтовня… Сдержанная мужская истерика. А ну-ка, подумаем о чем-нибудь абстрактном…»

В селе залаяли собаки.

– Началось, – сказал издали Муромский. – Ну, теперь… Вы поняли.

Прислушиваясь к шевелению в кишечнике, Лузгин поднял глаза и сквозь неплотный полог сети заметил несколько ярких звезд. «Однажды на месте Полярной окажется Вега. Увидит ли ее кто-нибудь с Земли? Почему я не верю, что увидит? И почему так мучительно хочется, чтобы это все же случилось? Может, это просто еще одно тщеславное желание личной реализации? Ведь если человечество погибнет, мой труд пропадет зря. То, что я успел сделать, – малюсенькая крупинка в общем здании, но она все же присутствует, и я хочу, чтобы она… была. Хотя бы поддерживала другие крупинки. Уже достаточно. Живите, люди. Всякие-разные, умные и глупые, красивые и не очень, белые и черные – живите. Пока вы есть на свете, я не умер. Я же столько работал для вас! Рассказывал, какие вы есть на самом деле. Иногда делал вам приятно, но чаще больно. Не со зла, а чтобы вы менялись к лучшему. Пусть не всегда у меня получалось, да и не очень важно это, главное – живите. Хотя бы какие есть».

Протрезвел он еще резче, чем опьянел.

На душе скребли кошки, и снова хотелось выйти. И по-большому, и еще глобально – убежать к чертовой матери.

Коровы обеспокоенно топтались в стойлах.

Заблеяла овца, потом еще одна.

Лузгин вцепился в ружье. Ему показалось, что он слышит тяжелое дыхание за стеной.

А потом он вправду услышал – как по кирпичам шваркнули когти.

Опасливо выставив ствол перед собой, Лузгин посмотрел вверх и увидел на фоне темно-серого неба грузный человекообразный силуэт.

Кто-то сидел там на корточках и глядел со стены вниз.

Лузгин готов был поклясться: глаза у зверя желтые, и он что угодно, только не животное.

Коровы звенели цепями и топали копытами, овцы уже просто орали дурными голосами. Лузгин, не дыша, смотрел на темную ссутулившуюся фигуру, медленно поворачивающую из стороны в сторону массивную голову.

Лузгин понимал, что не дышит, но дышать – не мог. Он бы сейчас удрал, если б не боялся подставить опасности спину. Еще помогало держаться воспоминание об интервью с одним профессионалом, который уверял: картечью хорошо расстреливать машины, это надежнее, чем автоматная очередь, пуля мало ли куда угодит, а дробовым зарядом из двенадцатого калибра ты просадишь дверь и вомнешь ее внутрь с противником вместе…

Худо-бедно, это успокаивало.

Скотина бесновалась. Зверь все принюхивался. Лузгин боролся с желанием по темному силуэту выстрелить, сбить его обратно за стену – черт с ним, пусть раненый уйдет, лишь бы перестал нагнетать страх, лишь бы можно было вздохнуть. Лузгин сейчас не чувствовал присутствия вокруг надежных опытных вооруженных людей. Он был со зверем будто один на один. И испытывал дикий ужас, по сравнению с которым померкли все известные ему страхи. Он вообще не предполагал, что может так бояться.

Зверь приподнялся на задних лапах и неспешно, будто в замедленной съемке – видимо, настолько у человека обострилось восприятие, – начал валиться вниз. Лузгин прикинул возможную траекторию, шевельнул стволом, чтобы встретить им зверя в нижней точке полета…

И тут сообразил, что у него пять выстрелов в магазине и ни одного в патроннике. С утра перезаряжал, потом не было повода дослать патрон, а дальше Лузгин окосел, задумался… Забыл.

Рука лежала на цевье помповухи – а где ей быть еще? Движение вперед-назад заняло бы четверть секунды максимум.

Зверь прыгнул.

Лузгин обосрался.

* * *

Увесистая туша ухнула в сеть, потеряла равновесие и с хрустом вломилась в гнилые доски пола. Вспыхнули лампы. Четверо мужиков, пинком распахнув ворота, бросились на улицу, затягивая горловину кошеля. Остальные подскочили к бьющейся в сети фигуре и принялись исступленно молотить ее прикладами, а кто похитрее да посмелее – заранее припасенным металлоломом.

Сквозь невообразимый гвалт прорвался оглушительный рык, и тут же – отвратительный вой.

Лузгин, держа обеими руками брюки, выскочил со двора и скрылся за углом, взяв курс на водонапорную башню, к знакомому с детства крану, откуда всегда текло.

Мало того, что он провалил ответственную задачу стороннего наблюдателя, еще и ружье бросил.

И на дальнейшую судьбу зверя Лузгину сейчас было категорически наплевать.

Хотя, судя по доносящимся со двора звукам, стоило бы этим озаботиться. Там кое-кого забивали – ой, не как кабанчика из анекдота, а конкретно, до состояния домашней колбасы. Мясо в кишки заколачивали.

Испытывая жуткий стыд и почему-то редкостное облегчение, Лузгин добежал до крана, разделся, отмылся, кое-как вычистил штаны, трусы зашвырнул в ночь, прикурил сигарету и постарался успокоиться. Его трясло. Надо было немедленно возвращаться, но делать этого не хотелось совершенно, и сил хватило лишь на то, чтобы пойти назад раздумчивым неспешным шагом.

На совхозном дворе блеяло, мычало, выло – и смачно, с оттягом, било твердым по твердому, но живому.

Материлось еще. Радостно, звонко, душевно, как обычно русский крестьянин восхищается собственной работой, которую сделал хорошо.

Сам двор со стороны выглядел фантастически – длинное грязно-белое здание, из которого вверх уходит даже не столб, а параллелепипед электрического света.

И били там, и били – и били, и били.

– Рррр-а-а-а!!! – кричал зверь почти человеческим голосом. – А-а-а!!! У-у-у!!! Гррр… Ы-ы-ы!!!

Судя по всему, он уже на отдельные удары не реагировал, а просто орал в предсмертной тоске. Потому что когда тебя забивают, в некий момент приходит осознание – забивают к чертям собачьим или поразвлекутся да бросят. Зверь, похоже, решил, что уж его-то, ясен пень, на хрен забьют.

– А ты бы раньше подумал! – грозно заявил Лузгин, появляясь в воротах эдаким героем-победителем: руки в карманах, сигарета к губе прилипла. Заявил, глянул на зверя – и опешил.

Желудок прыгнул к самому горлу. Сигарета выпала изо рта. Лузгин поперхнулся, закашлялся…

Его стошнило.

* * *

Витя нашел Лузгина у подножия водонапорной башни. Тот нервно курил, в промежутках между затяжками тихо подвывая от жалости к себе.

Витя дышал, казалось, чистым самогоном. Лузгин тяжело сглотнул.

«Он, наверное, этой гадостью еще и кончает», – пришла в голову безумная мысль.

– Жахни, – предложил Витя, протягивая бутылку.

– На х… й!!! – заорал Лузгин, вскакивая и отпрыгивая назад.

– Чего-то ты, Андрюха, сегодня расстроивши, – миролюбиво заключил Витя. – Прямо с самого утра. Ну, ладно. Это… Будешь тут куковать или ко мне пойдешь? Все одно концерт закончивши.

– Концерт… – буркнул Лузгин, затаптывая сигарету. – Шоу уродов. Славный парень Андрюха и его дрессированные внутренности… Из чего ты свое пойло гонишь, дядь Вить?

– Как из чего? Из меда, конечно. У меня же пчелы, забыл?

– Уфф… Ну, вы как там вообще?

– Да ничего, – уклончиво ответил Витя.

– Скотину по домам сейчас?

– Не-а, темно. До утра оставим. Зверя оттащим подальше, чтобы не вонял. Привяжем, вон, прямо к водокачке.

– Было бы чего привязывать…

– Так он живой, зверь-то.

Лузгин вытаращил глаза и шумно рыгнул. Снова зашевелился желудок, слава богу, пустой – только одарил ночь сивушным факелом.

– Он дышит, зараза, – пояснил Витя. – Вломили мы ему знатно, убить могли, а он дышит. Образина, мать его.

– Не то слово, дядь Вить. Чудовище, блин. Я уже жалею, что уговорил вас поймать его.

– Ерунда, привыкнем, – оптимистично заявил Витя. – Ты Ваню Русского помнишь? А Гошку? Тоже были… красавцы редкие. Я однажды на Гошку бревно уронил – бум его в канаву, а он там спавши. Рожу высунувши – ну, думаю, привет, уважаемый Кондратий. Ей-ей, чуть не помер.

– Бабушка рассказывала, – вспомнил Лузгин, хватаясь за малейшую возможность говорить не о звере. – Просыпается однажды на рассвете с ощущением, что в доме кто-то лишний. Открывает глаза, а перед ее кроватью стоит на коленях мужик с искаженным лицом. Она ему – Гошенька, бедный, что с тобой случилось? А он ей – тетка Нина, дай рубль! М-да… Привыкнем, говоришь? Ваня с Гошкой люди были. А эта нечисть – что она? Сказать? А? Объяснить тебе, чего нас от нее колбасит? Проклятье, да я хоть сейчас пойду и отстрелю ему башку! Привыкнем…

– Лучше осиновый кол в сердце, – посоветовал Витя.

Зрение Лузгина адаптировалось к темноте, и он хорошо видел, какое у собеседника выражение лица. Серьезнее некуда. Интонации-то Витины были всегда чуть дурашливые, не поймешь, шутит или как.

– Это вервольф, – сказал Лузгин. – Знаешь слово?

– Знаю.

– Оборотень. Ты мог представить, что они бывают?

– Влегкую.

– Дядя Витя, не валяй дурака! Ну чего ты…

– Андрюха, мы люди деревенские, темные, суеверные, с любой херней готовы согласиться – догадываешься, почему? А с волками рядом живем. С медведями. Видим разное, чуем всякое. Не боимся его обычно. Мы привыкши. Если кто ночью вокруг дома ходит – собака лает, и я с ружьем на улицу. Потому что мой дом. Но место-то общее, и наше, и ихнее. Мы хозяева, и они, в общем, тоже хозяева. Вот. Этот зверь, он – другой. Он не отсюда, я думаю. Издалека пришодце.

– Перестань называть его зверем, дядь Вить. У него должно быть человеческое имя. И фамилия. Я одного не понимаю – какого черта он бегает в шкуре и всех жрет, ведь полнолуние давно прошло! Или это какой-то ненормальный оборотень, или мы о них ни черта не знаем. Ох… Вот же угораздило!

Подошел Муромский. Собственное ружье висело у него на плече, под мышкой торчала лузгинская помповуха.

– Ну что, засранец! – весело сказал он. – С боевым крещением!

– О-о… – простонал Лузгин, отворачиваясь.

– Не ссы, Андрюха, бывает, – утешил его Витя. – Нас однажды минометами накрывши – целый взвод в штаны наклавши. Дружно.

– Ты же не воевал! – усомнился Муромский.

– А в Советской Армии воевать не надо было, чтобы снаряд на башку упал. Сам не помнишь? Американцы и те до сих пор по своим долбят, чего уж про нас-то…

– Это да, согласен. Андрей, держи ружье, и правда, не ссы. Дело житейское. Все перепугались. Чуть насмерть зверя не забили со страху. Насилу я прекратил это безобразие. Главное, людей оттаскиваю, а сам так бы и треснул гада лишний раз ломом по морде. Но крепкий он, сука! Думаю, у него все кости целы. Разве что пара ребер того. Его пулей надо в голову.

– Серебряной, – подсказал Витя.

– И обычная сойдет. Но мысль твою я улавливаю. Андрей, что скажешь? Вервольф?

Лузгин молча кивнул.

– Фантастика, – сказал Муромский. – Прямо кино. Был американский оборотень в Лондоне, а теперь русский в Зашишевье. Вот этого говна нам для полного счастья не хватало. Ведь не поверит никто! И вообще – ну, поймали. И что теперь с ним делать? И что сделают за это с нами? Он же, сука, наверняка секретный! Думаешь, он сам по себе зародился? Щас!

– Секретный, не секретный – по фигу. Сейчас он наш. Вот и пристроим его на пилораму – бревна ворочать, – предложил Витя. – Я не шучу. А там видно будет.

Муромский посмотрел на Витю с сомнением. Принюхался.

– Как, вы говорите, ваша фамилия? – осведомился он елейно. – Бухой?

– Ошейник ему надо железный и цепь, – упрямо гнул свое Витя. – На ноги кандалы, чтобы не разбежался. На руки тоже придумаем что-нибудь. Скажи Сене, чтобы кузню раскочегаривал. Все равно сегодня не спать.

– Зачем кузню? – спросил издали Сеня.

Лузгин вдруг осознал, что вокруг тихо. Наконец-то. Даже овцы на дворе не блеяли. То ли свыклись с присутствием зверя, то ли впали в ступор.

– Дедушка, а дедушка! Тут Витя придумал – на пилораму зверя, чтобы бревна катал.

– И правильно, милок. А что еще с ним делать?

– Совсем с ума посходили… – бросил Муромский недовольно. – Андрей, хоть ты меня поддержи. Нельзя это чудовище в селе держать. А как его и куда… Не представляю.

– В городе есть лаборатория «Кодак-экспресс»? – спросил Лузгин. – Должна быть хоть одна.

– Целых две, – сказал Муромский. – В городе теперь все есть. Вплоть до ночного клуба и Интернета. А через месяц обещают из Москвы привезти мужской стриптиз. Бабы уже деньги считают. Ничего развлечение – пидарасам в трусы купюры засовывать? Свою не пущу, бля буду.

– Ну чего, я в кузню пошел? – спросил Сеня.

– Иди уж, – вздохнул Муромский. – Забирай этого… мечтателя и иди. Зверя мы вам прямо к горну доставим. Хоть всего в железо упакуйте. Намордник бы ему, да рожа плоская, бульдожья… Я сейчас машину подгоню, зацепим его – и волоком…

Витя кивнул Лузгину и ушел вместе с Сеней в село.

– Дедушка грустный, – сказал Муромский тихонько. – Дедушка о зверя приклад сломал. Два раза. У своего ружья, а потом у чужого! М-да… Так зачем тебе «Кодак», Андрей?

– Пригодится, – заявил Лузгин уверенно. Он бы мог объяснить свой интерес к фотолаборатории прямо сейчас, но ему хотелось Муромского немного помучить. В отместку за «засранца».

– Лишнего спрашивать не буду, – Муромский зевнул. – Ваши журналистские профессиональные секреты… Сам расскажешь, когда время настанет. Ладно, надо руководить, пока все не перепились в жопу.

– Пойду, что ли, с вами. Посмотрю…

– Теперь-то бояться тебе нечего, – многозначительно сказал Муромский, подавляя смех.

– Это Витин самогон виноват, – буркнул Лузгин, шагая рядом. Оправдываться было противно, но – очень хотелось.

– А ты его не пей больше. Захочешь накатить, ко мне приходи, я налью сколько угодно. У меня качественный национальный продукт. Двойной перегонки и тройной очистки. Почувствуешь разницу.

– С детства меня волнует один вопрос. Чего они-то дважды не перегоняют и совсем не чистят, а? Неужели просто от жадности? Как из крантика закапало – тут же присасываются?..

– Именно, Андрей. Именно от жадности. Ты поставь им самой лучшей водки, они скажут: ох, хороша! А когда водка кончится, будут хлестать смагу за милую душу. И попытаться самостоятельно приблизиться к высокому стандарту – ни-ни. Зачем? Им что бухло, что пулемет, лишь бы с ног валило.

Муромский подумал и добавил:

– Хотя люди в общем и целом очень хорошие. Такой, блин, нюанс!

* * *

У вервольфа оказалась роскошная шерсть – темная, почти черная. Даже сейчас, изгвазданная, свалявшаяся, местами ободранная, залитая кровью, она производила впечатление.

Больше в его внешности найти что-то положительное было решительно невозможно.

С первого же взгляда на это существо тянуло блевать и убивать.

Порвать на куски, хоть зубами. Стереть с лица земли. А потом сделать что-нибудь с собственной головой, чтобы не мучиться остаток жизни ночными кошмарами.

Комплекцией вервольф напоминал мальчишку-подростка, правда, очень ширококостного и тяжелого. С отвратительно худыми и жилистыми конечностями, мерзко вывернутыми в суставах. Причем если туловище и ноги шерстью заросли густо, то плечи, например, были почти голые, лишь местами на них красовались черные клочья. Очень странно выглядела стопа – когтистая и ороговевшая, чем-то она походила на птичью лапу. И кисти рук были… Тошнотворны. Лузгин поймал себя на том, что не смог бы описать их на бумаге.

Морда и вправду бульдожья, плоская, с торчащими наружу клыками, тяжелыми брылами – гадкая черная морда.

Одни уши были вполне человеческие, разве что сильно в шерсти, зато на подобающих местах, по бокам головы.

– А глаза желтые, – сказал Муромский. – А кровь почти черная…

Лузгин сплюнул.

Вервольф лежал неподвижной тушей, и только бока чудовища едва заметно шевелились. Спеленали его умело – руки за спину, ноги заломлены и примотаны к рукам. Проволокой.

– Кобель. Вишь – яйца? Ох, получил он по ним сегодня… За все хорошее.

Лузгин сплюнул еще раз.

– Надо бы в зубы ему чего-нибудь, – решил Муромский. – Ну-ка…

С неожиданной ловкостью он махнул ногой и всадил каблук оборотню под ребро. Лузгин удивленно покосился на отставного моряка. Удар был хорошо поставленный и не простой, спецназовский, из тех, какими ломают хребты вражеским овчаркам.

Вервольф тихо охнул, пустил слюни и размазался по полу.

– Я думал: а если он придуривается, – объяснил Муромский. – Ну здоров, чертяка. Точно, на пилораму его! Эй, народ! Там обрезок трубы валялся, суньте ему в зубы, проволоку внутрь пропустите и на загривке смотайте. А я за машиной пошел. Сейчас устроим… доставку товаров населению.

Лузгин закурил и прислонился к ограждению стойла. В ухо тепло и влажно дышала сонная корова.

– Узнать бы, кто ты… – пробормотал Лузгин тихонько, глядя на вервольфа и напряжением всех сил заставляя себя поверить: это не сон. – Хотя бы откуда. И раскрутить цепочку. Я ведь умею. Могу. Выяснить, что с тобой случилось. Мне ведь тебя почти жалко, парень. Я не плохой, не злой. Просто… Какой же ты отвратный!

Подошел и встал рядом Юра Яшин.

– Да, – сказал он, – такого мочкануть не грех. Но знаешь, какая штука, Андрюха? Слушай. Мы, когда его месили, были все точно голову потерявши. А он в один момент из сети-то почти вылезши, лапу высвободивши. Ох, хорошо отмахнуться мог! И меня достать, и Сенька по чану точно бы огреб. Муромский ему по суставу ломом, да поздно. И вот я думаю теперь – а чего зверь нас не тронувши, а? И раньше – собаки, овца… Ты ж не знаешь, его на той неделе баба Вера поленом огревши. Думала, мужик пьяный на двор залезши. Сама потом от страху чуть не окочуривши…

– Мелковат он для взрослого, тебе не кажется? – спросил Лузгин.

– Слушай, да, пацан, – сказал Юра уверенно. – Лет четырнадцать.

– И все-таки в округе были человеческие жертвы.

– Это не его.

– А кто же тогда?

– Городские, кто…

– Ох, не любите вы городских!

– Слушай, фигня это, – не согласился Юра. – Мы к городским нормально. Нам с ними друг без друга никак. В Зашишевье каждый второй наполовину из города – либо там работавши, либо еще чего. Не в этом дело совсем.

– Ладно, замнем. В любом случае, вот кто все знает. Допросить бы! Если в нем осталось хоть что-то еще человеческое… Но я боюсь, с такой собачьей рожей он не в состоянии говорить. И не факт, что он вообще помнит, как это делается.

– Слушай, ты ему ксиву свою предъяви, – предложил Юра. – Скажи: я корреспондент московской газеты, нарочно сюда приехавши, чтобы взять у вас интервью. А? Слушай, он сразу вспомнит, как разговаривают!

– Любите вы, Яшины, над людьми издеваться, – буркнул Лузгин.

– Слушай, да я от чистого сердца посоветовавши! – тоном оскорбленной невинности сообщил Юра и отошел, сдавленно хихикая.

– Так и сделаю, – пообещал Лузгин ему вслед.

Оборотень вдруг напрягся всем телом, громко хрюкнул и снова расслабился, затих.

– Фу… – выдохнул Юра, опуская ружье.

Лузгин потер грудь в области сердца.

– Вот же пакость! – сказал он. – Даже сейчас напугать в состоянии.

– Трубу-то ему в зубы точно надо, – вспомнил Юра. – Мало ли…

– Зубы – выбить! И когти вырвать.

– Слушай, Андрюха, пожалей мальчишку.

– Мальчишку?! – взвился Лузгин.

– Чего-то ты сегодня расстроивши, – в точности повторяя недавнюю фразу брата, заметил Юра.

– Мое дело маленькое, – сказал Лузгин твердо. – Суйте ему хоть трубу, хоть лом. Хоть в зубы, хоть в жопу. А я к себе пошел. Хватит с меня на сегодня. Могу ведь и вправду расстроиться!

Он вышел со двора и побрел по едва заметной тропке коротким путем в Зашишевье. На душе было крайне муторно. Связанный и измордованный до потери сознания, вервольф все равно страшил Лузгина. Уже не столько внешностью, сколько фактом присутствия здесь, на родной земле. Спокойно осознать ситуацию и жить в ней, как это делали местные, не выходило. Сложившаяся за тридцать лет единая картина мира оказалась грубо взломана. Лузгин более-менее представлял себе, как дальше придется действовать, но все еще не мог принять, что происходящее ему не снится.

А ведь не снилось.

#### Глава 2

Проснулся Лузгин от человеческого крика. Орали где-то посреди села, на много голосов. Слова разобрать было невозможно, но, судя по общей интонации, – собирались убивать. Лузгин знал, как в Зашишевье кричат перед дракой. Нынешнее орово тянуло на большее, чем тривиальный мордобой по-соседски.

Еще собаки лаяли. Опять. И бабы голосили.

Это начинало действовать на нервы. Он приехал в Зашишевье за тишиной и покоем. И выдерживать ежедневно такую свистопляску в его планы не входило.

Лузгин рывком сел в кровати, схватился за голову, упал обратно.

– О-о-о… У-у… Сволочи. За что?!

И тут он вспомнил события прошедшей ночи – сразу все.

Одновременно стало больно, стыдно, противно и… любопытно.

Проклиная себя, оборотня, Витину самогонку, местных оптом, Муромского отдельно и вообще жизнь, Лузгин кое-как поднялся на ноги, похлебал из ведра холодной водички, быстро оделся, схватил ружье и выбежал на улицу.

Напротив дома Муромского посреди дороги бушевал пыльный смерч, а внутри его активно шевелилась куча-мала человек на десять.

– Пассатижи, блядь! – орали из кучи начальственным голосом. – Пассатижи, блядь, держи! Крепче!

К обочине приткнулся древний, но еще крепкий на вид «Форд Сьерра». От машины внутрь кучи уходил трос, дергающийся и извивающийся, как змея в агонии.

Супруга Муромского, могучего сложения женщина, стояла на крыльце, и в тональности милицейской сирены, без малейшей паузы на вдох, кричала что-то вроде «ой, чего деется, убивают, гады, пидарасы, остановите их, мудаков, кто-нибудь».

– Палец! Палец ему! Перехвати!

– Ой-ё-о!!!

– Андрей! – донеслось с крыльца. – Стрели! В воздух стрели!

Лузгин не стал раздумывать, а просто сделал, что просили, – дернул помповуху за цевье и нажал спуск.

Бахнуло так, что заложило уши и заломило виски.

«О, черт! Это после вчерашнего. Ей-ей, пить брошу».

Куча-мала распалась, открыв скрючившегося вервольфа, подобравшего под себя все четыре конечности. На Лузгина уставились бешеные глаза мужиков.

– Ты какого хрена… – начал было Муромский.

– Какого хрена?! А за каким… вы его сюда приволокли? – перебил Лузгин. – Зачем он здесь?

– Тебя спросить забыли!

– Слушай, Андрюха, он Пирата зашиб, – вклинился Юра.

Лузгин огляделся и увидел на обочине кучку шерсти с лапками и хвостиком.

– Пират набежавши, прыгнувши, а он его…

– И кто виноват? Тот, кто собаку с цепи спустил? Или тот, кто средь бела дня опасную тварь по улицам таскает?

– Ишь ты, как завернул! – Муромский растолкал народ, поднялся на крыльцо, грубо оттер жену и скрылся в доме.

Лузгин шмыгнул носом и достал сигареты. Все было ясно. Бугру понадобился небольшой триумф. Он решил на буксире протащить вервольфа по улицам села. И доигрался. Подставил собственного пса.

Лузгин подошел к вервольфу поближе. Разглядел железный ошейник, крепкие цепи… Кандалы оборотень прятал под собой вместе с руками-ногами.

Когти ему рвать собирались, не иначе.

От черной шкуры осталось лишь воспоминание, теперь это был один сплошной колтун серо-желтого цвета. На песке Лузгин заметил несколько крупных темных пятен.

А еще вервольфа била мелкая дрожь.

– Эй! – позвал Лузгин с безопасного расстояния. – Ты живой вообще?

– Слушай, хули ему сделается? – бросил Юра.

– Игрушку нашли? Вы зачем его ловили, а? – Лузгин постарался быть убедительным, сейчас все зависело от того, удастся ли ему запудрить мозги озверевшим крестьянам. – Вы Зашишевье прославить хотели, кажется. Сами героями заделаться собирались. Денег заработать. Хороши же из вас герои, ничего не скажешь…

– Агитатор, бля! – крикнул Муромский, спускаясь с крыльца. В одной руке у него был тяжелый молоток, в другой – здоровенные клещи. – А ну, кончай демагогию! Нашел за кого заступаться!

– Да как тебе не совестно, живодер ты эдакий! – вступила жена.

– Он нашего Пирата убил!

– Знаю, что убил! Не нарочно ведь!

– А ну пошла в дом, зараза! – прорычал Муромский, резко понизив голос. Это возымело действие – жена с крыльца испарилась мгновенно.

– Значит, когти я ему вырву, – будничным тоном сообщил Муромский, подходя к собравшимся. – Ну-ка…

Вервольф перестал мелко дрожать. Его заколотило.

Муромский собирался еще что-то сказать, но осекся.

Лузгин, чувствуя, что сам тоже сейчас весь затрясется, выставил в сторону Муромского ладонь.

– Видел? – спросил он громким шепотом.

– Зубы до следующего раза оставим, а когти – извините…

Лузгин не мог понять, играет Муромский или нет. Как любой настоящий лидер, тот обладал качествами почти несовместимыми – умением переть танком до полного упора и способностью мгновенно ориентироваться в меняющихся обстоятельствах.

– Взяли, перевернули, – скомандовал Муромский.

Вервольф застонал и… расплакался. Больше всего это было похоже на жалобное нытье очень маленького ребенка.

– И такая пое… ень – целый день! – провозгласил некто, проламываясь сквозь придорожные кусты. – Вы чего, мужики, совсем охреневши?

Лузгин с облегчением вздохнул. Сейчас он готов был простить Вите Яшину все – даже регулярное злостное нарушение правил самогоноварения. Лишь бы тот переломил ситуацию.

Вервольфа ухватили за бока и кувыркнули на спину. Тот не сопротивлялся, только ныл и пытался спрятать лапы. Железной трубы у него в зубах уже не было – проволока, наверное, размоталась, пока оборотня таскали по селу. Лузгин не заметил слез на изодранной в кровь черной морде, но готов был голову прозакладывать – существо действительно плачет.

Еще стало ясно, насколько же оборотень маленький. Самому невысокому из мужчин он едва достал бы до плеча.

– Бугор, а бугор, – позвал Витя с приторным миролюбием, выходя на дорогу. – Чегой-то ты нынче круто взявши.

– Разберемся, – буркнул Муромский, наклоняясь над вервольфом и щелкая клещами.

– Дя-а… – проныл оборотень. – Не-е…

– Чего-о?!

Впервые Лузгин увидел Муромского по-настоящему опешившим.

Впрочем, от услышанного обалдели все.

Кроме Вити.

– Он говорит: дядя, не надо, – перевел Витя очень спокойным тоном.

– Не-е… Дя-а… Не-е… Дя-а… Не-е…

Глаза вервольфа были крепко зажмурены, он выстанывал свое «дя-не», как заклинание, чуть мотая вобранной в плечи головой.

Муромский выпрямился, поглядел растерянно на Витю, потом на Лузгина… и вдруг лицо его озарила торжествующая ухмылка.

– Расколол гада! – сообщил он гордо. – Вот как это делается. Желающих с ним побазарить – милости прошу. Закурить дайте мне кто-нибудь.

Протянули сразу несколько пачек. Лузгин показал издали «Парламент» и угадал – Муромский со словами «А ну-ка, угостимся с барского стола» подошел к нему. Старательно пряча бегающие глазки.

Никого он, конечно, специально не раскалывал. Просто хотел в припадке жестокости выдрать оборотню когти. По-человечески Лузгин его, в общем, понимал. Но что-то подсказывало: мучить пойманное существо дальше некоторого предела нельзя.

Не потому, что ты сам окажешься хуже зверя – кого волнует философия, когда руки сами тянутся к железу… А вот довольно. Точка. Одна глава прочитана, начинается совсем другая.

– Ловко сделано, – сказал Лузгин.

– Дык! – кивнул Муромский, наклоняясь к зажигалке.

– Я все думал, это игра или нет. Прямо испугался.

– Пирата жалко… А так – конечно, игра. Что же я, и вправду живодер?

Боковым зрением Лузгин поймал насмешливый Витин взгляд. Не удержался и подмигнул.

Вервольф продолжал жалобно ныть. Витя осторожно ткнул его носком сапога в плечо.

– Хватит тебе, – сказал он. – Больше не тронем. Если с нами как с людями, мы тоже как люди. Эй, пацан! Завязывай.

– Слушай, братка, а вина ему! – предложил Юра. – В пасть. От нервов.

– А есть вино? – мигом встрепенулся Витя, оглядывая собравшихся.

– Не надо! – поспешил встрять Лузгин. – Свернет ему башню, сами пожалеем. Лучше просто отойдите. Он же вас боится. К вон тому столбу трос принайтуйте, а сами хотя бы шагов на двадцать в сторону. Я тут останусь, если вы не против. Я, кажется, единственный, кто его не тронул еще. Может, это подействует?

– Дело говорит, – признал Муромский. – Но к столбу не тросом, я лучше цепь принесу и замок. А сами – ко мне на лавочку. И не близко, и слышно будет, как Андрюха его разговорит.

– На быстрый результат я бы не надеялся, – помотал головой Лузгин. – Ему успокаиваться час. И учиться говорить – неделю. Если это возможно в принципе. И вообще… С чего мы взяли, будто он понимает нашу речь? Может, он считывает каким-то образом сами намерения. А «дядя, не надо» – единственное, что у него в мозгах осталось от прежней жизни…

Тут Лузгина озарила неприятная догадка – а озвучил ее сообразительный Муромский.

– Если там вообще что-то имелось, в мозгах этих! – сказал он брезгливо. – Вдруг он был алкаш, бомж или умственно отсталый… Обидно получится, столько усилий зря. И Пират – зря. А могли расстрелять и не париться.

– Расстрелять никогда не поздно никого, – буркнул Витя. – Цепь свою неси, расстрельщик. А замок у тебя какой?

– Какой надо замок. Ему не по зубам. Сейчас я. Давайте это… чудо пока к столбу.

Успокоился вервольф действительно не скоро. Зато Лузгин, сидя рядом на краю придорожной канавы, успел к нему попривыкнуть. До того, что уже не подташнивало.

Мужики на лавочке заскучали, притащили вместо стола ящик, надергали с огорода закуски и принялись, как это здесь испокон веку называли, «отдыхать». Зашишевье постепенно возвращалось к нормальной жизни, шевелилось, производило затейливые деревенские шумы. Издали, от самых Крестов, за вервольфом подглядывали ребятишки. Потом им надоело, и они стайкой упорхнули к озеру. Сеня, которому жена объявила принудительный мораторий на пьянку, у себя в огороде поливал из шланга грядки. В прогал между домами видно было, как невдалеке на пригорке дрыхнет пастух и лениво бродят коровы.

Вервольф лежал на боку, крепко прижав к груди скованные передние лапы – назвать их руками Лузгин не мог себя заставить. Глаза оборотень так и не открыл. Зато дышал ровно. И не спал. Лежал, отчаянно трусил, ждал развития событий.

– Теперь все будет хорошо, – сказал Лузгин, прислушиваясь к мерному дыханию вервольфа. – Тебе больше нечего бояться. Я хочу говорить с тобой. Если понимаешь меня, кивни. Не разучился кивать-то?

Голова оборотня немного склонилась.

– Мы правильно догадались – ты просил: «Дядя, не надо»? «Да».

– Дядя не будет, я тебе клянусь. А как мы скажем «нет»?

Оборотень довольно живо помотал головой.

– У тебя есть имя?

– В-ва!

Лузгин от неожиданности дернулся.

– Чего там? – крикнули с лавочки.

– Нормально все, погодите! Эй, ну-ка, повтори.

– В-ва.

– А неплохо получается. Расскажи мне что-нибудь.

Оборотень, давясь и булькая, выдал нечленораздельную фразу слов на пять и очень по-человечески обиженно застонал.

– Научишься, – пообещал Лузгин, сам себе не веря. – Давай еще немного поиграем в «да – нет». Согласен? Отлично. Ты помнишь счет времени? Годы, месяцы?

Оборотень качнул головой из стороны в сторону.

– Ах, вот как… То есть, сколько ты прожил в таком состоянии, не можешь сказать?

«Нет» и жалобный всхлип.

– И все же ты гораздо больше человек, чем зверь. Я сейчас говорю с человеком, верно? И зовут тебя… Вова?

Оборотень приоткрыл глаза. Находиться под его взглядом было неприятно, хотя не так, как вчера. Или Лузгин притерпелся, или из вервольфа частично выбили зверскую сущность, а может, и то, и другое сработало.

Только оставалось гаденькое ощущение, что смотрят желтые глазки человеку прямо в душу.

– В-ва, – сказал оборотень и часто закивал. Если Лузгин верно его понял – закивал радостно.

– Точно Вова?

«Да», «да», «да».

– Ну, привет. А я Андрей. Значит, слушай. Я стану говорить медленно, а ты кивай, если понял, и мотай головой, когда не поймешь. Ты пока что будешь жить здесь, в этом селе. Тебя будут кормить и не будут обижать. От тебя нужно одно: ты больше никого не тронешь. Задавишь хотя бы курицу – прощайся с когтями. Ну ладно, не нервничай. Скажи, пожалуйста, ты по-разному чувствуешь себя ночью и днем? Когда темно, хочется охотиться, убивать? Ага. Просто есть хочется, да? Ты поэтому не трогал людей? Люди не еда? Погоди, я по-другому спрошу. Честное слово, все останется между нами, просто мне очень нужно знать – ты уверен, что никогда не нападал на человека? Та-ак… Здесь – я повторяю: здесь ты не убивал людей? В окрестностях этого села? А у города? Знаешь, что такое город? Знаешь, где он? Ну? А в самом городе? Точно? Ты вообще откуда пришел? Секундочку, а ты писать умел когда-нибудь?..

Оборотень послушно зачеркал когтем по песку, но вышло у него хаотичное переплетение линий, пародия на букву «ж». Он раздраженно вякнул. «Осваивается», – подумал Лузгин.

– Помнишь, сколько тебе было лет, когда это началось? Когда ты стал меняться?

Снова знак «не уверен».

– Примерно хотя бы. Погоди! Ты считался взрослым?

«Нет».

– Десять? Одиннадцать? Двенадцать? Тринадцать? Четырнадцать?

Оборотень застонал и снова заплакал. Даже немного побился головой о дорогу. Лузгин напряженно размышлял. Похоже, существо теряло самообладание, когда начинался счет. При этом оно отличало день от ночи, город от деревни, человека от курицы…

– Сколько пальцев? Эй! Сколько пальцев?

Два кивка.

– А сейчас?

Три.

– Сколько тебе лет?

– Ы-ы-ы-ы… У-у-у!!!

Прибежали с лавочки мужики.

– Ты его довел, – констатировал Муромский. – И меня тут называли живодером?

– Что-то с ним категорически не так, – сказал Лузгин, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны. – Впрочем, я не был готов к разговору. Надо подумать, составить вопросник… Главное – подумать. И парень намерен сотрудничать. Вова, язви его. Простой русский вервольф. Писать умел. Считать может. А как называю цифры – его клинит. За этим наверняка кроется нечто. Понять бы, что… Слушайте, мужики, сообразите ему пожрать. Кашки, супчику хотя бы. Он давно голодный, к ночи может с собой не совладать и начнет рваться с цепи. Нам это надо?

– Вовчик! – позвал Витя заметно пьяным голосом. – Кушать хочешь? А? Вовка, твою мать! Не слышу ответа. Ну-у, мальчик расплакавши…

– Мальчик, бля! – фыркнул Муромский. – Хорошо, не девочка.

– Почему? – удивился Лузгин.

– Убить будет легче, если что.

– Он не даст повода, – сказал Лузгин убежденно.

– Ответишь? – прищурился Муромский.

– Если он поселится на самом краю села – почему нет? К моему дому его, там как раз последний столб рядом. Я и присмотрю за парнем, и разговаривать с ним буду.

– Слушай, это он пока на солнышке перегревши – смирный, – предположил Юра. – Ночью-то, по холодку, как бы чего не натворил.

– Вот я и говорю – пожрать ему надо. А потом, куда он денется с цепи? От столба-то?

– Столб там херовый, – авторитетно заявил Витя. – Сгнивши. Зверю на ползуба. Да я его сам перегрызу.

– Сам поставил, сам и перегрызу, – ввернул Юра.

– Когда было-то? Лет двадцать уже. В общем, столб херовый. А надо знаете чего? Трактором подтащить ту чушку бетонную, которая у дороги валяется. Она как раз с проушиной. И весит килограмм двести. Будет якорь, ха-ха!

– Разумно. Короче, Андрей, кормежку и привязь мы обеспечим, но поведение зверя под твою ответственность, – заключил Муромский. – А то у нас разговор простой будет. Пулю в лоб, и баста.

– Лично застрелю, – сказал Лузгин жестко. Надоело ему спорить и выторговывать условия. – Ясно?

– Застрелил один такой… Видали мы ночью, как ты стреляешь. Из главного калибра! Без промаха! Гы-ы! Ладно, молчу. Сейчас все организуем. Это хорошо, что ты его на себя берешь, а то нам поработать не мешало бы.

– Беру… – вздохнул Лузгин. – Взял на себя и с честью несу. Проследите, чтобы на мой край детишки не шлялись. И всякие домашние животные. Да и сами тоже… не отсвечивайте.

– Когда он тебя жрать будет, кричи громче, – посоветовал Муромский. – А то ведь не услышим.

– Кажется, он кого-то убил в самом начале. И с тех пор этого не делал. Надеюсь, и дальше не собирается.

– Ты ему веришь? – Муромский снисходительно улыбнулся.

– Я своим ощущениям верю. Это чудо природы было раньше человеком. И если обращаться с ним правильно, оно захочет снова человеком стать. Вряд ли у него это получится, но оно хотя бы расскажет нам свою историю. Как сможет, так и расскажет. Если сможет.

– М-да… Он расскажет, а ты запишешь… Бред!

– В чем проблема? – напрягся Лузгин. Муромский опять поворачивался к нему какой-то совершенно новой стороной.

– Ты, конечно, прости, но недаром я говорил: журналисты все е… анутые. Верят во что угодно. И пишут, и пишут… То-то меня от газет воротит. Сил нет читать. С самой перестройки одно говно. Будто это жулики печатают для идиотов.

– Газеты ему не нравятся… А ты ящик смотри! – огрызнулся Лузгин. – Если читать кишка тонка.

– Мы же договорились: про кишки ни слова! – напомнил Муромский и довольно заржал.

Лузгин секунду-другую поразмыслил и Муромского красиво уел. Потому что вместо ответной колкости сказал просто:

– Ну, я пошел. Отдохну немножко. Вы, значит, это… действуйте.

И вправду пошел досыпать.

– Вот жопа! – бросил Муромский ему вслед почти что с восхищением.

* * *

Строго говоря, приковали оборотня все равно к столбу. Та самая «чушка с проушиной» оказалась здоровым куском железобетона, обломком мачты низковольтной линии, которую еще при социализме хотели пробросить от Зашишевья дальше, да передумали.

– Не сдвинет? – усомнился заспанный Лузгин. – А-а, да хрен с ним, главное, в дом не залезет с таким якорем на буксире.

– Без шума не залезет, – многозначительно заметил Муромский.

Словно в воду глядел.

Посреди ночи вервольф принялся теребить цепь. Лузгин в окно посветил фонариком, прикрикнул: «Вот я тебе щас!», наткнулся на тяжелый желтый взгляд и счел за лучшее спрятаться. Банально струсил. Там, на улице, шуровал отнюдь не испуганный мальчик Вова. Хотя и не жестокая смертоносная тварь. Нечто среднее.

Оно хотело на волю и просило не становиться у него на пути. Всего лишь просило. Не нагоняло ужас на все живое, как прошлой ночью, а просто отодвинуло человека, чтобы не мешал. Во всяком случае, так это понял Лузгин.

«Понял? Не-ет, батенька, ты прямую команду принял и выполнил! Неужели эта зараза – телепат? Да запросто. Копается в мозгах, внушает эмоции, подслушивает мысли. Тогда понятно, отчего ему не даются некоторые абстрактные категории. Счет, например. Два пальца, три пальца – это то, что он глазами видит. А считать из чужой головы цифру – фигушки. Хм… Оказывается, мы и в телепатии совершенно не разбираемся. Собственно, чего тут странного – откуда нам?»

Ничто не препятствовало выйти и попросить вервольфа утихомириться, но просьбу наверняка пришлось бы вколачивать, а этого Лузгин себе позволить не мог. Он все еще верил, что статус человека, не причинившего боли, даст ему шанс записаться оборотню в друзья-защитники.

Очень захотелось увидеть Муромского, и желательно – с ломом в руках.

Снаружи перестали бряцать и начали скрести. Потом – скрести со звоном. Зашишевские псы давно устали брехать, предупреждая о наличии в селе «зверя», тишина стояла гробовая, и все было прекрасно слышно.

Лузгин сидел в темноте и прикидывал, насколько положение запуталось. Полдня назад он был уверен, что вервольф неплохо понимает человеческую речь. На этой посылке строился вопросник, который Лузгин вчерне набросал в уме. А теперь… Как общаться с существом, которое слышит тебя через пень-колоду, зато отлично видит, что ты спрашиваешь? А может, и слышит хорошо, но все равно больше видит? Главное – как разобрать, поняли тебя или нет? И если поняли, то насколько правильно? Что именно кроется за ответами «да» и «нет»?

Скребуще-звенящий шум потянулся от избы куда-то по улице. Лузгин взял ружье, фонарь, вышел на крыльцо и обалдел.

Картинка ему открылась из разряда иллюстраций к книгам в жанре «стебучий хоррор». Под серым-серым небом по серой-серой деревенской улице брел, раскорячившись в напряженном полуприседе, некто черный-лохматый и пер на себе бетонный столб. Взвалив один конец столба на плечо, а другой волоча по песку.

Звеня кандалами.

Кряхтя и пыхтя.

– Бля-а… – выразил Лузгин всю гамму охвативших его эмоций.

Вервольф через силу попросил убраться подальше, и человек шатнулся за дверь.

– А вот хрен! – отважно крикнул Лузгин, высовываясь из-за косяка. – С тобой пойду.

Вервольф попросил не лезть в его дела вторично, но «прозвучало» это довольно вяло. Похоже, оборотню под столбом несладко приходилось.

Лузгин закурил, повесил ружье на плечо и, не включая фонаря, пристроился вервольфу в отсутствующий хвост.

– А колоритно мы с тобой смотримся, парень! – сообщил он. – Напрашивается аналогия. Хм… Какая страна, такой и Христос. Какая судьба, такой и крест на себе переть. Где пригодился, там тебе и Голгофа. Ага. Надо будет записать, сойдет за мировоззрение.

Вервольф под столбом гнулся все сильнее, но упрямо двигался по улице вперед. Что особенно интриговало – шел он в глубь села, к Крестам.

– Дурак, там килограммов не двести, а все триста. Грыжу наживешь. Пупок развяжется!

Лузгин представил себе развязавшийся пупок с выпадающими из него кишками, да так ярко, что едва удержался от желания схватиться за живот.

Вервольф утробно взвыл, отбросил столб – тот гулко хлопнулся в пыль, – и упал на колени, вцепившись передними лапами в брюхо.

Залаяли сиплыми голосами собаки.

Лузгин присел на удачно подвернувшуюся водоразборную колонку. Сигарету он выронил, пришлось доставать новую. Курить в общем-то хотелось не очень, но чем-то надо было себя заткнуть.

От накатывающих мыслей.

Оборотень немного подышал, встряхнулся по-собачьи, пронзил человека взглядом, полным омерзения, показал клыки и прохрипел:

– Ф-ф-ф-ф-ф!!! У-у! М-м-м! У-у!

После чего попытался снова подлезть под свою ношу.

– Извини, я не нарочно, – смущенно буркнул Лузгин. – А мудаками старших обзывать нехорошо!

Подумал и добавил:

– Даже если они мудаки.

Хлопнула дверь, скрипнула калитка. В поле зрения возникла тощая сутулая фигура в майке, семейных трусах и галошах на босу ногу. Зато при двустволке. Ружей у отставного егеря было запасено изрядно, он приклады мог хоть каждый день ломать.

– Привет, дядь Сень. А мы вот тут дурака валяем.

Сеня критически оглядел надрывающегося вервольфа и спросил тихонько:

– Это… Только никому не говори. Чуешь, милок, как он в голову торкает?

– Раньше было, сейчас нет. Наверное, он со мной общаться не хочет. Или устал. Или ты лучше его чувствуешь.

– Я думал – мне блазнится. Не говори нашим. Не поймут.

– Еще бы.

Вервольф почти взвалил столб на плечо, но уронил его.

– Не надоело тебе? – спросил Лузгин. – Знаешь, как это называется?

Вервольф хрюкнул и совершил очередной подход к весу.

Вес опять ему не дался, да еще и на ногу упал. Оборотень сдавленно рыкнул, уселся, вырвал из-под столба отдавленную конечность, прижал ее к груди и принялся баюкать.

– Мудовые рыдания, – сказал Лузгин. – Вот что это.

– С вами, может, сходить…

– Еще не факт, что у него получится. И все равно далеко не уползет.

Вервольф отпустил ногу, встал на четвереньки и снова взялся за столб.

– Хотя интересно было бы посмотреть, в какую сторону он от Крестов попрется.

– Да к кузне, – сказал Сеня просто.

Вервольф оторвался от столба, под который безуспешно пытался загнать когти, и уставился на Сеню.

– Ну-ну! – пригрозил тот, замахиваясь ружьем. – Не балуй.

Вервольф плюхнулся на задницу, вывалил язык и совсем по-человечьи закрыл лапами глаза.

– Трактором его обратно волочь, – заметил Сеня. – Умаявши он.

– И зачем ему понадобилось в кузницу? – спросил Лузгин мягко и слегка удивленно, надеясь не спугнуть удачу. Сеня мог закрыться, а то и пойти на попятный. Его охотничьи рассказы в Зашишевье далеко не всегда принимали всерьез, и частенько бывшего егеря выставляли на смех. Он любил приписывать зверью человеческие эмоции. Слишком человеческие, даже по здешним широким меркам.

– Вот не скажу, милок. Точно не скажу. Однако там инструмента всякого… Замок сбить, вывернуть скобу, цепь подпилить. Он же прошлой ночью все в кузне высмотревши. Он не постоянно без сознания лежавши. Витька думал – так, да я-то вижу. Я, милок, в лесу верных полжизни… Эй, чего глядишь? Отпустить бы тебя, дурака.

Вервольф тихо подвыл.

– Уйдешь отсюда? Знаю, уйдешь. Только ведь ты, глупый, еще где-то набедокуришь. Оставайся лучше с нами. Чем плохо? За кормежкой бегать не надо, люди хорошие, Андрюха про тебя в газете пропишет…

Вервольф занервничал, чуть приподнял шерсть на загривке и покосился на Лузгина.

– Не хочешь? – удивился Сеня. – Зря. Пусть узнают о тебе, глядишь, приедут ученые, придумают чего. Ведь зоологи искавши тебя в прошлом годе – а?..

В воздухе между Сеней и вервольфом что-то повисло. Лузгин ощутил это почти физически.

– Не понял, – сказал человек оборотню. Буднично сказал, но на самом деле его интонации маскировали очень серьезное напряжение. – Вот не понял я тебя, милок.

– Расскажи! – не удержался Лузгин.

– Я не понял, – Сеня удрученно помотал головой.

– А что ты видел? Он тебе картинку показал?

– Дай закурить.

– Ты же не… На, бери.

– Я, милок, до сорока лет смоливши, – сказал Сеня, прикуривая и несмело затягиваясь. – Кхе! А потом в завязку. Кхе! Яшкины, Витька с Юркой, на спор бросали, на ящик водки, и от жадности теперь не курят. А я просто бабе своей наказавши – увидишь с папироской, бей смертным боем… Ха! Кхе. А она ж у меня дама крепкая. И научила, как не курить. Коромысло до сих пор за сараем валяется, треснувши.

– Странные московские зоологи, – вывел собеседника на тему Лузгин. – Медленные, будто примороженные. Днями больше спали, а ночью шастали по лесу. К тебе не обращались…

– Это Яшкины наплели? Ой, навравши-то. Приходили ко мне эти двое. Как не прийти. Лучше меня никто тут леса не знает. И, понимаешь, милок… Вот не показались они мне. А я, если человек не понравивши… Бояться начинаю, что не уберегу его, случись беда. У нас вроде и не тайга какая, а всякое может быть. Ну, я и того. К Муромскому их пославши.

– … и он тоже не пришел в восторг.

– Кхе! – Сеня бросил под ноги окурок и аккуратно затоптал. – Ну да. Он их когда за Горелый Бор завезши, потом и говорит – убрались нелюди. Только он, понимаешь, милок, решил, что ребята… – тут Сеня ощутимо понизил голос, – из КГБ. А я думаю – не-а. Хуже дело.

Лузгин оглянулся на вервольфа. Тот сидел, поедал желтыми глазами столб и по-прежнему топорщил шерсть.

– Ты, милок, никому не говори, – в очередной раз попросил Сеня. – Особенно нашим.

– Как тебе поклясться? Типа крест на пузе желтым фломастером? Предположим, я обещаю всячески охранять твое право на конфиденциальность в рамках Закона о печати. То есть, допустим, если ты мне сообщишь нечто важное, до того важное, что я как честный журналист буду просто обязан это рассказать людям, – никаких ссылок на тебя. Нормально?

Сеня задумчиво притих, осознавая услышанное.

– Ты же собираешься выдать такое, во что все равно никто не поверит, – напророчил Лузгин. – Никто вообще. Зашишевским я не разболтаю, зуб даю.

Сеня посмотрел на вервольфа, тот фыркнул и отвернулся.

– Ну и контакт у вас, – позавидовал Лузгин.

– А думаешь, милок, мне с этого много радости? Если б я хотя понимал, как оно получается… Короче, они его нашодце тогда в лесу. И вроде бы погибши оба.

– Загрыз?

– Конечно. Хотя перепугавши был сильно, толком не помнит ничего. И не люди они. Люди так не могут.

– Как – так?

– А не знаю, милок. Он же не говорит. И картинок никаких я не вижу, ошибши ты. Я… отношение его чую.

Вервольф снова фыркнул, встал и с новыми силами примерился к столбу.

– Вот дурак упорный… – вздохнул Лузгин. – И что с ним делать?

– А пускай тута живет. На пилораме сгодится. Мы ж все старичье, нам трудно уже. Доски-то плевое дело, с бревнами плохо. Тот же Муромский до чего бугай, а в прошлом месяце как за сердце схвативши…

– Я думаю – сейчас что?

– А проводим, чтобы не скучал. Все одно до кузни не допрет.

– Шел бы ты спать, дядь Сень. Тебе на работу с утра.

– А мне уж скоро доить, я бабе-то не позволяю, у нее рука не та. Всем хороша баба, а вот доить – ну не та рука.

Вервольф поднатужился, громко пукнул и, звякая цепями, поволок столб к Крестам.

Лузгин последовал за ним, Сеня попросил еще сигарету и пристроился рядом.

«Значит, когда он говорил, что убивал человека в самом начале, – вот что имелось в виду, – думал Лузгин о вервольфе. – Те «зоологи» для него не люди. Итак, какая складывается картина? Отчасти прав Муромский, бредовая. Но попробуем во все поверить. Выключить критику, оставить голую логику. Значит: в городе и окрестностях творится дурное. Кто-то нападает на людей, они исчезают без вести, по дорогам ночью лазают странные персонажи. Население запугано, милиция ведет себя неадекватно: будто знает о проблеме, но не может ее решить и старается удержать контроль над городом доступными средствами – зажимая информацию и давя народ. А оборотень ко всему этому бардаку не причастен, на его совести одни домашние животные. Максимум, чего он мог натворить – лишнего шороху навести. За самим оборотнем охотятся нелюди в человеческом обличье. Двоих он загрыз…»

Стало как-то холодно внутри. К Лузгину пришел очередной страх, новый, непохожий на тот, который он испытывал перед вервольфом. «Подумаешь, оборотень! Вещь понятная. Вон ползет себе, пыхтит. Вы говорите – проблема вервольфа в Средней полосе? Дюжина мужиков из Зашишевья решит эту проблему за одну ночь! Поймаем зверя с выездом к заказчику. И п… ды ему дадим капитально. Хоть зверю, хоть заказчику. Быстро, качественно, недорого. Оптовикам значительные скидки. Возможен бартер на алкоголь. Звоните нам по телефону…»

С Крестов оборотень свернул направо, в сторону кузницы.

– Ага! – напомнил Сеня.

– Вижу… Слушай, как рано светает. Петухи скоро закричат.

– А дни-то сейчас длинные самые. Гляди, ловко тащит! Приноровивши.

Оборотень и вправду как-то приспособился к своей ноше. Его заметно водило из стороны в сторону, однако скорее от усталости, чем от неудобства. Он был не только крепок, но еще и ловок.

– М-да… Я не понимаю, на что он рассчитывает? Ну, через полчаса-час доберется до кузницы, попробует освободиться. Уже народу вокруг будет немерено. Снова отмудохают и на место вернут. С шутками и прибаутками.

– А он чует, бедняга, что без когтей останется. Вот и хочет уйти. По-любому. Не может иначе. Его отсюда енстинкт сохранения гонит.

– Э-э… – Лузгин в очередной раз опешил.

– Дурной, – сочувственно вздохнул Сеня. – Не понимает, что лучше тут без когтей, чем потом без головы. Верно, Андрюха? Не смотри, милок, я не знаю, чего он так думает.

– Ты ему втолковать не можешь, что с головой действительно лучше?

– А ему виднее, пожалуй, – возразил Сеня. – Он хоть наполовину, все равно зверь – раз чего учуявши, не свернет. Особенно ночью, когда у него енстинкты в полной силе.

– Наполовину зверь… Понять бы, насколько он может своей волчьей натуре сопротивляться. Точно ведь допрыгается. И зачем тогда было это все? Чего мы, спрашивается, его ловили…

– А ты думаешь, милок, он очень хотел на совхозный двор идти? – загадал очередную загадку Сеня. И, не дожидаясь следующего изумленного «э-э», объяснил: – Ему тогда жрать было охота до полной одури. Я еще смотрел и думал – сейчас уйдет ведь, почуявши нас да разглядевши. И тут он в сеть ка-ак прыгнувши…

– Хреново это, – заключил Лузгин. – Ну, будем кормить до отвала, а мало ли какие у него еще… енстинкты откроются. Например, охотничьи.

– А ты говори с ним, милок. Побольше говори. Пусть вспоминает, что был человеком. Он же пацан совсем. Ему мамку с папкой надо. Вот и будешь… заместо папки, хе-хе. Своих-то нету еще у вас с Маринкой?

«И не будет», – подумал Лузгин, а вслух сказал:

– Всю жизнь мечтал о зубастом мускулистом сыночке. Чтобы сам кормился, мог за себя постоять, да еще и тяжести перетаскивал. Э! Ты близко к канаве не бери. Свалишься!

Оборотень, похоже, вконец умаялся. Он уже не управлял столбом, напротив, кусок железобетона мотал его по краю дороги. У Лузгина мелькнуло желание как-то помочь носильщику – плечо, что ли, подставить…

Вервольф потерял равновесие и едва успел отпустить столб.

Тот навернулся в канаву. Пошла разматываться цепь.

Сеня с Лузгиным дернулись и остановились – они сделать ничего не могли. Дорога здесь проходила по высокой насыпи, канава была что надо, оставалось посочувствовать и увидеть, как незадачливый силовой акробат спикирует в густые заросли крапивы с лопухами.

Это заняло полсекунды – вот вервольф стоит на краю, наблюдая за падением столба, вот цепь натягивается… И срывает его за ошейник вниз!

Он только лапами взмахнул.

– Мы, летчики, специалисты, – уныло пробормотал Лузгин. – Есть такие, которые снизу вверх, а есть такие, которые сверху вниз… Тьфу.

– Приехавши, – сказал Сеня.

– Угу, приплывши.

Вервольф лежал в крапиве, раскинув лапы и закрыв глаза.

Он теперь мог с чистой совестью отдыхать, пока не приедет трактор.

* * *

Днем сильно разогрело. Оборотень зарылся в лопухи и тяжело дышал там.

Вытаскивать его из канавы никто и не подумал. Решили – обойдется. Дети к вервольфу потеряли интерес, взрослым на него стало и вовсе наплевать, а скотина, вплоть до кошек, вроде бы к присутствию в селе «зверя» адаптировалась. Пока оборотень гулял сам по себе, легендированный и обросший мифами, его боялись и ненавидели. Реальный, пойманный и закованный в цепи, он больше никого не волновал.

Муромский спустился в канаву, задумчиво попинал оборотня сапогом, заглянул в кастрюлю с собачьей похлебкой и пришел к выводу:

– Не жрал? Значит, решил сдохнуть. Ну-ну. Меньше проблем.

– Он не хочет меня слушать, – пожаловался Лузгин. – Закрылся наглухо, никак не реагирует. Может, оттащить его к моему дому, а? Там от кустов хоть какая-то тень.

– А ты водичкой поливай. До колонки недалеко. Пройдись с ведром, что, трудно?

– Понятно, – Лузгин вздохнул. – Вы на него забили. Все.

– Работать за нас ты будешь? – веско спросил Муромский.

– Трактор! На двадцать минут! Жалко, да?

– Не жалко. Но… Пускай тут поваляется. Куда упал, пусть там и лежит. Чтобы осознал!

– С вами осознаешь… – буркнул Лузгин и пошел за ведром.

Первая же водная процедура довела вервольфа до истерики.

– А я знал?! – взорвался Лузгин в ответ на дикие вопли. – Я хотел как лучше! Да пошел ты на хер! С тобой одни проблемы! Трудно сказать было, что у тебя водобоязнь?! Собака ты бешеная!

Тут он вспомнил, что оборотень запросто ходил по ручью. И сообразил, что воду-то принес очень холодную, а шкура у вервольфа перегретая дальше некуда. Наверняка бедолага воспринял обливание как ожог.

– Извини, я не нарочно… – пробормотал Лузгин и отправился набирать следующее ведро. Дал воде нагреться и вылил ее на страдальца не одним махом, а плавно.

Вервольф ныл и закрывал морду лапами.

– Правда, так лучше?

– Ы-ы-ы…

– Да тьфу на тебя. Что я, нянька? Ты сам виноват. Какого черта сюда приперся? Сидел бы сейчас под кустами, все было бы нормально.

– Ы-ы-ы…

– Ну хватит, парень. Сердце разрывается на тебя глядеть.

– Ы-ы-ы…

Лузгин поймал себя на желании засветить бестолковому оборотню ведром по затылку и поспешно выбрался из канавы на дорогу, пока и вправду не дал волю рукам.

– Ты бы поел, что ли! – крикнул он с безопасной для вервольфа дистанции. – Помрешь ведь! Или нарочно разозлиться хочешь к ночи? Зверя наружу выпустить? Убьют же, дурила! Себя не жалко – других пожалей. Думаешь, большая радость караулить тебя на солнцепеке? Уйду, так и знай! А без меня с тобой быстренько разберутся…

Вервольф проявлять благоразумие не думал. Лежал и стонал. Может, вправду решил помереть. Или ему стало окончательно плохо, и он уже не мог контролировать себя. В любом случае, нужно было что-то решать, пока солнце не зашло.

В обед Лузгин перехватил на дороге Сеню.

– Дядь Сень, подойди хоть послушай, чего с ним.

– А непонятно, милок, – сказал Сеня, приглядевшись к вервольфу. – Ну-ка…

Он безбоязненно протянул руку и запросто, без усилия, снял с оборотня здоровый клок шерсти. И еще один.

– Облезает? – прошептал Лузгин с благоговейным ужасом.

– А я знаю? Мож, линяет. Хотя он как бы кобель, ему не положено.

– И что делать?

– А я знаю?

Лузгин присел рядом с вервольфом. Загадочное существо больше не вызывало у него приступов отвращения. Да, выглядел мальчик Вова по-прежнему мерзко, но уже не до рвоты. Это наверняка было связано с тем, что оборотень перестал «торкать в голову», как сказал бы Сеня. То ли сил у него не хватало давить людям на мозги, то ли желания.

Лишний шанс парню выжить в нынешней ситуации.

– Пойдем ко мне обедать, – позвал Сеня. – А этот пусть лежит. Все одно он теперь никому здесь не нужный.

– Твоя правда. Никому.

Лузгин отлучился почти на час, а когда вернулся, ничего не изменилось – вервольф лежал себе полутрупом, разве что не стонал уже. К еде он не притронулся.

– С ложечки я тебя угощать не буду, – заявил Лузгин твердо. – И из соски тоже не буду. Вообще ничего не буду. Либо сам выкарабкаешься, либо тебе кранты! Эй, парень! Ты живой?

Он присел на корточки и осторожно ткнул вервольфа пальцем в висок. Подергал за ухо. Положил ладонь на горячий бок. Оборотень дышал редко и слабо-слабо.

Лузгину в голову не пришло, что это может быть охотничья хитрость. Он взял тяжелую башку оборотня руками, повернул ее к себе, вгляделся в черную морду. И сразу понял, что ему раньше мешало запечатлеть образ вервольфа правильно, во всей полноте. Те самые легенды и мифы.

«Мы ничего не знали об этих существах. Ни-че-го. Впрочем… Кто сказал, что они вообще были?! Может, водились другие типажи. Или просто люди, сложившие легенды, никогда не видели обезьяну».

Да, в физиономии вервольфа сквозило что-то собачье, и даже медвежье. Но в целом-то, если присмотреться, он был версией на тему шимпанзе.

Малосимпатичной версией, надо признать.

– Может, ты это… Русский народный йети? Мать твою ети…

Веки оборотня дернулись. Он медленно, очень медленно приоткрыл глаза.

Лузгин не испугался и сам удивился этому. По идее, вервольф сейчас мог свернуть ему шею одним взмахом лапы. Но Лузгин откуда-то знал: ничего подобного не случится.

Глаза у вервольфа оказались мутные, измученные, безразличные.

– Хреново? – участливо спросил Лузгин.

Оборотень едва заметно кивнул.

– Я вытащу тебя отсюда, слышишь? Вытащу сначала из канавы, а потом и из этого села. Только помогай мне хоть немного, и все получится, – быстро заговорил Лузгин, поражаясь тому, насколько искренне рвутся с языка слова. – Если повезет, мы найдем людей, которые смогут тебе помочь. Если нет – значит, отыщем место, где ты сможешь жить в свое удовольствие, никому не мешая, и никто не будет мешать тебе. На земле свободного места очень много. Веришь?..

Он представил себе что-то вроде новозеландского предгорья, которое видел во «Властелине Колец», – и вервольф кивнул снова. Кивнул благодарно, в этом Лузгин готов был поклясться.

– В России есть территории не менее красивые и к тому же безлюдные. Это мы тебе организуем, честное слово. Это никуда не денется…

Вервольф поблагодарил. Слабенько, будто перышком огладил. Кто бы мог подумать, что он так умеет. Еще ночью Лузгин был уверен, что этот тип соткан из ненависти.

– Взамен я не попрошу от тебя ничего дурного или невыполнимого. Обещаю. Хорошо? Ладно, а сейчас придется еще немножко тут полежать одному. Я скоро вернусь и освобожу тебя от этой штуковины. Не надейся, все равно будешь на привязи. Но зато в тени. А ты пока что хоть воды немножко выпей. Пожалуйста.

Ключа от замка, скреплявшего цепь на торчащей из столба проушине, у Лузгина не было. Зато дома в инструментальном ящике валялась ножовка по металлу. Перепилить арматурный пруток – не вопрос.

Тащить вервольфа к себе пришлось волоком. У страдальца заплетались ноги, он все порывался встать на четвереньки, но когда Лузгин ему это позволил – рухнул мешком в дорожную пыль.

Скрежеща зубами от беспомощности.

Лузгин огляделся. На Крестах возбужденно щебетали дети, из-за занавесок пялились недобрые глаза. Под ногами валялся полудохлый оборотень.

«Красота. И ведь не расскажешь никому!»

– Эй ты! Адекватно униженная особь! – позвал Лузгин. – Попробуй хоть немного пройти.

Оборотень мысленно пожаловался на дурное обращение, которое довело его до подобного ничтожества.

– Ничего себе! Ты хоть понимаешь, жопа, до какой степени всех тут успел задолбать? Поэтому они и рады были тебя помучить. То-то. Не держи на местных зла. На самом деле здесь люди хорошие.

– У-р-р-о… – сказал вервольф и отрубился.

– Сам урод, – парировал Лузгин. У него заметно поднялось настроение. Во-первых, он больше не боялся оборотня, во-вторых, наконец что-то реальное делал, в-третьих, был убежден, что «зверь» выживет.

К тому же он впервые очень четко воспринял и детально разобрал то, что оборотень хотел ему передать. Это вселяло определенную уверенность.

Весила туша килограммов пятьдесят, но взвалить ее на плечи, бесчувственную и аморфную, оказалось непросто. Лузгин повозился с минуту, плюнул, схватил вервольфа за задние лапы и поволок.

Резонно предположив, что после катания по пыли за машиной оборотню должно быть глубоко по фиг, как перемещаться.

На дороге оставались клочья черной шерсти. Это было чертовски интересно. Втайне Лузгин лелеял надежду, что у вервольфа на нервной почве запустился процесс обратной трансформации.

Но так вышло бы чересчур хорошо.

«Очень уж по-киношному, – думал Лузгин, обливаясь потом. – В действительности – особенно в российской действительности – оборотню положено разве слегка облинять. Он еще меня убьет и съест, если по сюжету-то идти… Только отчего я не верю в такой сюжет? Почему мне кажется, что впереди нас ждет какая-то полная фигня? Невообразимая?»

Возле своего дома он кое-как упихал вервольфа под куст сирени и чуть не свалился рядом. Цепи как раз хватало заякорить пленника за столб – по мнению Вити, херовый, а на взгляд Лузгина – вервольфу не по зубам. Нашелся и замок взамен прежнего.

Пришлось еще возвращаться за кастрюлей и ведром. Снова под настороженными взглядами. Лузгин посмотрел на часы. Мужики должны были вернуться с работы уже скоро. Им, естественно, накапают, они придут разбираться…

Он вытащил из дома раскладушку, пристроил ее в тени рядом с вервольфом и улегся, заслонив оборотня собой. Закурил. И сказал:

– Вот! Возможно, кто-нибудь с перепугу упадет в обморок, но это его личная проблема.

Подумал и добавил:

– Если ты после всей моей заботы сожрешь меня, сука… С того света достану!

Вервольф не отзывался. Он спал.

#### Глава 3

К середине июля похолодало, зарядили дожди. Лузгин отпустил бороду, а Вовка заново оброс густой черной шерстью.

Оба работали на пилораме. На равных условиях – за еду. Правда, Лузгину еще наливали сколько попросит самогона. Вовке иногда давали пожевать конфет. Лузгин к самогону адаптировался, оборотню конфеты просто нравились.

Ну и толку от Лузгина было гораздо меньше, чем от вервольфа. Вовка пахал как черт, с видимым удовольствием. В перекурах, навострив уши, внимательно слушал мужицкий треп. Когда обращались – кивал или мотал головой. Речь ему давалась с большим трудом. А «торкать в голову», транслируя напрямую свои эмоции, он больше и не пытался. Запомнил, насколько местные этого не любят.

Вовка был с людьми послушен до подобострастия. Когда смотрели в глаза, тут же опускал их. Руки держал расслабленными. Вырасти у него хвост, он бы его поджимал. Оборотень выглядел совершенно ручным. Дрессированным.

Сломленным.

– Ну и хитер же ты, – сказал ему однажды Лузгин.

Вовка объяснил, что до сих пор иногда видит во сне Муромского с пассатижами.

– Дай тебе волю, надрал бы ему задницу?

«Нет». Вовка показал Лузгину череду образов, и тот догадался, в чем дело. Муромский напоминал вервольфу какой-то ужастик из раннего детства, скорее всего – разъяренного папашу. Вовка чувствовал себя жертвой в его присутствии и терял способность давать отпор. Случись оборотню впервые столкнуться с Муромским в прямом бою, он бы просто отвесил мужику затрещину и пошел дальше по своим делам. Но Вовку поймали, загнали в положение жертвы и долго истязали. Теперь он находился со своим бывшим мучителем в каких-то очень сложных отношениях, на грани худого мира и «холодной войны». Муромский делал вид, что Вовка его не интересует, вервольф притворялся, будто все забыл.

Вовке приходилось очень трудно, однако парень держался молодцом. Его полузвериная психика оказалась на редкость устойчивой. Вовка тяжко страдал от своей раздвоенности, но при этом умудрялся выжимать максимум пользы из «одомашненного» житья. Всего за месяц оборотень заметно отъелся и нарастил мышцы. Черная шкура блестела. Лузгин нашел старый бабушкин гребень, и теперь Вовка ежедневно тщательно расчесывал шерсть. Выглядел он почти неплохо. Зашишевские бабы его жалели, а которые посмелее, норовили подкормить. От детей Вовка благоразумно держался подальше – Лузгин объяснил вервольфу, что если с ним и случится в Зашишевье беда, то из-за ребенка. Один-единственный случайный детский испуг мог стоить Вовке жизни. Даже Витя и Сеня, редкие добряки, убили бы оборотня сразу, едва заподозрив в недобром взгляде на человеческого детеныша. С учетом поразительной живучести вервольфа и крепости его шкуры – черт знает, как именно, но убили бы.

Кувалдой по черепу, а потом раскатать в лепешку трактором?

Вовка в ответ только поморщился. То ли не знал, как его убивать, то ли не хотел выдавать слабые места.

А если из «калашникова»? Лучше старый, калибра семь шестьдесят два. Эх, полетят клочки по закоулочкам.

Но Вовка не помнил, что значит «калашников».

Он вообще мало что помнил.

Дом, родители, детство присутствовали в его памяти, но скорее как абстрактные понятия. Дом был большой, родители тоже большие, детство – перемежающиеся радость и страх. И ничего сверх этого Лузгину выяснить не удалось.

Оставалось надеяться, что постепенно разум Вовки прояснится и воспоминания станут конкретнее. Должно было повлиять и общение с людьми. Блуждая по лесам, оборотень день ото дня зверел и дичал. А теперь у него появились стимулы восстанавливать свое человеческое «я». Но чем дальше Вовка продвигался по этому пути, тем больнее и неуютнее становилось Лузгину.

В Зашишевье один Лузгин знал, что почти каждый день, точнее каждую ночь, мальчишка горько плачет от безысходности и жалости к себе. Случалось, он звал маму, и тут Лузгину хотелось расплакаться самому. Жил Вовка в бане – пристегивался цепью к каменке и отдавал ключ. Спал вечерами, прихватывал еще понемножку днем. А с полуночи обычно просыпался и начинал страдать, когда молча, когда вслух. Иногда поутру Лузгин видел в глазах оборотня давешний звериный блеск, уже затухающий. А иногда боль. Тогда Лузгин обнимал несчастного звереныша и принимался нашептывать ему, что все будет хорошо, все непременно будет хорошо, вот увидишь, мы придумаем, ты сам найдешь свое место в этой жизни, надо подождать, освоиться, ну что ты, сынок, ты же замечательный… Вовка доверчиво прижимался к Лузгину и тихонько скулил, жалуясь, как его мучают сны. Иногда во снах его избивал кто-то страшный и огромный, но чаще Вовка всю ночь бегал по лесам, свободный и счастливый, а под утро возвращался домой, к маме.

Наконец Лузгин не выдержал. Однажды он не забрал ключ с собой, а демонстративно бросил на подоконник. И сказал: «Только вернись».

В первую ночь Вовка не ушел. Лузгин не стал задавать бестактных вопросов. Потом Вовка остался в бане снова. И снова. А потом вдруг ускользнул, незаметно, бесшумно. И не вернулся.

Было воскресенье, хмурое и дождливое, на лесопилке – выходной. Лузгин сидел дома, пил стаканами запасенный самогон, перечитывал свои рабочие записи и ругался последними словами. Он понимал, что Вовка, убежав, одним махом решил сложнейшую этическую проблему, которая могла в перспективе Лузгина просто раздавить. Но все равно было очень горько на душе. Да, Лузгин понятия не имел, что делать с Вовкой дальше. Да, он опасался, что, провоцируя оборотня вспоминать больше и больше, причиняет ему лишь зло. Как вервольф адаптируется к человеческой жизни? Никак. Зачем она ему? Ни за чем. Но что с ним будет на свободе?!

Скорее всего, оставшийся без присмотра оборотень скоро погибнет. Но сначала наломает дров. Он неминуемо вновь одичает, потеряет осторожность, звериные инстинкты подавят рассудок… Европейская часть России населена гуще, чем кажется на первый взгляд. Значит, рано или поздно вервольф неминуемо перейдет дорогу человеку. Примется зимой по бескормице воровать мелкую скотину, и…

А имеет ли смысл ему вообще жить? Кому он нужен в принципе, этот Вовка, одинокий вервольф? Да нужен ли он себе?!

Может, и не нужен. Только почему кто-то будет решать это за Вовку? Он какая-никакая, а личность. Вот, реализовал свое право на свободу.

Что она вообще такое, свобода, драть ее вперегреб…

Лузгин ругался и пил. Очень не хотелось идти к Муромскому, говорить, что Вовка сбежал.

Уж Муромский за ответным словом в карман не полез бы.

* * *

Лузгин проснулся затемно. Лежал, слушал предутренние шорохи, ворочался под двумя толстыми одеялами. Наконец выбрался из кровати, оделся, прошел в сени, ежась от утреннего озноба, зачерпнул кружку воды, жадно выпил. Помочился с крыльца, глянул в сторону леса, тихо выругался. Вчерашнее пьянство один на один с больной совестью не принесло ни малейшего облегчения.

Он поплескал в лицо из рукомойника, почистил зубы, вернулся в дом. Постоял у холодной печки, убеждая себя, что топить сейчас бессмысленно, потом не выдержал. Бросил в топку несколько поленьев, развел огонь. Воткнул в розетку старый электрочайник, сел на кровать, раскрыл ноутбук, уставился мутными глазами в монитор. Вечером он перечитывал свои файлы не раз, но не запомнил, пришел ли к каким-то выводам, – самогон все стер из головы.

Жутко хотелось удрать из Зашишевья. Прицепить на дверь записку: «До свидания, я в Москву уехал» – и пешком. Сначала покрутиться в городе, оценить тамошнюю обстановку, может, что-то интересное углядеть, а потом и вправду уехать. Домой. И забыть эту историю. К чертовой матери. Потому что не получится из нее ни-че-го.

Домой. Вернуться на работу. Зайти к Маринке. Поглядеть друг на друга свежим взглядом, поговорить. Заняться любовью. Зажить по новой. Почему нет? В этот брак столько было вложено с обеих сторон – сил, нервов, денег, наконец… Маринка хорошая. Почему у них нет детей? Все откладывали на потом. А кончилось тем, что Лузгин нерастраченную отцовскую нежность обратил – на кого? На мальчишку-оборотня. И наверняка сделал ему хуже.

«Пора отдавать долги», – думал Лузгин. Он уже оторвался от текста, сейчас его взгляд рассеянно блуждал по резной дверце шкафчика, за которой пряталась недопитая бутылка. Минуту-другую Лузгин маялся, потом собрался с духом и пошел опохмеляться. Граммов пятьдесят опрокинуть, сразу полегчает. А то просто депрессия какая-то.

«Не надо ля-ля. Настоящая депрессия – это когда ни пить, ни есть, ни двигаться, ни жить не хочется, – всплыло в памяти интервью с психиатром. – А ты вон какие планы строишь».

Бутылки в шкафчике не оказалось. Добил, значит. Лузгин облегченно вздохнул. У него самообладания не хватало грамотно похмеляться. За терапевтической дозой непременно следовала еще одна, для улучшения погоды, потом за мир во всем мире, а дальше как пойдет. Бороться с неправильным опохмелом приходилось по методике начинающего Стивена Кинга – выжирать все, чтобы на утро не осталось. Методом зрелого Кинга, который перед сном выливал недопитое в раковину, Лузгин искренне восхищался. Как проявлением железной силы воли, отличающей матерого писателя от графоманствующего пацана.

Лузгин хлопнул залпом еще кружку холодной воды. Заварил чай. Готовить полноценную еду было лень, и он просто залил кипятком лапшу из пакетика. Ничего, обед на лесопилке плотный, хоть сразу ложись и засыпай от сытости. М-да, на лесопилке.

Бежать.

Но все же сначала поболтаться в городе. Ох, с городом неладно. Значит, придумать себе легенду, снять жилье – это сущие гроши, позвонить в Москву, спросить Маринку: «Ты меня еще любишь?» – а потом на разведку. Диалект вспомнить, прикинуться местным, насколько получится – морда, слава богу, не московская, одежда простая. Потолкаться на рынке, побродить по окраинам. Может, устроить засидку где-нибудь на крыше, чтобы оценить, что творится ночью. Не забыть автобусную станцию – центр, куда стекаются все сплетни. Еще бабушки и алкаши. Под большим вопросом больница. А вот вокзал с его всезнающей мафией извозчиков и редакция газеты отпадают по умолчанию. Эти стуканут мгновенно. Все равно – как быстро его раскроют и возьмут под колпак? Если через неделю, выходит, он крепкий профессионал.

Только зачем ему игра в расследование? Неужели он до сих пор не вырос, не выпестовал в себе здоровый журналистский цинизм и чувство меры? Внутренний цензор, ау, ты где? Ведь даже сейчас, когда публиковать можно почти все, очень многое осознанно не выкладывается авторами на бумагу и в Сеть, потому что писать об этом – не надо. Не стоит. Нехорошо.

Что, собственно, вы надеетесь раскопать, господин Лузгин? По городу и окрестностям ночами шастает нелюдь? Экая, понимаешь, сенсация. Ты эту нелюдь сначала поймай да допроси с пристрастием. Вон, словил уже одну. И?..

Хотя Вовка не нелюдь. Просто несчастный мальчик, жертва странной мутации. Написать про него? Роман фантастический! Кропать вечерами после работы по чайной ложке целый год, потом скинуть в какую-нибудь средней паршивости книжную серию. Долларов семьсот-восемьсот дадут максимум, как начинающему. И купят ли? Это же получится невыносимо грустная история жуткой несправедливости судьбы и запредельного одиночества. Жизненная история. Рецензенты скажут: автор писал про жуткого оборотня, но вышло у него о несчастных людях, а нашему читателю это на фиг не нужно, читатель уверен, что сидит в дерьме по уши, ему подавай настоящую фантастику – про то, как русские захерачили американцев, или Чужих уфигачили, или построили развитой капитализм, или тыщу лет назад легли под китайцев и стали от этого счастливы…

Да, массовый российский читатель уверен, что его жизнь – дерьмо. Ему это вколачивают в сознание уже двадцать лет. Он отбрасывает газеты и книги, включает телевизор, но оттуда идет то же давление, еще более эффективное… Раньше бездарно убеждали, будто кругом рай земной и коммунизм вот-вот. Теперь одаренно внушают совершенно противоположное. И куда бедному крестьянину податься?

Лузгин захлопнул ноутбук, вышел в сени, посмотрел наверх. Там, в дальнем углу чердака, он спрятал от себя пол-литра хорошей водки. Под кучей хлама прикопал.

Накатить для храбрости – и домой.

На фиг этот город, сорваться прямо в Москву.

Отдохнул, называется, обрел просветление, к корням прикоснулся.

Кряхтя, Лузгин полез на чердак. Думая, что можно сейчас и не пить, но оставлять пузырь бессмысленно – когда он еще сюда вернется. Водку на вокзале перелить в бутылку из-под минералки, и в поезде уже спокойно употребить. С бутербродами и толстым автомобильным журналом на закуску. Хорошая выйдет поездка.

Он уже стоял на последней ступеньке лестницы, когда во дворе шумно, по-собачьи, отряхнули воду с шерсти.

Лузгин выскочил из дома как ошпаренный. Рассвело, за околицей по земле тонко стелился туман, с неба легонько капало. Ноги скользили по мокрой траве. Он рванул на себя дверь бани.

В предбаннике сидел Вовка. И улыбался жутким своим оскалом.

Лузгин сгреб вервольфа, сжал в объятиях, замер, переполненный самыми противоречивыми ощущениями. И радость, и разочарование, и страх – чего только он не почувствовал в этот миг, крепко прижимая к себе странное и очень близкое существо.

– Вовка, черт… Нагулялся. Вернулся. Слушай, ты вырос немного, а? Или мне кажется? Вов-ка! Привет. Я соскучился. А ты? Эх, Вовка, Вовка…

Они «говорили» битый час, в итоге у Лузгина голова разболелась, переполненная картинками странствий оборотня по окрестным лесам и его впечатлениями от пережитого. Вовка воспринимал окружающее до того глубоко и ярко, что Лузгин невольно позавидовал вервольфу. Тоже захотелось приобрести такое зрение и обоняние, и еще какие-то немыслимые чувства – шестое, седьмое, восьмое… Вовкино видение было гармоничным. Казалось, обретя его, человек сразу одумается. Перестанет разрушать свой мир и уничтожать себе подобных.

Оборотень нагулялся вдоволь. Питался мелкой живностью, лакомился ягодами, жевал какие-то полезные травки, спал в густых зарослях, дышал свободой. И вот – пришел обратно к людям… Одно насторожило Лузгина: Вовка несколько раз ловил тревожную волну, идущую от города.

Тот же сигнал, что посылали искавшие его «нелюди-зоологи».

Только гораздо сильнее.

* * *

Лузгин терзался сомнениями еще неделю. Вовка почти каждую ночь уходил гулять и возвращался под утро очень довольный. Он стал живее, веселее и даже на Муромского смотрел без прежней боязни. Напротив, во взгляде его теперь читался некий брезгливый интерес. Муромский нервничал. Лузгин, конечно, украдкой хихикал, но, по большому счету, было ему не до смеха. При внешней благостности, ситуация с оборотнем в Зашишевье потихоньку набирала опасное напряжение. Казалось, Вовка в жизнь села вписался лучше некуда. Но это если не обращать внимания на настороженные взгляды, которыми иногда одаривали его мужики. И внезапные приступы черной меланхолии, находившие на самого Вовку. В любой момент оборотень мог уйти в кусты, залечь там на полчаса, выйти обратно с перекошенной мордой и некоторое время глядеть сущим волком. Нет, он не проявлял агрессии. Ему просто становилось необъяснимо плохо, и он не собирался этого скрывать. Однажды, будучи хмур и подавлен, Вовка послал Юру Яшина на три буквы, вполне членораздельно. За что тут же огреб по черепу железным крюком для перетаскивания бревен. Яшин вызверился на Вовку мгновенно, будто давно был готов к конфликту. Оборотень принял боксерскую стойку и начал ловко отмахиваться от железяки, не пытаясь атаковать, но и не пропуская удары. Подбежал Витя Яшин, отнял у брата крюк, обматерил его, Вовку, Лузгина и – превентивно – Муромского, уже тащившего из штабеля досок заныканный там лом.

Вовка отделался довольно легко – ему снова прицепили к ошейнику длинную цепь. Цепь мешала работать, и смышленый оборотень тут же обмотался ею, как революционный матрос пулеметной лентой. А свободным концом покрутил над головой, со свистом рассекая воздух. У Муромского отвалилась челюсть. Поразмыслив, он цепь с Вовки снял и вручил ее Лузгину, сказав: «Еще раз вы… нется щенок – сам ответишь». – «А ты на меня тоже ошейник надень и присобачь одного к другому, – предложил Лузгин. – Будем с Вовкой как в песне – скованные одной цепью, связанные одной целью…» – «Дождешься», – пообещал Муромский. – «Не дождусь. Надо как-то решать это все, пока не случилась беда». – «Ишь ты! – усмехнулся Муромский. – Никак поумнел».

Назавтра ситуация обострилась – приехала на мотоциклах целая делегация из Филина, «разобраться насчет зверя». Лузгин струхнул было, но тут навстречу гостям выдвинулся Муромский и показал себя во всей красе. Изъясняясь с небрежной уверенностью, он за пару минут сбил с филинских боевой задор и погрузил их в состояние униженной зависти. Потому что зашишевские, хоть числом поменьше, зато разумом покрепче, зверя словили, приручили и к делу приспособили! Визитеры посмотрели, как Вовка расправляется с бревнами, почесали в затылках и уважительно первыми достали пузырь.

Вместе с филинскими прибыл опухший Ерёма. Его отозвали в сторонку, по-свойски расспросили с применением угроз и шантажа и выяснили: слух о поимке «зверя» уже добрался до города. Бабы растрепали по телефону городским подружкам, и была наверняка утечка информации через магазин в Филине. Так или иначе на городском рынке (когда, зачем, каким образом он туда попал и как вернулся назад, Ерёма не помнил) его расспрашивали – правда ли, что за Горелым Бором мужики поймали громадного черного волка, бегающего на двух ногах… А в окрестных селах началось брожение умов. Народ дружно задался вопросом – не слишком ли много позволяют себе эти зашишевские куркули? Не обурели ли они от хорошей жизни – ручных двуногих волков заводить?

Муромский при поддержке братьев Яшиных задал Ерёме резонный вопрос – не обурел ли он сам? Но Ерёма клялся и божился: за что купил, за то и продаю, сам лишнего не болтал, катался по родственникам с сугубо разведывательными целями, как просили, а налейте стакан, ну хоть полстакана.

Филинских умеренно напоили и спровадили. Муромский хорохорился и говорил, что общественное мнение видал в гробу. Если общество плюнет, зашишевские утрутся, а вот если Зашишевье дружно харкнет – утонет весь район. Лузгин молча грыз ногти. Вовка жевал соевые батончики и глядел в лес.

Ясно было, что дальше так продолжаться не может. Русские народные рокеры на мотоциклах, помятых, как долго бывшие в обращении купюры, и с такими же рожами, явились в Зашишевье при двустволках.

По сельским меркам это уже не шутки, а прямая угроза.

Однажды в обед Лузгин подсел к Сене.

– Что с Вовкой-то будем делать, а?

– А чего, милок? – удивился Сеня. – Разве нехорошо? Вон, живет, кашу жует.

– Что-то надо делать, – пробормотал Лузгин.

Витя с Юрой многозначительно кивали друг другу на бревно, за которым пряталась бутылка. Силу воли испытывали.

– Тяжело Вовке с нами, – начал издалека Лузгин.

– Слушай, да ремня ему, и все дела, – бросил Юра. – Ты это… Вишь, там за бревном? Ну-ка, дай сюда.

– Не по правилам! – сказал Витя. – Андрюха, не трогай. Он сам должен.

– Да я не хочу.

– И я не хочу!

– И я не хочу, – сказал Лузгин. – Мужики, а мужики, ну признавайтесь, вы бы хотели, чтобы Вовка тут надолго остался? Как вам с ним?

– Слушай, да никак. Пусть живет пока, а там видно будет.

– Точно, – согласился Витя, гипнотизируя торчащее из-за бревна зеленое горлышко, заткнутое газетным жгутом. – Там видно будет…

– Ой, не будет, – буркнул Лузгин и ушел.

Он твердо знал – в Зашишевье у каждого мужика свое мнение о Вовке, и свое понимание, как ему дальше жить. Но дождаться совета было нереально. Местные перекладывали решение судьбы оборотня на «городского», да еще и «москвича». Чтобы потом в случае чего спросить: «Как же так, Андрюха? Сгубил ты пацана. А мы тебе говорили…»

Муромский подошел к Лузгину сам.

– Ну? – спросил он. – Вижу, наигрался со зверушкой своей?

– Наигрался, – кивнул Лузгин, отводя взгляд. – Пора бы и совесть поиметь. Завтра приноси фотоаппарат. Пленка есть? Вот и приноси. Будем сдавать мальчишку. В надежные руки спецслужб. Ох и подлец же я.

– Не переживай, Андрюха, – посоветовал Муромский. – Все правильно. Это сейчас он мил да хорош, а что дальше будет? Рано или поздно кого-то загрызет, помяни мое слово. И капец. А если не загрызет – сам посуди, как ему жить с нами, такому? Не человек, не зверь. Измучается и от тоски подохнет. Или с ума сойдет. Короче, по-любому кончится эта история убийством.

– Да, – сказал Лузгин просто, встал и пошел к Вовке. Тот уплетал кашу из большой кастрюли. Культурно, ложкой.

Лузгин присел рядом, обхватил руками плечи и пригорюнился. Было очень стыдно. Обещая Вовке найти ему тихий уголок на земле, где вервольф будет жить свободно, он погорячился. Теперь, более-менее изучив внутренний мир оборотня, Лузгин понимал, что это нереально. Вовка с каждым днем все больше нуждался в общении. И чем теснее сживался с людьми, тем острее чувствовал свою инородность. Отпущенный на волю, он проживет недолго. Оба доступных ему сценария – одичание и сумасшествие либо попытка заново установить контакт с человечеством – однозначно приводили к насильственной смерти вервольфа.

«Как все было бы просто, расстреляй его мужики сразу, едва поймав», – родилась в сотый раз мысль, подлая, но разумная. Подговорив зашишевских поймать «зверя», Лузгин взвалил на себя ношу, с которой теперь просто не мог справиться. Душа разрывалась от боли за Вовку, а выхода никакого не придумывалось.

Вервольф обречен на одиночество. Он ни разу не почуял ни намека на присутствие где-то подобных себе. Вовка был уверен, что «унюхал» бы другого оборотня с громадного расстояния. Но ему не виделось самой возможности зарождения таких существ. Будто не предполагалось их здесь. Россию населяли люди, звери и тоненькая, едва заметная прослойка «нелюдей».

Значит, надо как-то устраивать Вовкину судьбу именно сейчас. Пока у вервольфа сохранился интерес к жизни и хватает воли контролировать свою нечеловеческую составляющую.

Идею притащить Вовку в Москву, прямиком в редакцию, Лузгин отмел давно и сразу. Технически это было вполне решаемо, нехитрыми партизанскими методами. Но что дальше? Сенсационный материал? Телевидение, консилиум ученых, скандал. На короткое время Вовка становится ярмарочным уродом, получает тяжелейший стресс, а потом исчезает в каком-нибудь научном центре. Страна – та небольшая часть ее, которая поверит в реальность сенсации – забывает о чуде через неделю. И нету Вовки. Растворился в информационном поле.

Почему тогда сразу, без скандала и шума, не направить мальчишку туда, где им займутся? Должны в России найтись какие-то закрытые «фирмы», интересующиеся подобными аномалиями. Были же они в СССР. Если верить слухам. И сейчас наверняка есть. Не может их не быть. Пусть забирают вервольфа. Худо-бедно, там Вовка почувствует себя нужным. При деле. Не разрежут же его на части для подробного исследования, елки-палки!

И будет парень жить.

Вот только как рассказать ему об этом?

«Чистой воды попытка свалить ответственность с себя. Я виноват, конечно. Но я не виноват. Мне надо возвращаться к жизни самому. Заново ее выстраивать. Интересно, насколько повлиял на это мое решение Вовка? Похоже, еще как повлиял. Что ж хреново так, а, люди?»

Вовка доел кашу, облизал ложку, повернулся к Лузгину и послал ему легонький сигнал утешения. Оборотень не понимал, что именно творится с его другом, но чувствовал, до чего тому плохо.

Лузгин, как мог, передал оборотню мысленно, что им предстоит большой серьезный разговор о Вовкином будущем. Передал и сам опешил – хорошо получилось, емко, образно.

Вовка занервничал, но ответил, что готов к беседе в любое время.

Тут его позвали загружать в пилораму бревно. Лузгин закурил. В поле зрения снова показался Муромский.

– Ты не жалей его, Андрюха.

У удаляющегося Вовки на загривке встопорщилась шерсть.

– Хочу, и жалею, – сказал Лузгин. – Вы, что ли, не жалеете никого?

– Да я всех жалею. Тебя вот, например. Людей жалеть надо.

– Беспредметный какой-то разговор.

– Точно. Я это… Что за фокус ты задумал с фотографиями?

– Спорю на бутылку – когда мы приедем забирать отпечатки, нас встретит ФСБ. Заинтересованное дальше некуда.

Муромский заметно поежился.

– Я с ними разберусь, – заверил Лузгин. – Вы-то при чем? Вы герой, поймали вервольфа… Согласитесь, так удобнее. Чем ехать к ним и доказывать, что у нас не приступ белой горячки, сразу доказательства на бочку – хлоп!

Муромский шумно вздохнул.

Лузгин заметил, как Вовка издали коротко зыркнул веселым глазом. Оборотню явно нравилось замешательство Муромского. Сути разговора он не понимал, но результат ему был по душе.

– В «Кодаке» отсматривают негативы, – объяснил Лузгин. – И если обнаружат нечто странное, тут же стучат. Попробуй отнеси туда пленку с окровавленным трупом, увидишь, что будет. Они, конечно, сволочи, и для себя трудятся. Я слышал, почти у каждого проявщика есть фотоальбомы по интересам. Кто отбирает прикольные снимки, кто по бабам специализируется… Ладно, бог им судья. Главное, они отслеживают все, выходящее за рамки закона и нормы. Уж такое чудо, как Вовка, не проглядят. Надеюсь, капнут именно в ФСБ. Но даже если ментам – будьте спокойны, я все устрою. С московскими журналистами никто не хочет связываться. Нас либо уважать приходится, либо сразу убивать.

– Вот это я давно понял! – веско сказал Муромский и тяжело утопал к пилораме.

* * *

Лузгин отщелкал все тридцать шесть кадров – оборотень анфас и в профиль, в полный рост, лежа, сидя, в движении… Несколько снимков с мерной рейкой. Только на природе – ни разу в кадр не попал человек или строение. С Вовки даже ошейник сбили. Лузгин очень не хотел, чтобы остались какие-то доказательства причастности зашишевских к поимке «зверя». Он и думать забыл, как уговаривал крестьян стать героями сенсации. Слишком все изменилось с тех пор.

Местные вроде бы не возражали. Они, кажется, поняли, что странная история с вервольфом близится к концу – и бог с ней. Один Сеня повздыхал немного. Но Муромский сказал ему: «Дедушка, забудь. Ну его на хер. Оно нам надо?» Дедушка согласился: не надо.

Вовка позировал охотно. Он четко увязал фотосессию с будущими переменами в судьбе, которых немного страшился, но и страстно желал. Оборотень устал. Ему хотелось вырваться из рамок, четко выставленных Зашишевьем.

Сдавать пленку отправились с Муромским на его «Форде». Лузгин решил, что случай подходящий, и сбрил бороду. Долго рассматривал себя в тусклом бабушкином зеркале. Показалось – лицо помолодело, а взгляд обрел какую-то новую глубину. А может, добровольная абстиненция повлияла: Лузгин уже неделю не пил Витиной самогонки. Надоело.

Город производил странное впечатление. Древние русские городки с населением сто-двести тысяч человек обычно покойны и неспешны. Но тут было нечто другое. Выйдя из машины, Лузгин огляделся и всей кожей ощутил неестественную сдержанность, пропитавшую городскую жизнь. Люди на улицах, люди в автомобилях, люди в окнах домов будто все чего-то напряженно ждали. На миг Лузгину стало очень страшно.

– Вовка, черт, – прошептал он. – Неужели я от тебя нахватался? Заразился…

– А? – спросил Муромский. Он хмуро озирался по сторонам, ему тут не нравилось.

Город умирал.

Он был густо заляпан рекламой, завален хорошими товарами, через дорогу красовался щит «Интернет – здесь» (стрелка указывала под землю, на облезлую подвальную дверь), а машину Муромский запарковал у супермаркета вполне московского уровня. Тут были офис мобильной связи и искомый «Кодак-экспресс». В городе можно было найти все, что требуется для жизни. По слухам, даже работу, оплачиваемую не прилично, но сносно. И уровень преступности считался терпимым.

А город умирал, Лузгин это чуял крошечным своим шестым чувством, несоизмеримым с Вовкиным, но развившимся явно из-за общения с вервольфом.

– Атмосферный городок, – сказал Лузгин. – И кто так убил мою родину? Уж точно не Чубайс. Кишка у него тонка.

Муромский неопределенно хмыкнул. У него на возможности Чубайса был свой взгляд.

В «Кодаке» на приемке заказов сидела флегматичная полноватая девица с вызолоченным перманентом и в кофточке дикой расцветки. К этому осколку советского прошлого клеился тощий сутулый мужик, удивительно похожий на птицу-падальщика. Лузгин давно не видел таких роскошных типажей.

– Да ты не волнуйся, лапуля, – донеслось до Лузгина. – Он вывихнул руку, и доктор запретил ему пить. Все будет культурно! Посидим, расслабимся, поговорим о современном искусстве…

Нижняя челюсть приемщицы ритмично двигалась.

– Ну-у, не зна-аю, – невнятно жеманилась девица.

– Добрый день, пленочку возьмете? Проявка, печать.

Падальщик глянул на Лузгина – как и положено, одним глазом, – прошил насквозь, аж до дрожи, оценил, классифицировал, счел невкусным по причине недостаточного разложения и деликатно отвернулся. «Мент», – подумал Лузгин.

Девица, жуя, вяло оформила заказ.

– Послезавтра с утра.

– А срочный тариф есть?

Падальщик оглядел Лузгина вновь, уже не как потенциальную добычу, а с каким-то естествоиспытательским интересом.

– Завтра после обеда.

– Отлично.

Лузгин расплатился и пошел в магазин, где Муромский, раздраженно сопя, изучал длиннющий список покупок, которым его снабдила жена.

– Наш, но давно в Москву перебрался… – объяснил падальщик девице.

«Точно мент», – решил Лузгин.

Он остановился у витрины с охлажденными продуктами, быстро пробежал глазами по ценникам и оторопел.

> КРОВАВОЕ МЕСИВО

Стараясь не терять самообладания, Лузгин закрыл глаза, открыл, перечитал ценник и с облегчением вздохнул. Там было написано: «Крабовое мясо».

Всего-то.

Часа два они провели в разъездах, набивая багажник «Форда» товарами по списку. И с каждой минутой город, такой когда-то родной, нравился Лузгину все меньше. Ни узнавание знакомых мест, ни воспоминания юности не помогали – впечатления необратимо портил всепроникающий запах мертвечины. Город утратил индивидуальность, стал неприятно похож на Москву. Он просто существовал, без какой-то идеи, без смысла. Только Москва жадно пожирала жизненную силу, текущую в ее чрево со всей страны, и тут же выплескивала наружу излишки, создавая иллюзию бьющей фонтаном энергии. А этому городу неоткуда было подпитаться. Вот он и умирал.

Они остановились на перекрестке, Лузгин увидел впереди почтовое отделение. Тут же хлопнул себя по карману и понял, что оставил мобильник в рюкзаке. Отвык от этого чуда техники.

– Заедем? Я быстро в Москву звякну.

Очереди не было, соединили почти сразу.

– Маринка! – позвал Лузгин. – Ты меня еще любишь?

– Какой же ты дурак… – сказала жена. – Господи, какой дурак! Когда ты вернешься?

– У меня тут случайно наклюнулась работа, но я справлюсь за неделю, ну, дней за десять максимум, и сразу домой! – протараторил Лузгин. – Марина, я правда дурак. Был дурак. Больше не буду. Простишь?

– Не спеши, приезжай, когда сможешь. Да, я люблю тебя…

Лузгин вышел на улицу, закурил и подумал – вот и все. Он подписал Вовке приговор.

Но и себе ведь тоже.

Всю обратную дорогу Муромский молчал, что-то соображая, и уже на въезде в Зашишевье разродился:

– Знаешь, Андрюха, давай-ка ты завтра с Яшиными. Братья доски на базу сдавать повезут, ну и… База от центра недалеко, три остановки автобусом. А то у меня левый шрус похрустывает, слышал на повороте? Надо разобрать и промазать как следует.

– Я понимаю, – сказал Лузгин. – Не беспокойтесь.

– Понимаешь? – спросил Муромский со странной интонацией.

– Очень хорошо понимаю, – кивнул Лузгин.

– Вот и ладушки. Заедем, что ли, на пилораму, глянем, как там твой приемыш.

Вовку они нашли сидящим на цепи. Оказалось, пока их не было, прикатил на своем разваливающемся мотоцикле пьяный Ерёма с ультиматумом. Сказал, мужики из Филина выражают неодобрение позицией зашишевских, прикормивших опасного зверя, с каковым неодобрением и прислали Ерёму парламентером, налейте стакан, ну полстакана хотя бы, ну капните хоть на донышко… И что дальше, спросили Ерёму. А то дальше, что застрелите его, пока филинские не приехали и сами не убили… Мы им, бля, приедем! Мы им так приедем – езжалка отвалится!.. А я чего?! Мое дело маленькое, сами на разведку послали, и хоть бы стакан теперь налили… Тут подошел Вовка и на Ерёму уставился. И то ли просто напугал его недобрым взглядом, то ли «торкнул в голову», потому что Ерёма вдруг завизжал, как свинья, прыгнул на мотоцикл, дал по газам – только его и видели. А Вовку за это Яшины поставили в угол, то есть посадили на цепь, чтобы знал, как встревать в разговоры старших.

– Завтра в город Андрея с собой возьмете, – распорядился Муромский. – А пацана… спустите с цепи. Он хороший, пацан-то.

Сел в машину и уехал.

– Ты чего с бугром сделал, Андрюха? – ехидно поинтересовался Витя Яшин.

Лузгин отмахнулся и пошел отстегивать Вовку.

Долго гладил оборотня по загривку и шептал ему на ухо, что все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо… почему тебе так горько, малыш?

– Па-па… – сказал Вовка и передал серию образов. Лузгин до боли сжал челюсти. Оборотень видел Ерёму раза три-четыре, да и то мельком. А сегодня он хорошо рассмотрел его – и вспомнил отца. Никакой внешней похожести, но совершенно тот же тип. Крепкий, сильный, колоритный русский мужик, будто задавшийся целью утопить свою неординарную личность в водке. Из-за него мальчишка старался как можно реже появляться дома и большую часть времени проводил на улицах… На улицах какого города? Что с ним случилось там? Вовка пока не мог вспомнить. Но очень хотел. Это было как-то связано с «нелюдьми».

«Уверен?»

«Убивать их. Убивать. Очень страшно. Но я могу. Я хочу».

– Быстро растешь, парень… – выдавил Лузгин сквозь зубы.

* * *

Яшины думали забросить Лузгина прямо к «Кодаку», но он не позволил.

– Незачем вам светиться. Лучше в три часа подъезжайте на автобусную станцию. Увидите меня у пивного ларька – заберете. Не увидите – значит, либо я уже в Зашишевье, либо позже сам приеду.

– Слушай, Андрюха, ты это… – сказал Юра. – Ну, понял, да?

– Опытный, справится, – буркнул Витя.

Грузовик остановился, Лузгин распахнул дверцу, встал на подножку, обернулся к братьям и сообщил:

– Летит стая напильников, вдруг один пикирует и в болото хлоп! Вожак поглядел и говорит – да хрен с ним, он все равно без ручки был.

Юра усмехнулся, а Витя сказал:

– Ты прилетай. Ручку приделаем. Раз плюнуть.

На улице было прохладно, градусов шестнадцать, дождь все собирался, но никак не мог начаться. Лузгин плотнее запахнул куртку. Вспомнил, как не любит русское лето жена, привыкшая с детства отдыхать на «югах». Лузгин сто раз предлагал ей отправиться на неделю-другую к морю, но в одиночку Марина туда не хотела. А Лузгина на юге раздражало все. Кроме самого моря… Теперь придется ехать, устроить подарок супруге. Если не шиковать, денег хватит.

Денег хватит… А нервов? Ремонт квартиры, ремонт машины, возня на подмосковной даче – опять головой в ту же задницу. И попробуй не сделай. Ничего, он справится. Просто раньше все было непонятно зачем. Без внутреннего смысла, отсутствие которого убивает целые города – как этот вот. Теперь смысл вроде бы появился. Его личный смысл жизни. Оказывается, когда существуешь только для себя, это не жизнь, а дорога к смерти. И обманываться тем, что твоя работа нужна людям, можно лишь до определенного предела. Однажды приходится выбирать: или ты служишь конкретному человеку, или ложись и помирай.

Любить надо. Детей рожать. И – жить…

В «Кодаке» сидела та же приемщица, с ней опять болтал мужик. На этот раз – плечистый грузный дядька в легком черном плаще. Бледный, одутловатый, заметно невыспавшийся блондин с круглыми водянистыми глазами.

– Привет! – бросил он Лузгину. И улыбнулся, как старому знакомому.

– Э-э… Здравствуйте.

– Я был уверен, что это именно ты. Ну, пойдем?

И зашагал на выход.

Лузгин неуверенно посмотрел на приемщицу, та отвернулась.

На улице их ждала черная «Волга», которой – Лузгин поклясться был готов – минуту назад тут не стояло. Загадочный блондин приглашающе раскрыл заднюю дверь. Лузгин покорно забрался внутрь. Блондин, ловко подобрав развевающиеся полы своего одеяния, уселся рядом и заговорщически поднес к губам палец.

– Обедать, – распорядился он.

Машина тронулась. Лузгин искоса разглядывал блондина. Потом сказал:

– Черт побери… Неужели?!

Тот протянул руку, Лузгин крепко ее пожал.

– Там поговорим.

– Угу.

Ресторан был небольшой, уютный. Блондина встретили с подчеркнутой любезностью. Под плащом у него оказался строгий деловой костюм. Камуфляжную армейскую куртку Лузгина на плечики вешали, будто изделие «от кутюр». И улыбались.

Холодные закуски и ледяная водка на столе возникли мгновенно. Блондин поднял рюмку:

– Ну, за встречу. Сколько лет? Пятнадцать?

– Около того. За встречу.

С минуту они жевали, потом Лузгин сказал:

– Прости, Игорь, что сразу не узнал. Мы же не за одной партой сидели.

– Через одну. Да все нормально.

– Гляжу, ты стал большим человеком на исторической родине?

Блондин протянул визитку. «Игорь Долинский», и ничего больше. Лузгин повертел карточку, потер между пальцами.

– Дорогая игрушка.

– Положение обязывает, я же местный полиграфический бог.

– Типографию, что ли, под себя подмял?

– Подмял! Возвысил. То есть сначала подмял, конечно… Ну, дружище, рассказывай.

– Да я чего, – засмущался Лузгин, потупившись. – Так, журналистика всякая. Живу себе, никого не трогаю…

Долинский насмешливо прищурился, и Лузгин почувствовал – кровь прилила к лицу. Бывший одноклассник изучал его, сканировал, примерно как Вовка.

«Он не то, что Вовка считает «нелюдью», – мелькнуло в голове. – Он человек, но измененный. Другой».

– Слышь, ты, экстрасенс, – сказал Лузгин неприязненно и потянулся за графином. – Давай ближе к делу. Какие у тебя полномочия?

– Широкие. И мне налей, пожалуйста. Ага. Полномочия у меня разные. Тебе документик показать, что ли?

– А покажи.

Долинский отвернулся, посмотрел в окно. А на Лузгина будто навалилось что-то, упало сверху, обволокло.

– Вот какие у нас докуме-ен-ты… – донеслось еле слышно.

Лузгин встряхнулся. Посмотрел на рюмку с водкой и отодвинул ее подальше.

– По второй-то можно, – сказал Долинский, ласково глядя на Лузгина.

– Не хочу.

– А я выпью, если не возражаешь.

– Хм… Одного не понимаю! Ты же серьезный человек, бизнесмен, и вдруг такие интересы… Что с тобой случилось? Это личное?

– Да. Я с ними столкнулся по собственной дурости. Потерял близкого человека и сам чуть не пропал, – сказал Долинский просто. – У меня личные счеты к ним. Тут у всех, кто этим занимается, – личные счеты. Иначе трудно привлечь человека к ночной работе, он либо не поверит, либо перепугается.

– Но ты с ними… и сотрудничаешь тоже.

– Я наблюдатель и посредник. Понимаешь, они без поддержки со стороны людей – обречены. Но и люди без некоторой помощи, хотя бы консультативной, не справятся с их… выродками и отбросами. И наши, человеческие структуры, без взаимной координации тоже… наломают дров по отдельности. Замкнутый круг. Вот я и обеспечиваю связность всего этого в районных масштабах.

– Хорошо, но Вовка-то зачем тебе?

– Вовка… Дай посмотреть, а то я маловато знаю о твоем питомце.

Лузгин прикрыл глаза и постарался расслабиться. Опять пришло ощущение мягкого одеяла, упавшего сверху.

– Теперь понятно, – сказал Долинский. – Спасибо. Ну что же. Твой Вовка очень волнует их. Беспокоит. Это какая-то редкая мутация, и ее появление здорово их пугает. А все, что пугает их, закономерно интересует нас.

– Потому что в конечном счете мы были бы счастливы от них избавиться, – уверенно закончил Лузгин.

– Это, знаешь, вопрос философский. Сам подумай, у нас под носом с незапамятных времен живет альтернативная цивилизация. По всем признакам – тупиковое, нежизнеспособное, уже заметно деградирующее ответвление рода людского. Но вот способности, которыми обладают его представители… Там есть чему учиться и что распространить на всех. Было бы обидно потерять этот шанс.

Лузгин снова придвинул к себе рюмку.

– Вампиры, блядь, – произнес он без выражения.

* * *

«Волга» подъезжала к Зашишевью, когда Лузгин ощутил смутное беспокойство. И тут же Долинский передернулся.

– Что там справа, в лесу? – спросил он.

– Метров через сто поворот на лесопилку. Эй! – Лузгин хлопнул ладонью по спинке водительского сиденья. – Сейчас направо уходим.

– И быстро! – приказал Долинский.

«Волга» глухо взревела, нырнула с дороги в лес и, закидывая корму на виражах, припустила по узкой колее.

– Убьют же, гады… – прошипел Лузгин, судорожно цепляясь за ручку двери.

– Не позволю, – отрезал Долинский.

Водитель что-то крикнул, машина вильнула, сошла с колеи, вломилась в подлесок и встала так резко, что сидевший сзади Лузгин крепко ударился щекой о подголовник, едва успев отвернуть нос. Водитель громко выматерился. Перед капотом мелькнула детская фигурка. Мимо пробежала, пряча лицо в ладонях и не разбирая дороги, маленькая девочка. «Волга» едва-едва не сбила ее.

Лузгин распахнул дверь. Долинский уже был снаружи и бежал к шевелящейся впереди, между штабелями досок, куче-мале из множества тел.

«Я это раньше видел», – подумал Лузгин.

– Пассатижи, блядь! – орали в куче. – Пассатижи крепче держи, мать твою!

Лузгин продрался сквозь кусты и понесся изо всех сил. Позади водитель громко лязгнул затвором чего-то крупнокалиберного.

Под кучей-малой возился и рычал полузадавленный вервольф.

– Стойте! – крикнул Лузгин на бегу. – Остановитесь!

Грянул выстрел.

– Стойте! – крикнул Лузгин. – Да стойте же! Люди вы или нет?!

### Часть вторая. День вампира

#### Глава 1

– Не пора нам? – спросил Зыков. – Скока время?

– Рано, – ответил Котов, не глядя на часы. – Время пять с копейками. Солнца мало.

– А рассвет уже все заметнее… – пробормотал Зыков, глядя в хмурое утреннее небо.

– Я и говорю – мало солнца, – повторил Котов и достал сигареты.

Они сидели на поваленном столбе. Мокрые – сверху капало. Усталые – лазали по пригороду всю ночь. Злые. Котов закурил, плотнее запахнул плащ, обхватил себя руками и стал окончательно похож на нахохлившуюся хищную птицу. А Зыков был в шляпе. Птицы шляп не носят.

– Пойдем, а? – попросил Зыков. – Ну нормально же. Ну уже можно.

– Я докурю, – буркнул Котов.

Зыков вздохнул и отвернулся.

– Надоело ждать, – сказал он. – Я всегда устаю, когда жду. И начинаю дергаться.

– А ты не дергайся. С нашей клиентурой чем солнце выше, тем работа легче. Мне дай волю, я бы тут до полудня сидел.

– Нельзя, – сказал Зыков серьезно. – Кто-нибудь мимо пойдет, заметит нас…

– Слушай, можно человеку покурить спокойно, а?

Зыков снова вздохнул и поднялся.

– Ты чего это? – спросил Котов подозрительно.

– Ноги затекли, – сообщил Зыков и принялся расхаживать у Котова перед носом. Тот раздраженно выплюнул сигарету и тоже встал. Очень медленно подтянул рукав плаща. Долго смотрел на часы. Так же медленно рукав оправил. Подобрал с земли обмякший от старости потрепанный саквояж. Зыков остановился и теперь, переминаясь с ноги на ногу, ждал. Его круглое полнокровное лицо страдальчески кривилось, показывая, как Зыкову тяжко и неуютно.

– Черт с тобой, – сказал Котов. – Пять десять. Будем считать, что нормально. Пошли.

Они начали спускаться с холма в низину, к покосившимся заброшенным баракам. Они странно и угрожающе выглядели, когда шли рядом, – одного роста мужчины в одинаковых промокших заношенных плащах, только Зыков вдвое шире Котова. И в мятой шляпе.

Серая одежда, серые лица. Два человека, таких же серых и тоскливых, как наступающее утро.

Серых и облезлых, как жизнь.

Перед дверью второго барака мужчины остановились. Зыков распахнул плащ и достал помповую гладкостволку, обрезанную по самый магазин. Приклад ружья был тоже спилен, подобие рукоятки обмотано синей изолентой. Зыков дослал патрон, вытащил из кармана еще один и дозарядил обрез.

Котов извлек из саквояжа фонарь.

– Ну… – выдохнул он. – С богом!

– Зря я тоже не покурил, – сообщил вдруг Зыков.

– Уже все, – отрезал Котов. – Уже начали.

– Знаю… – Зыков брезгливо взялся двумя пальцами за ржавую осклизлую ручку двери и осторожно потянул ее на себя. Петли взвыли глухо и зловеще.

– Вот ё! – сказал Зыков.

– Они не слышат, – утешил напарника Котов. Он включил фонарь, и открывшийся за дверью коридор залило лунным светом.

Кривые обшарпанные стены с лохмотьями драных обоев. Распахнутые, а то и вовсе повисшие на одной петле двери. Хлипкие половицы с зияющими щелями.

– Ужас, – сказал Котов. – Как чувствовал. То-то мне сюда не хотелось… Зацени, Робокоп, вот в таком примерно говне я родился.

– А я деревенский, – посочувствовал Зыков.

– В деревне, что ли, говна мало… Да оно там всюду.

– Там не говно, там навоз.

– А навоз не говно?

– На говне картошка не уродится, – авторитетно заявил Зыков. – Ну, кому стоим?

– Ну и пошли.

– И пошли.

Котов зевнул.

– Надоело, – сказал он. – Что-то мне все надоело. Давай, когда закончим, нажремся. Чтобы спалось лучше.

– Давай, – согласился Зыков и, выставив перед собой обрез, шагнул вперед. Половицы, ощутив на себе верных сто двадцать кило, заскрипели. Зыков замер и, словно принюхиваясь, задрал короткий облупившийся нос.

– Не слышат, – сказал Котов. – Уже пять двадцать. Все, нормалек, придавило их.

Зыков шагнул снова, половицы скрипнули опять.

– Да иди же, – подбодрил его Котов. – Вон та дверь, которая закрытая. До чего ж они тупые. Не закрылись бы, пришлось бы сейчас во все комнаты лезть…

Оглашая барак тоскливым скрежетом досок, они добрались до закрытой двери, гнилой и хлипкой на вид. Зыков осторожно толкнул ее стволом обреза. Дверь немного подалась и застряла. Зыков вопросительно посмотрел на Котова.

– Какой-то ты сегодня нервный, – сказал Котов и с неожиданной для своей комплекции силой врезал по двери ногой. Та с хрустом отлетела, попутно расслоившись вдоль. Зыков, что-то возмущенно рявкнув, прыгнул в комнату. Котов не спеша зашел следом.

– Я же говорю – придавило их, – усмехнулся он.

– В следующий раз получишь по шее, – пообещал Зыков, не отводя взгляда и ствола от безвольно распластанных тел.

– Ага, – согласился Котов. Он огляделся, нашел торчащий из стены ржавый загнутый гвоздь, повесил на него фонарь и переключил режим лампы. В комнате стало почти светло.

– Угу, – констатировал Котов с печальной усмешкой, – вот именно в таком говне… Да и соседи, доложу я тебе, были немногим лучше.

Заколоченное снаружи окно щетинилось внутрь комнаты осколками стекол. Потолок, давно прохудившийся до совершенной прозрачности, открывал взгляду стропила. А на грубо сколоченных голых нарах лежали… Не люди – тела. Все лицом вниз. У нескольких головы оказались замотаны тряпьем. И руки они под себя запрятали.

И много их лежало, много.

– Да-а… – удовлетворенно протянул Зыков. – Нехило. Прямо, блин, хоккейная команда. Взяли мы их, а, Кот? Взяли стаю.

– Взяли, – согласился Котов. – Праздник. Они думали, у них красный день календаря, а будет у нас. Не знаю, как ты, Терминатор, а я точно нажрусь сегодня.

– Раз, два, три… Шесть, – сосчитал Зыков, сопровождая цифры кивками ствола. – Ух, гляди, какая девочка!

– Уже не девочка… Шесть, говоришь?

– Раз, два, три… Не понял. Кот, мы же вели пять. Откуда шестой?

– Разберемся… Вон тот – вожак. Который телогрейку на голову натянул. С краю валяется.

– Этот? – Зыков моментально развернул оружие в ту сторону. – Почему вожак? – Он был очень напряжен, а Котов, напротив, вел себя внешне абсолютно спокойно. – С чего ты взял?

– Немного дышит еще. Наверняка чует нас, а проснуться не может.

– Мне подержать?..

– Не-а, – Котов пристроил саквояж на нарах, раскрыл его и принялся внутри копаться. – Расслабься. Мы вожака оставим напоследок. Пока с этими управимся, он уже будет совсем никакой.

– Крепкий, однако, – Зыков посмотрел на часы.

– Угу… – Котов достал из саквояжа стандартный милицейский набор для дактилоскопии и грязноватый металлический ящичек. Вдруг он замер – с таким выражением лица, будто его внезапно осенила гениальная мысль.

– Ты че? – еще больше напрягся Зыков.

– Минуточку… – Котов с неуловимой быстротой, свидетельствующей о хорошей тренировке, шевельнул рукой, и в ней будто ниоткуда появился тупорылый пистолет, исцарапанный и тусклый. – А вот мы сейчас поглядим…

Он неспешно пошел вдоль шеренги распластанных тел, приближаясь к крупному мужчине, обмотавшему голову драной телогрейкой. Зыков нервно засопел и двинулся следом.

В шаге от вожака Котов остановился, медленно протянул руку с пистолетом и осторожно ткнул мужчину стволом в ногу. Тот не отреагировал.

– И ничего он не дышит, – сказал Зыков. – Слушай, Кот, а ведь мы его этой ночью не видели. Не было его.

– Вот именно… – пробормотал Котов. – Но я зуб даю – это не одиночка приблудный, а конкретный вожак. И еще один зуб, что он дышит.

– У тебя столько зубов нет, – заметил Зыков.

Котов сделал жующее движение нижней челюстью и поморщился.

– Опять болят? – участливо спросил Зыков.

– Да пошел ты… – Котов снова ткнул мужчину пистолетом, на этот раз в бок. Безрезультатно.

– Посмотрим? – Зыков подошел к мужчине вплотную, направил ствол обреза ему в поясницу и свободной рукой потянулся к телогрейке.

– Нет, отставить. Рано, – вздохнул Котов и посмотрел на часы.

– Боисься? – просвистел Зыков. Не насмешливо. Понимающе.

– Опасаюсь. Подождем немного, пусть солнышко повыше взойдет.

– Слушай, Кот, я же вижу – у тебя версия. Давай колись. Что это за чудо-юдо?

– Да хрен его знает… Если он не водил стаю, а гулял сам по себе, но под утро все равно соединился с ними… Кто угодно. Хоть «мастер». Все может быть.

– «Ма-астер»… – протянул Зыков недоверчиво.

– Стоп! – скомандовал Котов. – Версии – пока что забыть. Действуем по плану. Сначала обрабатываем стаю. А вожак никуда отсюда не денется. Ты это… страхуй.

– А я и вправду не красавец.

– О-о, шутки юмора? Повеселел, гляжу? Хорошо.

– Да, вроде отпустило… Ладно, гражданин начальник. Моя страхуй твоя страхуй!

Получив инструкции, Зыков моментально потерял к вожаку интерес. Вышел на середину комнаты и картинно встал там, широко расставив ноги и закинув обрез на плечо.

– А девочка – вещь, – сказал он.

– Н-да? – Котов убрал пистолет в плечевую кобуру, заложил руки за спину и прошелся вдоль шеренги тел, придирчиво их рассматривая. Возле «девочки» он остановился. – А ведь правда, хороша. Жалость-то какая…

«Девочке» исполнилось, наверное, чуть больше двадцати. Она не прятала голову под одежду, но лица ее все равно не было видно – его окутала грива черных волос, длинных, вьющихся плотными кудрями. Потертые джинсы были спущены до колен, открывая серые ягодицы, казавшиеся совершенно искусственными, пластмассовыми. В грязных засохших потеках. Как вся стая час-другой назад отымела девчонку попой кверху, носом вниз, так и бросила ее. А у той даже штаны натянуть сил не хватило – солнце поднялось из-за горизонта.

– Какая жалость, – повторил Котов. – Вот это жопа. Красотища. Эксклюзив. Хоть в кино снимай.

– Молодая еще, вот и красивая, – подал голос Зыков.

– Не-ет, коллега. Ты посмотри, какая… э-э… линия бедра. И вообще – какие ноги. Вот за это я их, гадов, отдельно ненавижу.

– За ноги? – уточнил Зыков.

– За руки! – неожиданно разъярился Котов.

– Да понял я, понял…

– Мне такая все равно никогда не даст, – процедил Котов сквозь зубы. – Но хоть кому-то. Может, хорошему человеку повезло бы. А теперь… Что? Ну что с нее толку? Она же смертница. Когда бы мы ее накрыли? В следующий раз? Через год? А если не мы – во что она через несколько лет превратится?

– А допустим, она завтра проснулась бы и пошла к хорошему человеку… – предположил Зыков. – До следующего раза.

– Щас! Размечтался! В лучшем случае к другому упырю. Но уж точно не ко мне. И не к тебе.

– Абыдна, да, слюшай?

– Не то слово… – Котов окинул взглядом «девочку» и раздраженно цыкнул зубом. – Знаешь, Терминатор, давай не просто нажремся. Давай еще по бабам. А?

– Прямо с утра?

– А чего?

– Начальник, ты начинал бы, а? – предложил Зыков. – Хватит переживать. Клиенты вон заждались. Полшестого. В городе уже будильники звонят.

– Твоя правда. Извини. Люблю оттягивать этот момент.

– Я знаю, – кивнул Зыков. – Они сейчас такие… Ничего не могут.

– Это страхи наши, страхи подавленные, – объяснил Котов, еще раз взглянул на «девочку», тяжело вздохнул и пошел к своим разложенным на нарах инструментам. Натянул хирургические перчатки. Бесцеремонно встряхнул крайнее тело и выдернул из-под него левую руку. Кисть оказалась того же цвета, что «девочкин» зад. Так же безжизненна и искусственна. И почти так же грязна.

Зыков, покачиваясь с пятки на носок, буравил взглядом «девочку» и что-то соображал.

Котов быстро и ловко снимал с руки отпечатки пальцев. Закончив, проставил на дактилокарте номер и открыл свой ящичек. Внутри оказались большущие одноразовые шприцы и полиэтиленовые ампулы с чем-то черным. Котов распаковал шприц, присоединил толстую и длинную, сантиметров десять, иглу, проткнул ампулу, набрал черной жидкости. Оставил шприц в ящичке, влез на нары с ногами и попробовал тело перевернуть.

– Держу, – сказал Зыков сзади, подходя и направляя ствол телу в область почек.

– Не надо, отдыхай, – разрешил Котов. – Он никакой вообще. Они все никакие. У них завтра-послезавтра конец цикла. Ты что, не видишь, девка с голой жопой лежит и не парится? Один вожак еще пыхтит.

– Как ты это чувствуешь? – изумился Зыков, отходя назад и оглядываясь на неподвижного вожака.

– Ненавижу гада, вот и чувствую… – Котов с натугой опрокинул тело на спину. Как бревно. Уселся «клиенту» на грудь, с треском разодрал футболку, зашарил по ребрам. – Тоже молодой парень, черт побери. Смену они себе выращивают, что ли, суки. Давай!

Зыков протянул шприц. Котов прицелился, сказал: «И-и-раз!» и на выдохе, нажимая всем корпусом, с отвратительным хрустом загнал иглу «клиенту» между ребер.

– Есть! – Котов на секунду замер, а потом очень проворно соскочил с нар. – Ага, пошло-поехало!

Тело ожило, дернулось, всплеснуло руками, попыталось кувыркнуться обратно на живот. Не смогло и начало корчиться. Зыков и Котов синхронно полуотвернулись, один налево, другой направо, следя, не шевельнется ли на нарах еще кто.

Тело билось в судорогах, подскакивало, махало руками, мотало головой. Лицо и кисти быстро темнели. На губах выступила пена.

Грохнулся на пол стоптанный ботинок.

Тело сделало «мостик», простояло в таком положении несколько мгновений и упало на нары мертвое, растянув в страшном оскале черные губы.

– Уффф… – выдохнул Зыков.

– В анамнезе: колбасит, – сообщил Котов внезапно севшим голосом. – В эпикризе: плющит. Очень хорошо. Никто не реагирует, даже вожак. Можно спокойно работать.

– Как это быстро всегда, – протянул завороженно Зыков. – И до чего же противно! Сколько раз уже гляжу…

– Шестьдесят девять, – сказал Котов, пинком отправляя под нары башмак покойника. – Шестьдесят девять раз глядишь.

– А ты?

– Девяносто два. Скоро юбилей. И тоже до сих пор не привыкну. Ничего, брат. Зато я с каждым разом все лучше понимаю – они уже не люди. Больше не люди. А значит, нечего их жалеть.

– А кто их жалеет? – удивился Зыков. – Я не жалею.

– И я. Ладно, следующий…

Котов пошел к очередному телу, Зыков снова закинул обрез на плечо и опять уперся взглядом «девочке» промеж ягодиц.

– Слушай, Кот, – спросил он. – А ты когда-нибудь бабу в жопу е… л?

Котов – он накатывал краску на пальцы следующего «клиента» – от изумления аж передернулся.

– То есть?

– Чего «то есть»? Я спрашиваю – е… л?

Котов посмотрел на Зыкова, потом на «девочку», потом опять на Зыкова. И очень сильно переменился в лице. Оно и так у него было не ахти какое, а теперь совсем осунулось.

– Мужик, окстись… – пробормотал Котов. – С ума сошел? Только не это.

– Да я ничего… – невинным тоном сообщил Зыков. – Просто интересно.

– Правда? – Котов глядел на напарника весьма недоверчиво.

– А в чем дело-то? Ладно, Кот, не хочешь рассказывать – не надо.

– Почему же не хочу… – Котов все еще сверлил Зыкова подозрительным взглядом. – Ну, допустим, бывало. И не раз.

– И как оно?

– Да понимаешь… – Котов вернулся к своему занятию. – Я, наверное, толком не раскусил это дело. У меня почти каждая подружка рано или поздно сама предлагала – давай попробуем. Чисто из любопытства. Все же знают, что так можно, но не понимают, какой в этом кайф. Ну и пробовали. Чтобы понять.

– И чего они потом говорили?

– Говорили, больно, но интересно. Второй раз почему-то не просили. Наверное, у меня женщины были под такой секс не заточенные. Я потом в газете прочитал, что для этого нервные окончания должны быть сдвинуты к прямой кишке. И уж тогда…

– А тебе как было? – не унимался Зыков.

– Говорю же – не раскусил. Мы еще всегда по пьяни это делали. А ты ведь знаешь, какой я по пьяни. Никакой. Вот как наша клиентура сегодняшняя.

– Угу…

– Чего «угу»? – Котов поднял глаза: Зыков опять таращился на «девочку».

– Робокоп, я тебя умоляю, – действительно взмолился Котов. – Не думай о ерунде. Лучше меня страхуй.

– Да чего тебя страховать-то… Сам говоришь – нечего.

– Тогда просто стой и не дергайся! – взорвался Котов. – Ты что, совсем мальчик? Не знаешь, с кем дело имеешь?!

– Подумаешь… Не так уж это опасно. Вообще кто придумал, что случайные заражения бывают?

– А вдруг?! Если этот вирус, который ее перекосоебил, еще не выдохся?! – Котов судорожно дернул рукой, чтобы посмотреть на часы. – И потом… Потом… Да ты представь на секундочку, кого она жрет и какая дрянь после этого у нее в крови плавает! Там самая ерундовая зараза – сифилис! Ей-то до фени! А тебе п… ц! Стопроцентный! Жить надоело?!

– У меня есть три гондона, – безмятежно сообщил Зыков.

Котов от этого заявления потерял дар речи и только отдувался.

– Ну, Котик… – ласково попросил Зыков. Видно было, что он для себя все уже решил. – Ну что тебе стоит?

Котов шумно выдохнул.

– Нет, я понимаю… – пробормотал он. – Я же образованный, я читал. Нассать врагу на голову или, допустим, сожрать его печень… Или в жопу трахнуть. Даже мертвого, вот как сейчас…

– Ничего она не мертвая!

– Это она не мертвая?! – взвился Котов. – Это она-то не мертвая?!

– Ну ладно, ладно… – Зыков выставил в сторону Котова широченную ладонь. – Физически практически мертвая. Теоретически. А юридически?

– Терминатор, ты мудак, – сообщил Котов упавшим голосом.

– Ну, Котик… Котярушка… Что тебе, жалко, что ли?

– Ты в курсе, что так поступают дикари? А ты кто? Сержант Зыков, очнись! Ты что, папуас?

– Сам ты папуас!

– Нет, ты что, людоед? С какой-нибудь Новой Гвинеи, мать ее? Ты взрослый русский человек! Со средним специальным образованием! К тому же при исполнении служебных обязанностей…

– Друг называется… – вздохнул Зыков.

Котов склонил голову набок, отчего стал еще больше похож на грифа-падальщика, и с тоской поглядел на приунывшего здоровяка.

– Друг, – поизнес он негромко. – Конечно, друг.

– И ни хрена не друг. Как оказывается… – Зыков отвернулся и демонстративно потупился.

– Да делай ты что хочешь! Пожалуйста! Разрешаю! Вперед! И с песней!

– Пра-а-вда? – спросил Зыков, немного поворачиваясь обратно, чтобы искоса недоверчиво глянуть на Котова.

– Да! Но учти, Терминатор… Если подхватишь от нее… гангрену – подохнешь в одиночестве. Я к тебе в больницу ходить не буду!

– Заметано, – легко согласился Зыков.

– А подцепишь ее вирус, – использовал главный козырь Котов, – я тебе собственноручно вкачу серебра!

– К следующему полнолунию сам напомню, – сказал Зыков очень серьезно. – И наблюдай за мной сколько угодно. Котик, не сердись. Я вот понял… Надо мне. Хочу.

– Дикарь и папуас, – Котов нагнулся над саквояжем и одной рукой в нем шарил.

– Когда еще будет подходящий случай… – оправдывался Зыков. – Я же не потому, что она из этих… А потому, что случай.

– Знаем мы вас, папуасов… Хм, что у нас тут… Мазь универсальная «Спасатель»… Нет, сомнительно. Ну, где же это… Ага! Левомеколь. На, держи. Он жирный и резину не должен разъесть.

– Котярушка, ты настоящий друг!

– А то… – Котов покачал головой и продолжил работу. – Только быстро давай.

– Да я мигом! – Зыков уже бросил обрез на нары и тянул с себя плащ.

– Это п…ц какой-то, – сообщил Котов в пространство, рисуя номер на очередной карте.

– Совершенно верно, – поддакнул Зыков, расстегивая штаны.

– Лучшие, можно сказать, люди нашего города… – Котов зарядил шприц и перевернул «клиента».

– А-шо-же-худшие-што-ли… – согласился Зыков сквозь зубы, грызя упаковку презерватива.

– Прямо у меня на глазах сходят с ума!

– Н-бз-этого… – опять согласился Зыков.

– Ты учти, Робокоп. Еще одна подобная выходка, и конец. Я просто все брошу и эмигрирую.

– Как это?! Куда?! – уже нормальным голосом возмутился Зыков.

– Просто! В Москву! И-и-раз!

Снова раздался тошнотворный хруст. Котов спрыгнул с «клиента», того моментально начало корежить.

– Не уедешь ты в Москву, – пробормотал Зыков, карабкаясь на «девочку». Нары издали стонущий звук. – Кому ты там нужен?

– Ну, тогда в Питер. Говорят, там народ получше, чем в Москве, может, кому и пригожусь… – предположил Котов, наблюдая, как тело, принявшее дозу серебра, исполняет пляску смерти и на глазах чернеет. При этом он не забывал настороженно поглядывать в сторону вожака и руку держал под плащом.

«Клиент» так яростно отбросил копыта, что с него слетели кроссовки. Котов запинал их в угол комнаты.

– Был ты беленький, а стал черненький… – промурлыкал Котов. – Все на борьбу с апартеидом.

Зыков сосредоточенно ворочался на «девочке». Стройная фигурка скрылась под его тушей целиком. Нары скрипели, похрустывали и опасно шатались.

– Вот ё! Да что ж такое?!

– Чего? – вяло удивился Котов.

– Не лезет! – возмущенно объяснил Зыков.

– Хм-м… Цитата…

– Чего? – в свою очередь удивился Зыков. Он даже голову к напарнику повернул. С выпученными глазами.

– Ничего! Отрастил, понимаешь, агрегат – вот и не лезет. С левомеколем попробуй, я зачем тебе дал…

– Забыл, – пробормотал Зыков и продолжил беспорядочное ерзание.

Котов тяжело вздохнул, обошел Зыкова – «девочка» лежала в ряду третьей, – присел на край нар спиной к напарнику и принялся за следующее тело.

– Ага! – провозгласил Зыков и приступил к возвратно-поступательным движениям. Нары зашатало всерьез. Котов вздохнул еще тяжелее.

– Терминатор, ты не можешь, э-э… полегче как-нибудь? – спросил он.

– А в чем дело? – пропыхтел Зыков.

– Трясет очень, вот в чем.

– Я постараюсь… – серьезно пообещал Зыков.

– Буду тебе глубоко признателен.

Некоторое время прошло в относительной тишине, нарушаемой только скрипом нар, запаленным дыханием Зыкова и неразборчивыми проклятьями, которыми Котов сопровождал попытки снять отпечатки пальцев с «клиента». Укол пришлось делать при такой серьезной качке, что Котов почти уже отказался от этой затеи – велик был риск промазать мимо сердца, но тут Зыков решил то ли перевести дух, то ли осмыслить впечатления. Котов быстро вогнал иглу, надавил поршень, сполз с обработанного тела, оступился и упал на колени в пыль. Зыков кряхтел и постанывал. Котов отряхивал брюки и тихо матерился. Когда он уселся между следующим «клиентом» и вожаком, нары уже не шатало – бросало. Котов, пытаясь хоть как-то унять их эволюции, крепко уперся ногами в пол.

– Ну как? – спросил он, не оборачиваясь.

– А-а-а-а? – выдохнул Зыков.

– Я спрашиваю – как ощущения? Зае… сь?

– А-а-а-ага…

– Ну-ну. Будем надеяться, что она не проснется. Я бы проснулся на ее месте.

– А-а-а-а?

– Давай шевелись. Некрофил.

Зыков шевелился. Котов пытался работать. Потом он не выдержал. Пробормотав: «Нет, это нереально», – Котов отпустил дактилоскопируемую костлявую руку, ставшую уже из белой черной, с тоской посмотрел на свою перчатку, измазанную краской ничуть не меньше, и потянулся за сигаретами.

– Ты долго там еще? – спросил он раздраженно.

– У-у-у… А-а-а…

– Тьфу! Вот угораздило…

Наконец Зыков издал глухой утробный рык, несколько раз по инерции дернулся взад-вперед и затих.

– Слава тебе, господи! – провозгласил Котов, выплевывая сигарету и возвращаясь к прерванному занятию. – Я уж думал, этот кошмар никогда не кончится.

– Вот… это… да! – сообщил Зыков.

Чавкнуло – повис на стене презерватив. Прошуршало и чмокнуло – отлип и упал на пол.

– Отношения с клиентурой прояснились? – небрежно поинтересовался Котов. – Забрезжил свет в конце тоннеля бытия?

– Ы-ы-ы… Э-э… Эй! Кот!

Кличку напарника Зыков не выкрикнул – вышипел. А Котов, уже почуявший опасность, сидел очень прямо и смотрел в глаза, взгляд которых никому из живых не дано поймать дважды.

Вожаку было очень плохо. Сев напротив Котова, он строил ужасные гримасы костлявым серым лицом. Коренные зубы у него давно вывалились, зато в черной дыре приоткрытого рта желтели острые длинные клыки. Руки вожака судорожно комкали грязную телогрейку, которой он до этого был укрыт.

У рядовых членов стаи руки были другие. А в этих уже не осталось ничего людского. Не руки – грабли. И зубы еще, зубы… Прямо как у собаки.

– Что, дружок, хреново? – участливо спросил Котов. До жути спокойно. Нечеловечески.

Вожак не то вздохнул, не то всхлипнул.

– А ты приляг, – посоветовал Котов. – Приляг, накрой лицо, тебе сразу же станет легче…

Придерживая одной рукой штаны, сзади к Котову медленно, очень медленно приближался Зыков. Лицо у него было еще серее, чем у вожака. Впрочем, в молочном свете фонаря тут все плохо выглядели. Зыков не взял обрез. Не потому, что растерялся, а просто вожак сидел к Котову слишком близко, и брызги его крови могли попасть человеку на лицо. Риск весьма умеренный, но риск. Случись такое, Котов бы потом долго и обидно ругался.

– Ничего страшного, ты просто заболел, – ворковал Котов. – Это не опасно, у тебя уже все прошло, но ты сейчас очень слабенький, тебе нужно спать. Как можно больше спать…

Вожака ломало. Он с хриплым посвистом втягивал в себя воздух и по-прежнему строил рожи. Зыков кое-как застегнул штаны и подошел вплотную. Пригляделся к вожаку повнимательнее и окончательно спал с лица.

– Спать и видеть прекрасные сны… – мурлыкал Котов. – Не удивляйся тому, что вокруг, это… м-м… карантин. Ты не один здесь. Еще сутки-двое, и тебя отвезут домой. Просто сейчас нужно отдохнуть. Ложись скорее, мой хороший. И ничего не бойся. Все уже позади. И мы тебя не оставим. Пока ты будешь спать, мы будем рядом, мы позаботимся о тебе…

По идее, больше всего на свете вожак сейчас хотел именно спать. Но не с такими сиделками под боком. В иных обстоятельствах он бы вообще, наверное, удрал. Проломил бы хлипкую стену, выскочил в коридор и задал стрекача. Увы, сейчас за стеной занимался день. Серый и паскудный, но все равно день. А перед вожаком было двое врагов, твердо убежденных, что не боятся его. Придавленный невидимым солнцем, вожак плохо видел, чувствовал, двигался, соображал. И поэтому был смертельно напуган. Его загнали в угол, и он не мог понять, что страшнее – утро за стеной или двое убийц здесь, в комнате.

– Ладно, больной, хватит! – повысил голос Котов. – Ну-ка, ложитесь. Я кому сказал! – Он протянул руку и толкнул вожака в плечо. Тот чуть пошатнулся.

– Ты ляжешь, сука, или нет?! – взревел Зыков.

Против ожидания, вожак на Зыкова не отреагировал вовсе и продолжал стеклянным взглядом пялиться Котову в глаза.

– Тебе что сказано, пидарас сраный?! – орал, надсаживая глотку, Зыков.

Вожак смотрел на Котова. Тот на вожака. Сеанс двустороннего гипноза.

Зыков откашлялся.

– Ни х… я не понимает, – просипел он. – И что теперь?

– Товарищи, наша разминка окончена, – голосом радиодиктора произнес Котов. – Переходим к сексуальным извращениям. Где берданка, Робокоп?

– Ох, забрызгает тебя…

– Я плащом закроюсь и назад упаду. Тащи свой бластер. И в душу ему на счет «три». Чего стоишь? Последние мозги прое… л?

– Да ладно тебе… – начал было Зыков.

В этот момент вожак, собравшийся, видимо, с силами и переборовший страх, перешел в наступление. Выронив телогрейку, одну когтистую граблю он выбросил в сторону Котова, а второй махнул, пытаясь зацепить Зыкова. Котов дернулся было, но вожак достал его и ухватил за лацкан. Котов рванулся назад и попытался вскочить на ноги. Ветхая ткань плаща затрещала и «поехала».

Несмотря на свои габариты, двигаться Зыков умел стремительно и с неким тяжеловесным изяществом. Сначала он вобрал живот, отчего когти вожака прошли мимо. А потом мощным рубящим ударом врезал сверху вниз по запястью руки, вцепившейся в одежду Котова. Раздался короткий треск. Освобожденный от захвата и лацкана заодно, Котов упал на спину. Зыков взвыл от боли. Вожак раздраженно зашипел и развернулся к нему лицом. За что моментально огреб ногой по зубам и опрокинулся на нары. К несчастью, удар, после которого нормальный человек оказывается в глубоком ауте, вожака только раззадорил. Или разбудил. Сделав на нарах кувырок и ударившись о стену, вожак от нее пружинисто оттолкнулся и прыгнул к Зыкову.

Котов уже встал на четвереньки и прямо из такого положения тоже прыгнул, совсем в другую сторону. Он схватил лежащий рядом с неподвижной «девочкой» обрез и развернулся, чтобы бросить его Зыкову. Развернулся и обомлел.

Вожак, скаля клыки, сидел на краю нар, обеими руками вцепившись в громадную волосатую лапу, которой Зыков ухватил его за тощую длинную шею. Свободным кулаком Зыков методично бил вожака в переносицу. Каждый удар сопровождался коротким взревыванием Зыкова, которому, видимо, было очень больно колотить по твердому. И тяжким оханьем вожака, у которого, наверное, сдвигались все сильнее остатки мозгов. Вожак был в панике. Вместо того чтобы полосовать руку Зыкова когтями, он пытался сдернуть ее со своей шеи.

– Кот! Кот! Кот!!! – звал Зыков.

– Ох! Ох! Ох! – жаловался вожак.

Котов швырнул ружье назад, выхватил пистолет и метнулся к единоборствующей парочке. Сгреб телогрейку, накинул ее вожаку на голову, упер ствол в область темени и нажал спуск.

Даже на фоне уже имеющегося концерта, в замкнутом пространстве комнаты выстрел прозвучал оглушительно. Вожак резко дернулся назад. И заорал Зыков, да так, что уши у Котова заложило совсем.

– Су-у-у-ка-а!!! Ру-у-у-ку!!!

Присмиревший вожак медленно и неуверенно тянул с простреленной башки телогрейку. Зыков, задрав лицо к потолку, рычал и выл. Его левая рука безвольно повисла, заметно вывернутая в плече.

– Уход! – скомандовал Котов до того громко, что сам расслышал. – Зыков! Уход!

– Слома-а-ал!!!

– Да ни хера не сломал, вывихнул!

– А-а-а! Гр-р-р… – Зыков схватился правой рукой за левое предплечье и, видимо, сделал еще больнее, потому что выкрикнул лишь одно слово: – Убью!!!

Вожак обнажил голову и теперь с крайне задумчивым видом ощупывал свою макушку. Зыков сунулся было врезать ему ногой еще раз, так сказать, в знак благодарности, но Котов ухватил напарника за воротник.

– Атас! – рявкнул он Зыкову прямо в ухо.

– А-а?!

Глаза у Зыкова оказались похлеще, чем вожаковы стекляшки. Тут были прямо фары от «КамАЗа». Конечно, если фары отмыть.

Котов застегнул на Зыкове засаленный неопределенного цвета пиджак, не без труда отнял у напарника пострадавшую руку и быстро, но осторожно уложил ее за борт.

– Это «мастер»! Не видишь?! Уходим!

Зыков обернулся к вожаку. Тот вставал. С явным намерением продолжить драку. И вставал довольно быстро.

– Блллядь! – выдохнул Зыков, отступая и озираясь в поисках оружия.

Котов несколько раз выстрелил, почти не целясь. Сначала пули толкали вожака в грудь, заставляя всего лишь приостанавливаться, но последняя угодила прямо в глаз и вынесла его напрочь – аж с тыльной стороны черепа брызнуло. Вожак кувыркнулся назад, карикатурно дрыгнув в воздухе ногами, и крепко треснулся затылком. Но тут же сделал попытку вскочить.

Зыков подхватил свой обрез и с одной руки саданул по вожаку картечью, снова припечатав того к полу. Расстреливаемый, уразумев, что подняться ему не дадут, встал на четыре лапы и снова двинулся в атаку. Картечь Зыков рубил из технической серебряной проволоки, «рядовой» член стаи от нее закрутился бы винтом, как обезглавленная гадюка. А вожак только зашипел, будто угодил в крапиву.

– Уход! Уход! – орал Котов. Он был уже у двери. – Зыков, бегом!

Зыков перехватил обрез за цевье, рванул, досылая новый патрон, снова подбросил оружие и ловко поймал его за рукоятку. Долю секунды помедлил, раздумывая, не стрельнуть ли еще, но все-таки внял голосу разума – или начальника – и мимо Котова метнулся в коридор.

Котов стрелял по вожаку. Взяв пистолет двумя руками, считая патроны и выбирая на теле монстра больные места. От пороховой гари в комнате уже было не продохнуть. А вожак, содрогаясь при каждом попадании, тем не менее упорно полз вперед. Он был страшно изуродован, но по-прежнему опасен.

На выходе из барака смачно бубухнуло – отступающий Зыков прошиб собой дверь. Котов на прощание влепил пулю вожаку в переносицу и бросился наутек.

Снесенная с петель дверь валялась на земле. Котов об нее запнулся и спикировал в глубокую коричневую лужу. Приложился он так, что относительно чистым остался разве пистолет. Поджидавший напарника Зыков, увидев, что тот более или менее жив, повернулся и резво припустил вверх по косогору, оскальзываясь на мокрой траве и размахивая обрезом, дабы удержать равновесие. Котов, матерясь, вскочил на ноги, уронил пистолет в карман плаща и рванул следом.

Далеко позади рычало, скулило и лезло на стену в припадке бессильной злобы то, что осталось от вожака.

На подъеме Котов поскользнулся, упал и, решив попусту не вставать, поскакал вверх на четвереньках. Через несколько секунд он обогнал Зыкова и упрыгал вперед.

– Машину отпирай… – пропыхтел Зыков ему в спину. – Скорее! У меня шок проходит… Кажется…

Потрепанная котовская «Волга», по документам серая, а на самом деле бурая от ржавчины и грязи, сливалась с придорожными кустами заподлицо. Котов секунду провозился с ключами, распахнул дверцу, швырнул на сиденье пистолет, с отвращением стряхнул на землю изгвазданный плащ и полез в машину. Поднял фиксатор задней двери, выбрался наружу и прыгнул к багажнику.

– Давай на заднее! – крикнул он Зыкову.

В багажнике под кучей разнообразного хлама обнаружился еще один саквояж. Котов достал запасную аптечку и поспешил на помощь Зыкову, который уже открыл себе дверь и теперь неловко лез на заднее сиденье.

– Сейчас уколемся быстренько, и все будет хорошо… Давай, Терминатор, уколемся. Пару кубов анальгинчика, будешь как огурчик. Ну-ка! Во-от. Слушай, я не умею вправлять серьезные вывихи. Пусть рука так лежит. Ага? Десять минут до больницы, не больше, гарантирую…

– Да не суетись ты, – буркнул сквозь зубы Зыков. – Все нормально. Бывало и хуже. Ты молодец, Кот. Спасибо.

Смотрел он не на Котова, а в сторону кустов, за которыми скрылся барак. И в уцелевшей руке крепко сжимал обрез.

– Нет канистры, представляешь? Канистры нет! Кр-р-ретин! – простонал Котов. – В гараже оставил, ур-р-род! Подпалить бы сейчас! Это же «мастер» – видел, зубы какие?! – его надо огнем… Плеснуть бензинчику, запалить барак к едрене матери…

– И хорошо, что нет канистры, – сказал Зыков.

– У-у, да ты уже, брат, заговариваешься. Сейчас поедем, сейчас, я только плащ свой подберу, может, хоть на тряпки сгодится…

– Девочку жалко, – объяснил Зыков. – Ты бы и ее спалил. Тебе волю дай, ты кого угодно спалишь. А девочку жалко.

Котов этой реплики толком не расслышал, потому что уже возился в багажнике.

– Чего? – спросил он, возникая на переднем сиденье.

– Ничего…

– Все, мы едем! – Котов вытащил из-под себя пистолет, критически его оглядел, сунул за пазуху и занялся машиной. Заскрипели педали, отчетливо хрустнуло в коробке передач.

– Она нас однажды угробит… – с философским безразличием заметил Зыков.

– Ты про работу? – Котов воткнул ключ в замок и, невольно затаив дыхание, повернул. Из-под капота раздался отвратительный скрежет. Раздался и стих.

– Про машину.

– Какой хозяин, такая и машина, – преувеличенно бодро сообщил Котов, поворачивая ключ снова. «Волга» вся содрогнулась, будто от подступившей тошноты. Котов тихонько ругнулся.

С третьего раза – прямо как в анекдоте – машина завелась.

– Береги руку! – сказал Котов. – Не очень больно сейчас?

– Берегись автомобиля! – хмуро ответил Зыков. – Совсем не больно.

Подумал и добавил:

– Потом, наверное, будет.

Котов довольно плавно тронул свой рыдван с места и начал петлять, объезжая колдобины. Он преодолел метров двести, когда из переулка выкатился ему наперерез длинный черный «БМВ». Котов дал по тормозам, стертые до металла колодки отозвались хриплым гулом. Зыков тяжело охнул.

Одной рукой Котов крутил ручку, опуская стекло, другой безуспешно пытался воткнуть передачу заднего хода.

Дверь «БМВ» распахнулась, и на улицу не спеша, с достоинством, шагнуло нечто, имеющее внешность человека.

– По самые яйца, – вяло сказал Зыков, кладя на плечо Котову цевье обреза. – Вляпались.

– Не спеши, – прошипел Котов, терзая коробку передач. – Не спеши…

Существо размеренным шагом приближалось. Одетое в безукоризненно отглаженный черный костюм, выглядело оно на разбитой дороге, ведущей в промзону, совершенно неуместно. Что-то на уровне инопланетянина. Или, допустим, президента США.

– Не могу… Заело… – сдавленно пробормотал Котов. – Ну ладно… – Он воткнул первую и легонько газанул, не отпуская сцепления. И вытащил пистолет.

Существо подошло к «Волге» со стороны водительской двери и нагнулось, заглядывая Котову в лицо. А вот в смотрящие прямо на него стволы оно глядеть и не пробовало. Угроза оружием его просто не волновала.

«Расслабьтесь, вы мне не нужны, – подумало существо. – Мне нужен тот, которого вы нашли сегодня ночью. Вы же нашли его, верно?»

– Я с-сейчас т-тебе п-прямо в р-рожу с-с-блюю… – еле выдавил предупреждение Котов.

– А я стрельну, – очень уверенно заявил Зыков. Ему было легко целиться одной рукой – он по-прежнему использовал плечо напарника как упор. Нимало не заботясь тем, что от первого же выстрела у Котова накроется барабанная перепонка.

«Вы нашли его, – подумало существо. – Но не справились. Он совсем рядом. Где?»

– Н-не н-надо т-так, – давился словами Котов. – Я-а п-понял. Я-а с-скажу. Н-не д-дави. Д-давай с-сотрудни… чать.

«Есть направление, я чувствую его, – подумало существо. – Это в таком длинном заброшенном доме. Теперь я знаю, где. Но вы очень сильно все усложнили. Вы разбудили его, запугали, довели до истерики. Плохо».

– Слушай, Кот, чего мы усложнили? – возмутился Зыков. – Да пошел ты на х… й, ты… сам попробовал бы!

«Теперь нам придется очень трудно. Это из-за вас. Я буду жаловаться», – подумало существо.

– Чего-о?! Жаловаться?! Ах ты… Козел нерусский! Да пошел ты!.. Да я тебя… Ща так отрихтую, мама не узнает! Ща как схлопочешь прям в е… ало из двенадцатого калибра! – в искреннем возмущении орал Зыков.

Котов молчал, только головой тряс. И пистолетом.

«Мама?.. Да, мама не узнает, – подумало существо, обращая взор к Зыкову. – Я помню, что такое мама».

Зыковская ругань умолкла по затухающей, будто разъяренного громилу за шнур из розетки выдернули.

Котов у себя на переднем сиденье вроде бы начал дышать.

– Извините, спасибо, до свидания… – пробормотал Зыков очень тихо и скромно, убирая ствол.

«Уезжайте немедленно», – подумало существо, распрямилось и величественной походкой удалилось к своему «БМВ».

– Кот, а Кот? – позвал осторожно Зыков. – Ты живой?

– Вроде, – без особой уверенности ответил Котов. Он спрятал пистолет и теперь утирал лицо грязным рукавом. «БМВ» развернулся и проехал мимо. Котов проводил его безумным взглядом.

– Трое, – сказал он. – Трое их там. Ужас…

– Откуда ты знаешь? Стекла тонированные.

– Знаю, и все, – отрезал Котов. Педали под его ногами издали протяжный скрип, «Волга» дернулась, затарахтела и покатилась вперед.

– Он тебя почти и не коснулся, – сказал Котов нарочито громко, чтобы перекрыть голосом фырканье и пуканье глушителя. – А вот меня…

– Жуткий тип, – согласился Зыков. – Кто это, а? Тоже «мастер»? Тогда почему днем?.. Как же он днем-то, Кот?

– Я не знаю, кто это. Ужас, летящий на крыльях ночи. Хозяин жизней.

– Хозяин жизни, – поправил Зыков.

– Не-ет, Терминатор, я не оговорился. Именно жизней. Вот наших с тобой, например.

– Тьфу! Водки хочется, – пожаловался Зыков. – Слышь, Кот, я понимаю, тебе хреново пришлось, но ты не мог бы побыстрее, а?

– Ничего ты не понимаешь. Мне не хреново пришлось. Он меня убил вообще. Ох, уеду я, уеду…

– Туда, откуда… эти? В Москву? Брось. Слушай, правда, давай газуй. Плечо на глазах пухнет.

– Держись там за что-нибудь, – сказал Котов. – Нет, ну какого же хрена?! Ведь напрасно все, напрасно… И зачем мы это делаем?!

Котов длинно выматерился и утопил педаль в пол. На заднем сиденье Зыкова принялось болтать, он бросил обрез и растопырил здоровые конечности во все стороны.

– «Дворники» опять едва шевелятся, – буркнул Котов. – Пусть моросит, вот только бы не дождь.

И пошел дождь.

#### Глава 2

Всю ночь Мишу одолевали кошмары. Раз за разом он пытался убежать на ватных ногах от каких-то неясных зловещих теней, которые, естественно, настигали его и принимались душить. Миша в ужасе просыпался, но оказывалось, что он лишь перепрыгнул из одного сна в другой, где все повторялось. Непослушное тело, обычно сильное и проворное ночью – о да, там, во сне, была ночь, – отказывалось повиноваться, руки преследователей сжимались на Мишином горле… И так до бесконечности. Закончилось все тем, что Миша, катаясь по постели в тщетной попытке вырваться из лап кошмара, навалился на Катю и почти разбудил ее. А Катя просто как следует двинула Мишу локтем под ребро. Отвернулась лицом к стене и засопела носом.

Миша лежал, мучительно хрипя пересохшим горлом, держась за ушибленный бок и стараясь не глядеть в сторону окна. Там занимался рассвет. Все было естественно и понятно – Миша забыл с вечера задернуть шторы. Точнее, не забыл, а просто вытеснил из памяти эту необходимость. С каждым новым циклом ему все меньше хотелось прятаться от солнца. Чем больше это было нужно, чем сильнее день обжигал сердце – тем меньше хотелось.

Но сейчас придется встать и зашторить в доме все окна. Иначе проснется Катя, и тогда держись. Настоящая Катя никогда не закатывает сцен. Она любит своего Мишу и скорее умрет, чем допустит ссору в доме. А вот эта, другая, измененная, которая сейчас так уютно спит…

Зубами к стенке.

Двигаясь рывками, как марионетка, Миша сел на кровати и зябко обхватил себя руками за плечи. Тело слушалось хуже, чем во сне. Там оно было просто как желе, а в реальности будто состояло из отдельных плохо сопряженных частей. На тупых корявых шарнирах. Примерно через пятнадцать часов это тело будет – вещь, но что толку? Какой во всем смысл, если другое тело, сейчас мирно лежащее рядом, красивое и гладкое, любимое, вдруг – каждый раз это словно плевок в глаза – проснется с душой озлобленной неудачницы?

А может, ну их, эти шторы?

Нет. Будет очень больно, и вскоре случится одно из двух. Либо инстинкт самосохранения погонит Мишу драпировать окно, либо поднимется Катя, сделает это сама, а потом обругает мужа последними словами. А то еще и ударит. Она пока что не пыталась это делать, но в прошлый раз было заметно – готова.

Когда Миша вставал, ему показалось, что у него скрипят все суставы. Шаркающей походкой он дополз до окна спальни, задернул наглухо толстые гардины и тяжело вздохнул. Предстояло еще топать в мастерскую и на кухню. И там делать то же самое одеревеневшими руками. Зато потом, на кухне, можно будет выпить стакан воды. Многократно удушенное врагами горло невыносимо саднило.

От воды Мишу чуть не вырвало. Он присел на край табурета, закурил – сигарета дважды выпадала из пальцев – и совсем расстроился. Сколько ночей на этот раз? В позапрошлый было две, а в прошлый уже три. Выдержит он три ночи? А если их окажется четыре?! Если бы Миша сейчас мог заплакать, он бы этому утешительному занятию предался. А так – глотал безвкусный дым и переживал.

Три ночи… Или четыре? Да даже три ночи рядом с этим ужасом, этим чудовищем, безжалостно пожравшим его возлюбленную, – невыносимо. Просто невыносимо. И никакого выхода. Никакого выбора. Ни-ка-ко-го.

– Сука… – прошептал Миша. Для затравки, попробовать, сможет ли он это произнести в адрес любимой женщины. А когда вышло, повторил уже уверенно, почти в полный голос: – Су-у-ка…

Тридцать лет всего, а жизнь кончена. Потому что без Кати – разве это будет жизнь? Это что-то такое будет, о чем и подумать страшно. Работать-то он точно не сможет.

А если все же подумать?

Миша честно постарался охватить умом тоскливую перспективу, но не смог. К тому же ему пришло в голову, что Катя без него влипнет в какую-нибудь жуткую историю. Нет, не выйдет ничего.

– Сука… – вздохнул Миша. Швырнул сигарету в набитую грязной посудой раковину. Кряхтя поднялся и с выражением полнейшей обреченности на лице пошел спать дальше. Примерно еще пятнадцать часов.

* * *

В кромешной тьме Катя стояла перед зеркалом и «рисовала» глаза. Миша сидел в мастерской и тупо разглядывал последнюю работу – портрет депутата городской думы. Сутки назад и при дневном освещении депутатская рожа Мишу никак не трогала, а вот сейчас его подташнивало. Сама-то картина чисто технически была ничего – крепкий средний уровень, не придерешься. Но в каждом мазке сквозило подсознательное отвращение художника к жертве…

Почему к жертве?

– Ты чего там притих? – спросила Катя. – На урода своего любуешься?

– Это не урод, а тысяча долларов, – хмуро возразил Миша.

– О чем и речь. Когда ты перестанешь на него пялиться и начнешь работать? Тебе осталось-то всего ничего.

– Он мне не нравится, – сказал Миша. Почти агрессивно сказал. Непонятно было, в чей адрес – депутата, его портрета или вообще собственной жены.

– Знаешь, Михаил… Я тебе вроде работать не мешаю. Я все делаю для того, чтобы тебе было в этом доме удобно. Да?

– Ну… – признал Миша, догадываясь, чего ждать дальше.

– Так вот! – в голосе Кати лязгнул металл. – Тебе не кажется, что должен быть хоть какой-то ответ с твоей стороны?

– У тебя косметика заканчивается? – поинтересовался Миша осторожно.

– Не в этом дело, Михаил. Не в этом дело.

– Понимаю… – вздохнул Миша.

– Да ничего ты не понимаешь.

– Куда уж мне…

– Тебе нужно всего-навсего быстро намалевать этого урода. Потом его жену. Потом дочь. Потом любовницу. Неужели трудно, Михаил, раз в месяц…

– Схалтурить, – подсказал Миша. – Во всех отношениях. Да, трудно. Раньше было нетрудно, а теперь – надоело. Я вообще-то художник.

– Художник, который не знает теории живописи? Хм.

– Знаю!

– Хорошо, – подозрительно легко согласилась Катя. – Значит, халтурить ты у нас больше не можешь. Угу. Но что тебе мешает рисовать их так, как ты считаешь нужным?

– Если я начну работать с этой шушерой в полную силу, – горько сказал Миша, – через месяц у нас не останется ни единого заказчика. И не будет уже никогда. Они просто разбегутся.

– Ха! А сейчас ты чего добиваешься? Того же самого. Ты не работаешь вообще, и они точно так же разбегаются.

– Да закончу я этого урода, закончу на следующей неделе!

– Ну-ну… Посмотрим. И угораздило же меня связаться с рохлей…

– Ты готова или нет?! За каким дьяволом мазаться, если тебя все равно никто не увидит…

– Уви-и-дит, – промурлыкала Катя. – Кое-кто непременно увидит. А ты заткнись. Не понимаешь, что нужно женщине, вот и заткнись.

– Извини, – вздохнул Миша. – Но… Ты не могла бы чуточку поторопиться, а?

– Куда спешить? Ночь дли-и-и-нная… Краси-и-и-вая… Вкус-с-с-ная… До чего же я люблю ночь!

– Это, конечно, замечательно, вот только у меня уже крыша едет, – пожаловался Миша.

– С чего бы это? – поинтересовалась Катя.

– Голодный, вот с чего, – признался Миша сквозь зубы. – Как-то очень быстро все на этот раз. Ощущение, будто каждого таракана в доме слышу…

– А ты скушай тараканчика, мой хороший, скушай…

– Катенька! – взмолился Миша. – Мне действительно плохо. Честное слово. Очень плохо. Давай уже пойдем? А то…

– А то что?

– Ничего, – отрезал Миша. Его рвало на улицу. Буквально выворачивало. Телесно он еще оставался здесь, но что-то главное – душа, наверное, – просочилось за стены и теперь множеством невидимых щупалец обследовало мир. Обостренное голодом восприятие стало невероятно тонким, и многое из происходящего вокруг причиняло Мише чуть ли не физическую боль. Соседние квартиры, двор, небо над крышей, земля под домом… Везде что-то творилось, и все это было отвратительно. Потревоженная ворона на дереве скрежещет когтями по ветке – будто по сердцу наждаком. Храпят соседи – кажется, от этого звука стошнит. Какая-то непонятная возня в кустах за аркой, ведущей из двора-колодца на улицу, – фу, до чего грубо!

Стоит утолить голод, и все станет на свои места. Ночь окажется волшебно красива. Можно будет жить ею, дышать, впитывать эту ночь в себя и радоваться ей. Стоит только утолить голод… Пока остался хоть какой-то минимальный контроль, пока еще не поздно…

Будто подпружиненный, Миша вскочил с табурета и вылетел в прихожую. Рванул дверную ручку. Пронзительный негодующий вопль жены почти остановил его. Почти.

Во дворе Мише сразу полегчало. Держась рукой за грудь, в которой бешено колотилось сердце, он несколько раз судорожно вздохнул и почувствовал себя человеком. То есть не совсем человеком, конечно. Хотя бы просто собой. Личностью довольно странной, но отчасти сохраняющей интеллект и какие-то эмоции того Миши, которого он знал по прежней жизни.

Теперь нужно эту личность подкормить, и сразу все наладится.

«Ну что, доволен? – подумала совсем рядом Катя. – Вые… нулся?»

Миша от неожиданности подпрыгнул и опять схватился за сердце.

– Господи… – пробормотал он. – Это ж надо так напугать… Чуть не до смерти.

«Да я б тебя и убила, будь моя воля», – подумала Катя брезгливо.

На всякий случай Миша решил не оборачиваться. Он знал, что Катя стоит за левым плечом. Одетая в черное, от этого еще более красивая и сексуальная, чем обычно. Он бы с наслаждением ее рассмотрел внимательно, тая от любви. Даже сейчас – с наслаждением. Вспомнил бы, что давно не рисовал ее… Но оборачиваться и пялиться на жену именно сейчас было глупо. Миша спиной чувствовал, какое у нее выражение лица.

«Нож не забыл?» – подумала Катя.

Тут Миша не выдержал и оглянулся. «Что со мной происходит? Неужели я действительно слышу ее мысли? Раньше ничего подобного не было. Боже, в кого я превращаюсь? В такой же ходячий злобный ужас, как она?.. Интересно, а Катя слышит, что именно сейчас думаю я? Ой!»

«Нож, – мысленно повторила Катя. – Забыл, да?!»

Миша таращился на жену, то ли подглядывая, то ли подслушивая, как именно она передает ему свои мысли. «И не только мысли, – догадался он. – Сейчас мне влепят пощечину. И она хочет, чтобы я это почувствовал раньше, чем последует удар. Ей не очень приятно меня бить. Но я ее постоянно раздражаю своей тупостью. Она слишком далеко ушла от меня, слишком изменилась. Ей, бедняжке, со мной тяжело». Миша не без труда вышел из оцепенения и сунул руку в карман.

«Вот он, твой нож, – подумал Миша внятно и отчетливо. – Я не забыл его».

«Наконец-то! – Глаза Кати немного потеплели. – Спящий проснулся. Ладно, пойдем… Чудо в перьях».

Она даже под руку его взяла.

Путь их лежал на улицу через ту самую арку, сразу за которой все продолжалось непонятное шевеление в кустах.

* * *

Катя любила делать это медленно.

Две черные тени бесшумно приблизились к костру. «Доброй ночи», – произнесла Катя вкрадчиво. Бродяга поднял голову и застыл, парализованный. Миша, с трудом удерживаясь от желания наброситься на добычу и порвать ее в куски, шагнул вперед. Не-ет, все должно выглядеть аккуратно и эстетично.

Он не отказал себе в удовольствии треснуть бомжа раскрытой ладонью в переносицу. Тело завалилось назад, Миша уселся на него сверху. В тишине раздались два щелчка – выскочило лезвие ножа и раскрылся складной стаканчик. Миша надрезал артерию. Катя подставила стакан под струю. Быстро, жадно выпила. Еще. И еще. Миша тихо застонал, но тут посуду наконец-то передали ему.

Уже полную.

На этот раз Миша от крови мгновенно опьянел. Когда-то, поначалу, его вообще тошнило, позже он с трудом перебарывал отвращение, глотая необходимую, но малоприятную живую влагу. Потом мешала омерзительная вонь немытого тела жертвы… Теперь все забивала кровь. Еще на подходе к цели Миша чувствовал ее запах сквозь кожу и одежду человека. Кровь манила и сводила с ума. А сейчас – горячей волной растеклась по желудку и вскружила голову.

Миша сделал еще несколько глотков и удовлетворенно отвалился от бездыханного тела. Вальяжно, будто насытившийся зверь, прилег у костра, подперев голову рукой и разглядывая в затухающем пламени какие-то потаенные вещи, недоступные человеческому зрению.

Катя, тихо мурлыча, смаковала очередную порцию. Отпивала по чуть-чуть, облизывала губы, снова отпивала. Приоткрыв рот, проводила кончиком языка по зубам, выгибалась, запрокидывала голову, оглаживала себя по груди и животу, будто сопровождая движение чужой крови по телу… Раньше Мише в этой манере чудилось нечто извращенно-сексуальное, неприятно отдававшееся в сердце. Но сейчас ему было просто хорошо, и он не обращал внимания на причуды жены.

Мише наконец-то стало по-настоящему комфортно в его новой ипостаси. Он упивался совершенной внутренней гармонией и хотел растянуть момент радости как можно дольше. Просто лежать и смотреть на огонь… Просто видеть и слышать, чувствовать мир вокруг до малейшей его тонкости. Просто быть…

«Здравствуй, Грэй! – подумала Катя. В мыслях ее звенели и переливались веселые, праздничные нотки. – Здравствуй, мой красавец! А где же твой хозяин? Игорь, ау!»

Миша очнулся от блаженного забытья и неприязненно скривился.

По другую сторону костра стоял, насторожив уши и опустив хвост, здоровенный серый овчар. А позади него, в кромешной тьме, угадывалась грузная человеческая фигура. Кого угодно из племени людского Миша сейчас разглядел бы во всех подробностях. А вот этого – не видел.

Там стоял и наблюдал еще один человек, одетый в черное. Глядел он на Катю, и только на нее.

– А-а… – с деланой ленцой произнес Миша вслух. – Вот и полиция нравов пожаловала. Ночной Позор. Больная совесть русского вампиризма. Здорово, Долинский. Выходи, чего прячешься.

– Я и не думал прятаться, – донеслось из темноты.

Пес на этот голос коротко оглянулся и снова обратил тяжелый немигающий взгляд к Мише. Морда у собаки была вся в шрамах.

– Я не хотел мешать. – Из тени к костру вышел крупный, но грузноватый для своего роста мужчина в легком черном плаще.

– Игорь, ты мне никогда не помешаешь, – проворковала Катя, выуживая из кармана пудреницу.

– Долинский, ты не умеешь не мешать, – говорил в это время Миша, отчего голоса мужа и жены слились в один невнятный гул.

Ночной гость присел на корточки рядом со своим псом, приобняв его за напряженные плечи. У Долинского было простое, чуть одутловатое лицо с неуловимым выражением, одновременно добродушным и жестким. Миша подумал, хватило бы ему умения нарисовать Долинского, какой тот есть на самом деле, и пришел к выводу, что работать пришлось бы ночью в полнолуние. Этой ночью или следующей, например. Задача показалась ему довольно интересной, но он знал – Долинский не согласится.

– Как дела? – спросил Долинский, наполнив этот невинный по сути вопрос содержанием, хорошо понятным им троим.

– Замечательно, – ответила Катя. Сидя на бревне спиной к мужчинам, она придирчиво изучала себя в зеркальце.

– Угу, – поддакнул Миша. – Если б не вы, господин Кайфоломов…

– А дальше? – Глядя в огонь, Долинский мягко оглаживал пса по холке. Грэй переступил с ноги на ногу. Садиться в этой компании он не хотел. Похоже, ему очень не нравились Миша и Катя, но опытный пес верно оценивал расклад сил. В свете костра заметно было: не одна морда, а вся серая шкура собаки расписана шрамами.

– Что – дальше? – Миша достал сигареты и обнюхал пачку. Теперь, утолив голод, можно было со вкусом закурить. С таким вкусом, которого ни один нормальный курильщик не вообразит.

– Через месяц… – Впервые Долинский поднял глаза на Мишу, и тот поразился, до чего же у этого симпатяги-увальня, типичного фольклорного русака, холодный взгляд. – Через год… Что будет, если вас поймают? А в особенности – если не поймают? Вы об этом не думаете совсем, а, ребята?..

Миша от изумления чуть не проглотил сигарету. А Долинский буравил его внимательным прозрачным глазом.

– Игорь, ты чё, а-ху-ел? – произнес Миша раздельно и очень медленно.

«Михаил!» – мысленно прикрикнула Катя.

– Ставишь московское произношение? – Долинский ухмыльнулся. – Получается. Но это без толку. В Москве тебя мигом вычислят и убьют. Там упырей-любителей и своих-то давят как клопов, а уж залетных… Тебе придется оказаться нужным, чтобы выжить в столице. Но что особенного ты можешь предложить?

Их разделяло метра три, и дай Мише волю, он бы на Долинского прыгнул. Легко, прямо из положения лежа. Одной рукой свернул бы шею собаке, а другой – этому провокатору. И в болото обоих.

Только вот никто Мише воли такой не давал.

– Да он и здесь ничего не может, – сообщила Катя. – Чтобы стать настоящим художником, ему не хватает образования. А уж настоящим мужчиной…

– Давай не будем обсуждать наши проблемы сейчас, а? – попросил Миша с угрозой в голосе.

– Наши?! Проблемы?!

– Не ссорьтесь, – попросил Долинский тихонько.

– С кем, с этим недоучкой? – возмутилась Катя. – Больно надо. Игорь, пошли гулять! Погляди, какая ночь!

– Тебе со мной будет скучно, – так же тихо промолвил Долинский, опуская глаза.

– Зато тебе со мной не будет, – пообещала Катя. – Гарантирую.

– Как-нибудь в другой раз, ладно? Извини, мне сейчас нужно с Михаилом поговорить.

– А-а… – Катя встала и уперла руки в бока. – Вот как… – в голосе ее звякнули льдышки. – А я думала, ты мужик, Долинский. Ну что ж, если тебе с этим… ничтожеством интереснее, чем со мной, – ради бога. Михаил, не забудь тут прибрать. Найдешь меня потом. Если сможешь!

С этими словами она канула в темноту. Единственным из мужчин, кто проводил ее заинтересованным взглядом, оказался Грэй.

Миша наконец-то закурил. Увы, сигарета уже не показалась ему такой вкусной, как могла бы.

– Зачем ты это, Игорь? – спросил он.

Долинский, кряхтя, поднялся с корточек, шагнул к бревну, критически его оглядел и уселся. Грэй с видимым облегчением отошел в сторонку и там прилег. Без Кати у костра – уже совсем погасшего – стало как-то уютнее.

– Ты не подумай, будто я хочу вас поссорить, – сказал Долинский, приглаживая рукой свои растрепанные светлые волосы. – Просто с тобой еще можно договориться, а с ней уже нет.

– Договориться? – Миша хмыкнул. – Почему бы тебе не прийти дней через пять? Отлично договоримся о чем угодно.

– Я уже пробовал. Но в прошлый раз ты ничего не помнил, Миша. А что будет в следующий, не представляю. Это очень индивидуальная штука, друг мой.

– В прошлый раз?!

– Да. Я приходил месяц назад, дня за два до того, как у тебя должен был начаться очередной кризис. Но ты оказался совершенно нормален и просто не понял моих намеков. А в этом цикле не получилось – были дела. Извини.

– Бред какой-то.

– Не без этого, – согласился Долинский. – Но ты поверь моему опыту, сегодня ночью время для разговора – лучше не придумаешь. Я вижу, до тебя наконец-то дошло, в какую ситуацию ты влип. Дошло в полном объеме. И теперь важно, чтобы ты решил, как жить дальше. Решил именно на нынешнем этапе. Потому что, боюсь, через месяц-другой разговаривать с тобой будет не о чем. Сегодня ты в состоянии все изменить. А за потом я не поручусь.

– Погоди. Но Катя? Она как же? – спросил Миша слабым голосом. Он вдруг сообразил: его склоняют к чему-то, очень похожему на предательство. «С тобой еще можно договориться, с ней уже нет». Постановка вопроса Мишу просто напугала. Он ждал нормального «мужского разговора», а вместо этого Долинский принялся чуть ли не вербовать старого приятеля. Друзья так не поступают.

– Нет. Я не буду ни о чем договариваться без нее! – почти выкрикнул Миша. – Мы ведь…

– Тебя отпустило уже? – перебил Долинский. – От первой крови?

– Что? А… Вроде да.

– Добавки хочется?

– Н-нет. Кажется… Точно нет.

– Ну давай еще пару минут тихо посидим, – предложил Долинский, доставая сигареты. – Покурим. Ночь послушаем. Ночка-то какая интересная, вкусная… Многогранная. Редкая ночь. Видишь эти структурки полупрозрачные в воздухе? Голубенькие? Ничего, еще увидишь. Если захочешь. Отдыхай пока. А когда совсем в норму придешь, тогда и побеседуем всерьез.

– Как скажешь, – кивнул Миша. – И чего я тебе верю так…

– Может, потому, что я – живой пример? – спросил Долинский вкрадчиво.

– Знаешь, ты… живой пример! – окрысился Миша. – У меня сейчас жена… Угадай, что делает?!

– Тебе правду сказать?

Миша прислушался и принюхался. Катя ушла далеко. Куда-то к автомобильной трассе. От нехорошего предчувствия у него засосало под ложечкой.

– Не надо правду, – отрезал он. – Я знаю, что через два-три дня это закончится. И Катерина снова будет такой, какой… Какой я ее встретил пять лет назад. Молодой, красивой, ласковой.

– Доброй, – подсказал Долинский. – К тебе доброй.

– Доброй… Я люблю ее, понимаешь? Дурак ты, Игорь. Если ты что-то предлагаешь мне одному… А она? Ведь так нельзя!

– Я делаю как можно, – Долинский закурил. – Как я знаю как можно. Сразу говорю, радикального выхода нет. Но облегчить свою участь, переменить роль ты пока еще в состоянии. А насчет Кати… Извини, дружище, боюсь, поздно. Насколько у нее раздвоено сознание? Ты сейчас помнишь себя нормального, обычного, верно? А что помнит она? И какая она в середине цикла, когда луны не видно?

– Я же сказал – добрая…

– Это я сказал, – сварливо заметил Долинский.

У Миши от напряжения заныли виски. Он не был готов к разговору о своем будущем. Ударившая в голову кровь настраивала его совсем на другое. Видеть ночь, гулять всю ночь до утра…

– Их двое, – хмуро сообщил он. – В смысле, ее две. Совершенно разных. И какая настоящая, я уже не понимаю. Знаешь, мне, наверное, себе признаться страшно… Но кажется, будто она от полнолуния до полнолуния живет будто во сне.

– Хреново, – то ли посочувствовал, то ли поставил диагноз Долинский.

– Ладно, давай рассказывай. Зачем пришел?

– Жить хочешь? – спросил Долинский просто. – Долго и, может быть, относительно счастливо?

– По твоему образу и подобию? Не хочу. Игорь, я понятия не имею, что ты над собой учудил, как превратился в… это. Но, извини за прямоту, ты, по-моему, сильно обокрал себя. А знаешь, почему? Из трусости. Из элементарной трусости. Структурки он голубенькие видит… А чем свобода пахнет, так и не узнал.

– Возможно. Возможно.

– У тебя ведь папа начальник, мама начальник – а ты же мог стать неплохим художником! Но не стал. Намеренно. Внял голосу разума. Решил, что талант рисовальщика – штука ненадежная, а вот умение контролировать других – очень востребованная профессия. Ну и вырос начальником. Думаешь, я забыл, как ты еще в школе лидерские качества вырабатывал? Ха-ха. О, да, начал ты, как порядочный человек, с себя. Собственное творческое начало затоптал. Но других-то зачем топчешь? Вот что ты делаешь со мной, например? То пробуешь давить и подходы ко мне ищешь, то ласково говоришь! А на самом деле купить пытаешься, чтобы потом запродать подороже! Менеджер хренов. Отцепись от меня, Игорь. Я художник. И останусь им, чего бы мне это ни стоило. Разница ясна?

Долинский молчал, опустив глаза.

Мише стало немного стыдно – он высказал приятелю в лицо то, что давно, много лет, рвалось наружу. Храбрости только этой ночью хватило, на кровяном драйве.

– Хорошо. Кто я такой, чтобы осуждать выбор художника? – сказал Долинский. – Но учти. Будете и дальше упиваться кровью – значит, вам с Катериной осталось всего ничего.

– Нам что-то угрожает? – бросил Миша небрежно. – Ты говорил – поймают, убьют… Прости, Игорь, я в этом очень сомневаюсь. Ты хоть представляешь, как тяжело меня убить сейчас?

– Зачем сейчас? Можно и подождать.

У Миши отвисла челюсть. Он и думать забыл о том, насколько беспомощен – по сравнению с нынешним состоянием – окажется в середине цикла. А ведь он будет просто человеком, обычным человеком, плоть которого податлива, а мышцы слабы.

Бери и ешь.

– И кто же?.. – с трудом выдавил он.

– Не одни, значит, другие.

– Объясни! – потребовал Миша, садясь к Долинскому лицом.

– Ты что сделаешь с этим?.. – Долинский мотнул головой в сторону бомжа, валявшегося без сознания.

– Хм… Как обычно. Спрячу тут в кустах. Катя ему шею зарастила, пролежит до завтра в коме, придем, доедим. Потом в болото отнесу и заброшу подальше. А что?

– А правильно, – похвалил Долинский. – Ты стараешься не привлекать внимания. Ловишь тех, кого никто не хватится, и заметаешь следы. Не трогаешь соседей. Но ты не единственный вампир в городе.

– Догадываюсь.

– Вряд ли. С тобой редкий случай, Михаил. Тебя инициировала жена, когда у нее самой этот механизм едва запустился. Катя не слишком обгоняет тебя по развитию – и поэтому вы сумели образовать маленькую стаю из вас двоих. Если не перегрызетесь, сможете продержаться в паре несколько лет. Но потом вас непременно поглотит стая побольше.

– Стая? – переспросил Миша.

– Естественно. Вампиры тупеют, друг мой. А глупому и ограниченному непременно требуется стая.

– И… И что?

– Да то, что стаю гораздо проще вычислить, чем одинокого упыря. Особенно если уметь охотиться на упырей. К поиску одиночек, случается, привлекают… э-э… «мастеров». Бывают, знаешь ли, осторожные экземпляры, которых нюхом приходится искать. А вот стаю всегда нейтрализуют специалисты из простых людей. Быстро и эффективно. Сугубо полицейскими методами. Отслеживают, локализуют, потом бац – и нет тебя.

– Кто-то из… обычных людей этим занимается? Здесь, у нас? Фу, Игорь. Сказки.

Долинский насмешливо щурился. Миша изо всех сил делал вид, что ни капельки не испуган. В действительности он сильно нервничал. Долинский заставил-таки его задуматься, и мысли в голову пришли неутешительные. Люди могли охотиться на вампиров. Не в том смысле, что горели желанием, – а имели шансы на успех. Выследить, поймать, убить. Трудно, но выполнимо.

– Ты, конечно, не обязан мне верить, Миша. Но я знаю, что говорю.

– Откуда знаешь-то?

– Ну, я вроде бы в городе не последний человек, правда?

– Понимаешь, как это важно для меня? Игорь, ты ведь рассказываешь о моем будущем. Если…

От недавнего Миши, с его задранным носом и обличительным пафосом, не осталось и следа. Он сам не заметил, как улетучился весь гонор.

– Ага, – кивнул Долинский. – Понимаю. Честное слово, мне не нужно что-то выдумывать, чтобы тебя напугать. Так вот… Зимой будет нечто вроде спячки – ты еще сможешь шевелиться и выполнять какую-то работу, самую примитивную. Извини за откровенность, вряд ли тебе удастся по-прежнему рисовать.

Миша отчетливо скрипнул зубами.

– В зимние полнолуния наступят жуткие ломки, – продолжал Долинский. – С болями по всему телу и осыпанием шифера.

– В смысле?

– В смысле крыша начнет съезжать. Тебе ведь не очень весело было вчера-позавчера? Ну вот, а зимой будешь впадать в такое состояние на верную неделю каждый месяц. И к весне окажешься от пережитого малость сумасшедшим. Миша, дорогой, это ты сейчас мыслишь как человек. Но когда переживешь то, что тебе предназначено… Вас же с Катериной страшное ждет. В промежутках между полнолуниями вы будете вести себя как сонные мухи, но это не главное. Вам потребуется все меньше еды. Значит, начнет усыхать, а потом и отмирать кишечник – это сопровождается жуткими болями. И именно в моменты самых острых мучений вы будете ненадолго приходить в сознание. Неминуемо сдвинется психика. А дальше… Пойми, вампир на пике формы – это два-три года максимум. Короткий период упоения ночью и своим неземным совершенством. Но вот подлость какая – ночная жизнь сжигает интеллект… Прямо мечта художника – ярко вспыхнуть и быстро сгореть. Да? Нет?

Миша озадаченно молчал.

– Со временем ты отупеешь. Найдешь стаю, впишешься в нее. После чего тебя отыщет специальная команда и уничтожит. Как перспектива?

– А если не уничтожит? – поинтересовался Миша довольно уныло.

– Сам помрешь. От старости. Которая наступит лет через пять-шесть, не больше. А ты думал?.. Кстати, отвратительное зрелище – старый упырь. Впрочем, и молодой не подарок. Сначала иссохнешь весь, потом зубы коренные выпадут за ненадобностью, кожа станет как пергамент… Фу. Ну а с возрастом станет трудно двигаться, и однажды ты не сможешь ни догнать жертву, ни подманить ее. Вот и загнешься полегоньку. Это если будешь вести себя тихо.

– А если громко…

– За громкими сразу приходят. Не люди. Люди и понять ничего не успевают – а проблему уже решили твои же… соплеменники. Чтобы ты их не засветил. Поверь, им этого совсем не надо.

– А эти, соплеменники, которые за мной придут, значит, не упыри? Что-то вы, батенька, загнули.

– Они не упыри, – сказал Долинский твердо. – Они просто другие.

– И как же стать таким… э-э… другим простому русскому вампиру? – саркастически вопросил Миша.

– Для этого вампиром должны заниматься опытные специалисты. «Мастера» и «старшие». Долго и упорно. Из тебя будут растить новое существо, уже не человеческое, но все-таки родственное людям по разуму. К сожалению, процесс занимает годы и очень дорого стоит. Ну и здесь его, конечно, не организуешь. А я уже спрашивал – что ты можешь предложить, чтобы тобой заинтересовались в Москве?

Миша отвернулся.

– Я хочу, чтобы ты уяснил одну простую истину, – сказал Долинский. – Послушай, это важно, жизненно важно для тебя. Вампиризм не болезнь. Не вирус, не паразит в организме, а что-то вообще другое. Иначе вампиры не умирали бы так быстро. И заражали бы всех подряд. Нет, дружище, вампирами становятся лишь те… как бы сказать – лишь те, кто может. Тот примитивный вампиризм, о котором люди знают из книжек и которым, собственно, ты страдаешь, – всего лишь ошибка развития некой скрытой возможности, спящей в отдельных людях. Повторяю, Катя тебя не заразила. Она тебя инициировала. А ее инициация произошла случайно, как я понимаю…

Миша опять скрипнул зубами.

Сразу подумал, что, если верить в обрисованные Долинским перспективы, скоро зубы выпадут, и мучительно скривился.

– В идеале мы все должны быть другими. А в реальности человечество делится на громадное большинство и крошечное меньшинство. Причем меньшинство это постоянно гробит себе подобных. Обидно, правда? Случайные инициации – знаешь, отчего? А тянет друг к другу товарищей меньшевиков! Непреодолимо тянет… И всем плевать, изменится после тесного контакта партнер или нет! Потому что отслеживать это все равно нет ни сил, ни средств. Да и как отследить, если потрахались и разбежались? Или куснул симпатичного человека в темном переулке, крови наглотался и отпустил. А кого именно укусил-то? Почему выбрал его, а не другого?

– Не верю, – в полном замешательстве Миша помотал головой.

– Да? Вот ты, например, час назад за девчонку заступился, рискуя себя выдать, – отчего? Кто она тебе, а?

– Отстань! Тебя не было там!

– Было, – сказал Долинский. – Только очень издали. Я бы не успел. А ты вмешался. Зачем?

– Захотел! – ответил Миша с вызовом.

* * *

… Через двор они тогда прошли, беззвучно переговариваясь, болтая о какой-то ерунде. Миша тренировался в ночной речи, а Катя вроде бы рада была его, оголодавшего, немного отвлечь, чтобы не напачкал у собственных дверей. Но все-таки Миша еще и обнюхивал пространство. Хотя открывающееся ему – травмировало. Увы, заслониться от вселенского уродства и безобразия у Миши не получалось, он был в режиме поиска еды и ничего не мог с собой поделать. Мир вонял, издавал гадкие звуки и всячески раздражал нечеловеческие органы чувств, которые Миша не смог бы описать словами. Единственную более-менее отрадную эмоцию приносило шевеление на выходе со двора – потому что там возились живые, налитые кровью люди. Больше ничего в них хорошего, кроме живости и крови, не было. То ли люди там, в кустах, делали что-то отвратительное, то ли отвратительно это делали.

Ох, зря они затеяли свою возню именно здесь. Темная арка, сквозь которую вышли на них Миша и Катя, для ночного зрения сработала как бленда на фотообъектив. Отсекла боковую засветку. Миша и так бы все разглядел, но тут он увидел это слишком ярко. Вплоть до чувств и мыслей копошащихся людишек. И Мишу заклинило.

«Вот гады, – подумал он. – Ты видишь? Ну, молитесь…»

Катя пригляделась, и ее переменило с ног до головы. То есть, как это воспринял Миша, – будто по жене прокатилась наведенная извне волна, разительно поменявшая ее облик. В свою очередь, Катю заклинило тоже. Слишком легко было догадаться, что сейчас предпримет Миша.

«Не вздумай здесь! Не смей!»

Несколько секунд они препирались, затем сцепились. Миша рвался на волю, отталкивал жену и почти уже готов был ей врезать. Потом разум возобладал, и Миша демонстративно расслабился.

«Катя, отпусти, – подумал он. – Я еще не настолько сошел с ума, чтобы упиваться кровью в сотне шагов от своего подъезда. Клянусь. Но я просто обязан прекратить то, что они творят. Да оставь ты в покое мои карманы, нож – вот. Забирай».

«Ну, дурак! – подумала Катя ему вслед. – Рыцарь х… ев. Сопли розовые подбери!»

Миша вломился в кусты с грацией медведя, идущего по малину. Нарочно. «Рыцарь, говоришь? Ну, вот он я, с открытым забралом».

За кустами обнаружился вкопанный в землю стол – конечно же, стол, как он мог забыть. Раньше тут «забивали козла» и пили водку, хохоча и матерясь. А теперь – насиловали, шумно пыхтя.

Парня, сидевшего у девчонки на голове, Миша просто тюкнул по затылку – тот упал на бок. Второго, отиравшегося рядом в ожидании своей очереди, коротко ткнул кулаком в живот. А вот третьего, который был слишком занят, чтобы почуять опасность, он снял с девчонки очень аккуратно – одной рукой за глотку, другой за яйца.

Какие-то незнакомые, видимо из другого района, молодые козлы. Успели уже, как это у них говорится, «пройтись по разу» и теперь хотели еще.

«Тебе помочь кончить, дорогой?» – ласково подумал Миша. Сообразил, что его не слышат, нужно не думать, а говорить, но повторять фразу вслух было лень. Не отпуская горла парня, он поставил насильника перед собой и крепко взял его за осклизлый член. И сжал.

«Что ты делаешь, он же сдохнет…» – брезгливо подумала Катя. Она уже была рядом.

Миша сжал еще сильнее. Парень сначала извивался и хрипел, а потом как-то резко обмяк. «Не до крови, – подумал Миша. – Почую запах – с собой не справлюсь».

Он выбросил – именно выбросил – парня и поднял с земли следующего. Запустил руку ему в ширинку.

«Кать, а у тебя носовой платок есть?»

«Хрен тебе, а не платок. Там дальше по улице колонка, отмоешься».

«Хм… Большое спасибо. Девчонку узнаешь? Кажется, из шестого дома».

Миша изуродовал второго парня и перешел к третьему. Тот вяло сопротивлялся и за это получил для начала в лоб. Потом его стали избивать. Сладострастно и изобретательно. А потом так защемили гениталии, чтобы не смог ими пользоваться очень долго.

Или вообще больше не смог. Неважно.

Катя склонилась над девчонкой, перевернула ее на столе лицом вверх и теперь неодобрительно разглядывала.

…Они на выходе с дискотеки подстерегли того, который им задолжал. Тот был с какой-то соской. Сказал, денег нет. Они сказали – а так? Тот подумал и сказал – ладно, но тогда прощаете все, и проценты тоже. Они сказали: нормально.

Девчонка что-то почувствовала, занервничала, порывалась уйти, не хотела пить, но тот ей сказал – в городе ночами знаешь как опасно стало? Не слышала, опять предупреждение было по радио про бешеных собак, как прошлым летом? Побудь с нами, потом я тебя провожу… Девчонка водки отпила чуть-чуть, поперхнулась, все смеялись. Уговорили выпить еще. Слегка одурела, улыбаться начала. Тот потихоньку смылся. А обещал ведь, держать ее будет, если что. Удрал, слабак… Один девчонку поцеловал, она почему-то вырвалась. И другого оттолкнула. Ей сказали – ты чего? Она: а вы чего? Ей: давай, хорошо же будет. Она: ну-ка отстаньте, я ухожу. Ее за руки – она драться. Ей говорят: ты глупая, не суетись, все по уговору, твой красавец с нами тобой расплатился, давай же! Она в крик.

Тогда все чего-то озверели как-то сразу – выпили уже много – и платье ей разорвали в клочья. А она вместо того, чтобы все понять и успокоиться, на помощь звать принялась. Ну, они трусы с нее сняли и в глотку забили. А с другого конца – водочную бутылку горлышком. Чисто в шутку. Для симметрии. Знали это слово, в школе проходили.

Очень потом расстроились, потому что бутылкой сломали целку. А целок у них ни у кого еще не было. Да и не предвиделось. Целок всех поимели кто с деньгами.

Могли бы вообще сообразить, чего она кочевряжится, и не устраивать театр, а всего-то придушить малость. Хотя кому нужна баба в обмороке. Когда дрыгается – самый кайф.

Вот такая история…

Вламываясь в кусты, Миша уже ее знал приблизительно. А роняя на землю третьего – во всех подробностях.

Катя хлопала девчонку по щекам и что-то ей говорила. Девчонка тяжело дышала, будто выброшенная на берег рыба, и смотрела в черное небо пустыми глазами.

Миша оглядел пострадавшую – голую, с разбитым лицом, всю в синяках, царапинах, крови и сперме, и ему ужасно захотелось помыть руки. Для начала он их вытер о рубашку одного из парней. Секунду поразмыслил, оглядел насильников, выбрал поменьше ростом и принялся вытряхивать его из одежды. Тот был как ватный и на раздевание не реагировал. Хотя вроде бы дышал.

«Интересно, когда они очнутся?» – подумал Миша.

«А я тебе говорила! – отозвалась Катя. – Когда-нибудь очнутся. Может быть. Давай шмотки и тоже сюда иди, помоги мне одеть эту… Эту».

Кое-как им удалось задрапировать девчонку – зрелище оказалось тяжкое, но все лучше, чем ничего, – и поставить на ноги.

«Зомби», – оценил Миша.

«Тебя бы так оттрахали. Спасибо, мне хоть настолько удалось ее в чувство привести».

– Ты сейчас пойдешь домой и ляжешь спать, – сказала Катя девчонке. – И сразу крепко заснешь. А когда проснешься, ничего не будешь помнить. Ладно, топай.

Что интересно, девчонка повернулась и, спотыкаясь, пошла. Действительно к шестому дому, как Миша и предполагал.

«Вроде бы немного по-другому надо это все говорить, – подумала Катя. – Но мне, собственно, по хер. Главное, посыл я ей дала нужный, а на остальное уже насрать».

«Спасибо, что помогла».

«Вот девка утром обалдеет!» – И Катя засмеялась в голос.

Мише от ее веселья стало просто страшно, и он быстрым шагом направился к колонке мыть руки.

Катя позади громко хохотала…

* * *

Долинский молча смотрел на луну – белую, круглую, яркую.

– Ни одному твоему слову не верю, – заявил Миша с твердокаменной убежденностью. – Ни одному. Вот. И что ты предлагаешь?

– Достань наручники. Это сейчас не проблема. И в следующий раз, едва почувствуешь, что началось, пристегни себя к чему-нибудь. К батарее, допустим. Ключ отдай надежному человеку. Хотя бы мне.

– И чего? – спросил Миша недоверчиво. Как-то все у Долинского получалось очень примитивно.

– Когда начнешь отгрызать зубами руку – может, увидишь себя со стороны и очнешься. Выскочишь в реальность. И за недельку переломаешься. Это страшно, не буду скрывать. Других слов нет – просто страшно. Но зато дальше легче раз от разу. Через годик станешь таким, как я.

– А если не очнусь и не переломаюсь, тогда что? – спросил Миша с истерическим оттенком в голосе.

– Ну… Бывают однорукие бандиты, а ты у нас будешь однорукий вампир, – ответил Долинский безмятежно.

– Да пош-шел ты!

– Пойду. – Долинский сделал вид, будто встает с бревна.

Миша дернулся было, чтобы остановить его, но словно ударился головой о невидимую стену и негромко охнул.

Грэй вскочил и угрожающе зарычал.

Долинский уселся опять.

– Нормально? – спросил он.

– Однако… – пробормотал Миша, потирая рукой лоб. – Будто по башке палкой. Слушай, я ничего плохого не хотел, это случайно. Не уходи. Вот, значит, как… То-то, думаю, отчего я тебя не вижу и не слышу. Ты, выходит, только наполовину человек теперь.

– Но мне не нужна кровь, – заметил Долинский.

– А что тебе нужно? – моментально среагировал Миша – видимо, уже бессознательно примеряя на себя шкуру Долинского.

– Ну… По-моему, обычные люди меня теперь не особенно жалуют. Странный я, наверное, стал.

– Да нет, я спрашиваю – что тебе нужно?

– Ничего… – сказал Долинский. Не очень уверенно сказал.

– Совсем ничего?

– Пить стал меньше. То есть больше, но почти не пьянею. Зато полюбил гулять по ночам. Любоваться природой. Такой мир вокруг невероятно красивый – я же его, дурак, совершенно не понимал! Кино, живопись, книги – помнишь, как мне нравилось раньше искусство? Разочаровался полностью. Все фуфло, даже признанные шедевры. Поверхностно очень, видение не то у авторов. Вот, может, если ты нарисуешь…

– Значит, наручники… – пробормотал Миша задумчиво. Он посмотрел на свою правую руку. – Оторву я батарею-то. Прямо с ней на улицу и побегу.

– Сейчас еще не оторвешь. Через полгодика – да.

– А я говорю – оторву.

– Миш, хватит торговаться. Хочешь, ко мне приходи. Есть хорошая веревка. Надежная, проверенная. Скручу – и в подвал.

– На тебе проверенная?

– Да. – Долинский невесело кивнул.

– А тебя кто вязал?

– Жена. То ли три, то ли четыре полнолуния со мной, бедная, промучилась. Я кричал ведь. А когда не кричал – уговаривал.

– Не знал, что ты женат. Кольцо-то не носишь.

– Может, еще серьгу в ухо? Потом на мои сосиски, – Долинский неуклюже потряс в воздухе растопыренными пальцами, – не всякое налезет. Да и незачем теперь.

– Что-то случилось? – спросил Миша участливо.

– Купил ей квартиру в Москве, вот что случилось. Думаешь, я просто так, от природной жадности расценки на полиграфию задрал? Или бумага сильно подорожала? Ха! Я, Миш, все рассчитал тогда. Кроме одного – что у жены тоже нервы есть. Она меня вытянула, спасла. А я теперь думаю иногда – зачем? Чтобы я ее потерял? Может, лучше уж в подвале собственного дома подохнуть.

– М-да… Ладно, хоть ты ее не заразил. То есть не инициировал.

– Еще как инициировал.

Миша захлопал глазами.

– Подобное тянется к подобному, – сказал Долинский горько. – Жили не тужили, и вот. Совершили открытие.

– И… И что же?! Она не смогла переломаться, как ты?

– Она и не пробовала, Миш. Ее просто некому было держать. Сначала возилась со мной, потом стало уже поздно. Если человеку комфортно в вампирской шкуре, ему переломаться вряд ли удастся. Я-то не ходил по ночам на улицу, мне вкус крови вообще неизвестен. Хотя уже был на грани, но повезло, луна убывала. Как только понял, что в полнолуние безумцем становлюсь, испугался, и тут же в подвал. Каждый месяц – туда, обратно, туда, обратно. Когда отпускало, подолгу валялся трупом, ничего не мог делать. А жена ведь осталась, по сути, одна совсем. Поддалась этому проклятому зову и успела пару раз прогуляться ночью. Ей понравилось. Вот как твоей Катерине. Посмотрю на Катю – и плакать хочется, до того знакомо. Может, мы неправильно с ними обращаемся, а? Прости. Ну и все, что я смог для нее сделать в благодарность, – отправить в Москву к нужным… специалистам.

– Значит, ты смог что-то им предложить, да? Что?! Скажи, что?!

– Значит, смог, – вздохнул Долинский. – Но тебя это не касается.

– Да почему?!

– Потому что на ближайшие годы квота закрыта. У них хлопот полно с теми кандидатами, что уже есть.

– Ох, проклятье! – Миша упал спиной в траву и закрыл глаза. – Зачем, ну зачем же они тогда допускают вот это… Вот как с Катей.

– Вот именно потому, что их мало, и они не в состоянии все контролировать. Недаром столько работы делается руками людей или таких, как я.

– И много их? Таких, как ты?

– Пока что немного. Хочешь, станет больше? – не спросил, а вроде бы попросил Долинский.

– Сколько?

– Миш, какая разница?

– Я хочу знать. Я имею право знать. Неужели ты не понимаешь, Игорь, зачем мне это нужно? Да я бы с собой покончил еще месяц назад, если б не тот урод, который Катьку… – Миша совсем по-человечески всхлипнул. – Вон, в болоте утопился бы.

– Это вряд ли, – покачал головой Долинский. – В твоем нынешнем состоянии не особенно утопишься. И не повесишься. И в окно не прыгнешь. Разве из моего кабинета, с десятого этажа, и обязательно об асфальт головой… Значит, ты надеешься достать его?

– Я не надеюсь, Игорь. Просто найду и убью. А потом, может, попрошусь к тебе в подвал. Не раньше.

– Ох-хо-хонюшки… – Долинский низко опустил голову. – Миш, подумай, сколько твои поиски могут продлиться и как сильно ты изменишься за это время. В подвал уже не захочется.

– Плевать, – сказал Миша убежденно.

– Миш, я предлагаю тебе реальный шанс. Остаться более или менее человеком. Приобрести кое-какие очень интересные новые качества. И с их помощью сделать то же самое – поймать гада. Когда ты переломаешься, он не сможет на тебя воздействовать ментально, ему придется драться, просто драться. А они терпеть не могут драки и очень боятся тех, кто не боится их, – да, да, поверь. Мы отловим его вместе, я помогу.

– Отловим – и что? – спросил Миша саркастически. – Ты, Долинский, конечно, несъедобный тип, подтверждаю. Но по сравнению со мной слабый. И я буду слабый. Загоним мы ублюдка в тесный угол. А дальше? Осиновый кол ему в жопу? Что-то я осины совсем не опасаюсь. Или, может, вилкой серебряной в нем поковыряться?

– Экий ты… художник, – усмехнулся Долинский. – Есть методы.

– Какие? – тут же встрепенулся Миша.

– Ну, пока ты на другой стороне, тебе о них знать не следует, извини. А если простыми народными средствами обойтись – выгнать его под открытое солнце хотя бы. Не дать спрятаться. Чем опытнее вампир, тем хуже ему на свету.

– А искать как? – Судя по всему, Миша не хотел лезть к Долинскому в подвал. Да и на потенциального самоубийцу он не был похож. А походил он на человека, старающегося добыть как можно больше информации и с ней уйти восвояси. Реализовывать собственный план и жить своей жизнью. Долинский глядел на Мишу сквозь ночь бесцветными прозрачными глазами, и взгляд у него был тоскливый.

– Нюх у меня не хуже, чем у тебя. Ночное зрение тоже, – сказал он. – Ладно, Мишка, я вижу, тебе все это не интересно. Пойду-ка домой. Грэй! Пошли баиньки.

– Я все обдумаю, – пообещал Миша.

– Хорошо бы, – безразличным тоном отозвался Долинский.

– Я, может быть, приду.

– Ага… Приходи.

– Ты не ответил, сколько вас. Таких, как ты.

– Мало, – бросил через плечо Долинский, уходя в ночь.

– Я так и думал, – пробормотал Миша себе под нос. – Эй! Игорь!

– Ну, чего еще?

– Я тут визитку себе нарисовал красивую, полноцветную. Забацаешь тиражик по старой дружбе? За деньги, естественно.

– А там написано: «Михаил Ефимов, художник-кровосос»? – донеслось из-за кустов.

– Шутить изволите…

– Тогда пошел на х…й со своими визитками, – заключил Долинский совсем уже издали.

И сколько Миша ни кричал ему вслед: «Ну же, Игорь! Не валяй дурака! У нас ведь нет другой типографии!» – больше не отозвался.

* * *

Катя, возбужденно притопывая, стояла у дороги и высматривала подходящую машину. Хотелось большую, с широким и удобным задним сиденьем. Глаза Катя закрыла, чтобы не слепило фарами. Ей и так было отлично видно, кто едет, куда и зачем. А вот Катю водители разглядеть не могли. Безразлично скользили взглядом по гибкой фигурке, пританцовывающей на обочине трассы, и пылили себе дальше.

Сначала прошло несколько дальнобойщиков. Потом сразу три битком набитых машины колонной – пьяная «золотая» молодежь, дети городских властей и ментовского начальства, покатили нажираться до полной отключки в загородный ресторан. За ними местные же бандиты, и по тому же адресу. На бандитов Катя было облизнулась, но в последний момент решила не связываться. Она ведь еще не знает, как поступит с ними после. Мало ли чего ей захочется потом.

Катя уже начала испытывать раздражение, переходящее в злобу, – дурное и опасное состояние, провоцирующее на глупые выходки, когда ей повезло. Вдалеке показался большой красивый автомобиль с двумя мужчинами в салоне. Перегонщики. Вдвоем, поэтому не боятся ехать ночью. Перегонщики опасаются засад, нервно реагируют на любую неожиданность – и эти не были исключением, но Катя очень-очень захотела, чтобы машина не проехала мимо. И та действительно сбавила ход.

Именно такая, как ей надо, – здоровая длинная американская тачка.

Машина встала, опустилось стекло.

– Сколько за отсос, красавица?

Катя наклонилась, оперлась локтями на подоконник и заглянула мужчине в глаза. Тот в ответ глупо улыбнулся. Водитель нервничал. Катя и на него посмотрела. Он успокоился.

– Какой, в жопу, отсос… – произнесла Катя с неповторимой хищной ленцой в голосе. – Трахаться хочу – аж зубы сводит.

Мужчина, как загипнотизированный – отчасти это и было так, – полез из машины. Катя царственно подождала, чтобы открыли заднюю дверцу, и проскользнула внутрь. Сиденье ей понравилось очень.

– А ты рули, не оглядывайся, – небрежно бросила она водителю. – Потом местами поменяетесь.

На Кате была кожаная юбка с «молнией» по боку. Лучше не придумаешь – вжик, и нету юбки. Она знала, что надевать на эту ночь.

– Ух! – только и сказал мужчина, когда застежка вжикнула и юбки не стало.

Машина тронулась.

* * *

Миша волоком затащил бродягу в кусты. Он легко взвалил бы тело на плечо, но уж больно неудобная для переноски вещь – человек без сознания.

Голод был утолен, следы заметены, пища на завтра припасена, настало время заняться серьезным делом. Миша вышел обратно к жилому массиву, прикрыл глаза и потянул носом воздух.

Не один воздух, и не одним носом, конечно. Просто Миша ощущал это словно принюхивание. Человек – пока он еще человек – не может обойтись без аналогий, чтобы поскорее уяснить для себя нечто совершенно новое. Он все сравнивает с известным ему опытом. Да и ладно. Важен не метод, важен результат… Миша принюхался.

И ничего не почувствовал.

Нет, на самом-то деле он узнал об окружающем мире очень много. Только не ощутил в нем присутствия кого бы то ни было, похожего на себя. В радиусе нескольких километров оказались сплошь люди. Некоторые из них мирно спали, другие употребляли алкоголь и наркотики, кое-кто совокуплялся… «А где же Катя?» – промелькнуло вдруг. Кати не было.

Миша тихонько зарычал от досады. Когда Долинский намекнул, что Катя отнюдь не за невинными развлечениями ушла в ночь, Миша его отлично понял. Сам мог бы догадаться, увидев на жене юбку, которую подарил несколько лет назад специально для эротических забав, восхищенный и возбужденный тем, как эта штука вмиг сдергивается… И догадался, собственно говоря. Но верить в свою догадку не хотел.

Миша «принюхался» снова. Никого. Глухо. Он закурил и медленно двинулся в глубь жилой зоны. В какой-то момент ему послышалось далеко-далеко, на самой границе восприятия, слабое шуршание, и он, бросив сигарету, метнулся в ту сторону. Ничего.

Из головы не шла Катя – как в своей блядской юбке, так и без нее. Яркая, красивая, любимая женщина, ежемесячно превращающаяся волшебным образом в смертельно опасную голодную суку.

Суку, которая его, своего избранника – столько вместе прожито и пережито! – всего лишь терпит.

Ужасная несправедливость – именно в те дни, когда новое восприятие мира позволяло раствориться в любимом человеке, душу его в ладони взять и расцеловать, Катя мужа отталкивала. Месяц назад, в предыдущем своем перевоплощении, Миша впервые остро и глубоко почувствовал, как много дает человеку это измененное состояние. Ощущения и эмоции обострились до безумия, к ним прибавились другие, неведомые ранее. Прежний Миша, когда ему чего-то хотелось, не терял над собой контроль и не шел к цели напролом всего лишь потому, что не умел по-настоящему хотеть. Миша нынешний мог убить, чтобы отнять понравившуюся ему вещь – и получить дикое, зверское наслаждение от обладания этой вещью…

Миша остановился, задумчиво глядя под ноги. Снова достал сигареты, закурил. Что-то с ним происходило. «Убить? Отнять? Насладиться? Да, можно попробовать. А можно еще попытаться убить бесцельно – и посмотреть, каково это. А можно… Все, что раньше было запрещено. Все, что тебе запретили другие, или ты сам – из-за того, что хотел быть как другие. Нарушение табу наверняка доставит огромное удовольствие. Смысл не в том, что новые возможности позволяют тебе совершать любые поступки и оставаться безнаказанным. Нет, главное – исчез моральный запрет. Я и правда – могу. Все могу.

И ничего не хочу. Мне нужно большее. Другое».

Наконец-то он понял, что происходило с Катей. Ощутив себя не только способной на все, но и достаточно сильной, чтобы реализовать это, она не устояла перед соблазном. Красивая девочка из интеллигентной, но бедной семьи, Катя выросла с ощущением, будто ей чего-то в жизни недодали. Теперь она хотела получить все и сразу, пользуясь своими новыми возможностями. И хватала то, что попадается под руку. В первую очередь – свободу. Волю.

Мише стало уже не так горько. Просто немножко грустно. Но теперь он, кажется, знал, что будет дальше. Он довольно скоро в своем развитии догонит Катю. А когда они окажутся на одном уровне, Миша наверняка снова Кате понравится. И все у них сложится очень хорошо. Надо пока немножко потерпеть. Все само получится.

Ждать и не сопротивляться тому, что происходит с тобой. И ты станешь таким, какого она уже не оттолкнет. Напротив, захочет. Пока что даже этот увалень Долинский, кастрат несчастный, ей интереснее, чем ты…

Миша хихикнул. Сравнение Долинского с кастратом ему показалось очень метким. Недовампир-перечеловек. Никто. Единственный представитель нового вида, по умолчанию обреченного на вымирание. Бедняга, тяжко страдающий от одиночества, и изо всех сил пытающийся обратить кого-нибудь в свою веру. Чтобы была хоть малейшая надежда. «Вот что есть у меня и чего нет у Долинского – надежда». Миша представил себе оглушительную пустоту, окружающую бывшего приятеля, и от души пожалел его. «Нужно будет с ним как-то поласковее, что ли. Чутче. Ладно, при случае зайду, поговорю. Заодно разузнаю побольше об этих… охотниках на вампиров. Что за дурацкое слово – вампир? Придумать бы русское». Миша принюхался снова, ничего интересного не заметил и на секунду Долинскому позавидовал – возможно, тот стоял от Миши в сотне шагов и тоже «нюхал» пространство, но засечь его Миша не сумел бы. Хотя невидимость не могла даже приблизительно компенсировать понесенную Долинским утрату. «Вот ведь не повезло мужику… Всего лишь переспал с какой-то московской бабой – и нате. Совсем один на це-елом свете! Вообще – один! Жуть. Впрочем, он ведь сам устроил себе такую судьбу. Мог бы не сопротивляться. А почему он сопротивлялся? Да струсил! Струсил, да. Верно. Кстати, Долинский всегда был трусоват. Недаром «крыша» у него не ментовская и не бандитская, а от ФСБ. Отец был из Комитета, оставил сыночку в наследство связи. И паскудные наши кагэбэшники Долинскому ближе, чем зверообразные братки в погонах и без. Что ж, понимаю. Только на какую гнусь подпишут его однажды покровители в штатском, это ж невообразимо. Жилой дом взорвать, например! Не слабо, а, Долинский?» Тут Миша сообразил, что в нынешнем состоянии Долинский идеальный террорист – да и сам он, в общем, тоже, – и призадумался.

«Дано: есть люди, которые охотятся на вампиров – тьфу, надо обязательно придумать нормальное слово, – и Долинский с этими людьми связан. Плюс: Долинский внештатный сотрудник госбезопасности. Выводы?.. Да какие угодно. Нужно смотреть в корень – не как чего делается, а кому и зачем оно понадобилось. Тогда будет ясно, что за процессы идут в городе и можно ли в них поучаствовать или, напротив, отмазаться. Поэтому вывод пока один – с Долинским придется дружить и набираться от него знаний».

Стало немножко холодно. Потому что немножко голодно. И вообще чего-то было надо… Эдакого. Миша не предполагал, что ему этой ночью снова захочется крови, а вдобавок еще и… и… Развлечения? Он думал провести время до рассвета в поисках урода, который погубил Катю («Погубил? Да, да…»). Но, во-первых, никого из ночных – вот это слово! – он не заметил. Во-вторых, навалилось мрачно-задумчивое настроение. Может, всю злобу и ярость он уже выплеснул там, возле дома, за кустами? Пока был до одури голоден? «Надо запомнить: голодный – злой – активный. Значит, планировать важные дела следует на период до еды». А сейчас Миша от нехватки чужой крови в организме почти не страдал. Так, не отказался бы добавить. Прямо как с выпивкой.

А тех троих насильников возле дома он просто съел бы, порвал на мясо и сожрал, если бы не Катя и остатки разума.

Тут Миша совершил второе за ночь открытие. Он сообразил, что имел в виду Долинский, описывая поведение ночного, прожившего в этом состоянии несколько лет. «Большинство вампиров тупеет, Миша…»

Поднявшись над человеческим восприятием бытия, ты оторвешься от человеческих страхов. А значит, совсем иначе будешь оценивать возможные последствия своих решений и поступков.

«Тебе это недоступно, Игорь, – сказал Миша про себя теми же словами и тем же тоном, которым сейчас, во всеоружии знания, мог бы бросить это Долинскому в лицо. – Ты не знаешь, что такое по-настоящему видеть, слышать, ощущать, понимать, хотеть, любить. Ночные вовсе не тупеют с годами. Просто они обретают по-настоящему мощные чувства. И тебе, домашней скотинке, с твоими обточенными когтями и обрезанными крыльями, никогда их не понять».

А Миша уже понимал. Или как минимум был готов к пониманию. Он ощутил, какова сила высшего существа и что она с этим существом вытворяет.

* * *

Он немного удивился, когда обнаружил, что ноги сами привели его назад, на свою улицу, к шестому дому. Миша бродил по затихшему, прямо вымершему ночному городу, размышлял, время от времени «принюхивался» – скорее уже машинально… И вот, пришел.

Здесь жила та девчонка.

«Как это Долинский спросил… Кто она мне? Да никто! Игорь, дурак, по-прежнему делит мир на белых и черных, хороших и плохих, своих и чужих. Остался ксенофобом, как все люди. Не верит, что можно заступиться за того, кто тебе – никто. А я стал уже настолько другим, что могу выручить человека, не задумываясь, почему и зачем. У меня теперь мораль другого порядка. Я – ночной».

От осознания своего нравственного превосходства над людьми у Миши чуть слезы на глаза не навернулись.

Главное, он не искал себе оправданий. Просто был таким, каким стал. Наконец-то гармоничным и свободным.

Во дворе необычно пахло – именно пахло. Легонько несло медициной. И довольно сильно – комбинированным запахом оружия, кожаных ремней и мужского пота. Когда они уехали, «Скорая» и милиция, Миша точно определить не смог, да его это и не особенно интересовало.

Бедная девчонка крепко спала. Если даже Катин гипноз не сработал, так наверняка ее чем-нибудь укололи. Третий этаж, окно спальни распахнуто настежь. В соседней комнате храпит мать. С горя напилась, понять можно. А отца нет, его у девочки отродясь не было.

Дом кирпичный, на растворе экономили, он весь осыпался, между кирпичами глубокие удобные щели. Миша оглядел стену и мгновенно увидел путь. Поднес к глазам руки. Ну что же, крепкие, сильные, отличные пальцы – если нужно, он на одних руках по стене поднимется.

И Миша полез. Наслаждаясь каждым движением. Приятно открывать в себе дремлющие таланты. Он, конечно, с непривычки осторожничал, и, чтобы оказаться в спальне, ему понадобилось минуты три.

Убогая обстановка, портреты киногероев на стенах. Девчонка лежала, вытянувшись в струнку на узкой кровати, и лишь очень внимательный человек – или ночной – заметил бы ее дыхание. Миша присел на корточки и заглянул девчонке в лицо. Почувствовал, как от жалости заныло сердце. Он ведь ее там, в кустах, не разглядел толком. Лет пятнадцать-шестнадцать. Хорошенькая. Наверняка берегла себя для сказочного принца – и вот.

Миша насторожился, принюхался, внимательно оглядел комнату, и ему стало еще горше. Он ошибся. Никто девчонку ничем не колол. Не было здесь ни врачей, ни милиции. Это в Мише наивный романтизм взыграл, наверное. Приезжала братия на поножовщину, что случилась этажом ниже – муж с женой отношения выясняли. А девчонка… Кому она нужна. К ней вообще не поехали бы. Эка невидаль – трахнули. Дай бог разобраться с теми, кого порезали. А потом, в небольшом провинциальном городе заявить об изнасиловании – значит лишь навлечь на себя позор.

Она тихо пришла домой, и тут перестал действовать заданный Катей посыл. Девчонка очнулась, все вспомнила, приняла душ, переоделась в чистое, потом немного поплакала, наглоталась таблеток из аптечки и легла умирать.

Миша прислушался к дыханию самоубийцы и понял: девушка на грани. Может уйти, может и остаться. Как ляжет карта.

Что делать, Миша не знал. Но и спокойно проститься с девушкой почему-то не мог. Как все началось с совершенно иррационального позыва выручить человека, так до сих пор и не закончилось. Он чувствовал себя по отношению к этой девушке… Не ответственным, нет. Но заинтересованным.

Миша осторожно взял девушку за руку. Закрыл глаза. Выпустил из-под контроля себя-ночного. Погрузился в человека, растворился в нем. Чем-то с ним поделился, мягко, ласково, дружески.

Он просидел у кровати неподвижно около получаса. И когда вынырнул обратно в прежнее свое получеловеческое состояние, знал твердо: девушка выживет. Что он с ней сделал, Миша не понимал. Что-то сделал.

Миша поднялся на ноги и сдернул с девушки одеяло. «А ведь действительно хороша. Это не просто очарование молодости, а уже неплохо очерченная красота. Написать бы тебя маслом… Надо же, почти забыл, что я художник».

Он разглядывал ее как свое произведение. Отчасти так и было. Миша только что переписал линию судьбы этой девушки. Этого… просто человека. Всего лишь человека.

«Почему меня тянет к тебе?»

Наверное, припомни Миша, что говорил ему Долинский пару часов назад, он бы нашел однозначный и четкий ответ.

«Стань ты такой же, как я, тебе никто не смог бы причинить боль. А еще, ты никого бы и ничего не боялась. Свободная от страхов, уверенная в себе, любого человечишку видящая насквозь. Ты была бы счастлива».

Девушка лежала перед ним почти обнаженная, в одних лишь трусиках, оттопыренных толстой прокладкой, и Мишу будто невидимая рука схватила за горло от ненависти к подонкам, осквернившим красивое тело. Оказалось, что ни капельки он их не наказал, не казнил. Не было на свете подходящей казни. Да ведь он и не с ними расправлялся. Он в лице этих уродов совсем другого урода искалечить хотел. Не получилось.

«Что же мне еще сделать, девочка? Я опоздал к тебе на выручку этой ночью. Прости. Конечно, я вытянул тебя из смерти, к которой ты себя приговорила, но это, по сути, мелочь. А может, я могу оградить тебя от будущих несчастий?»

Миша отбросил в сторону одеяло, присел на кровать, протянул руку и осторожно погладил девушку по волосам. Заговорил с ней на своем ночном языке. И она – о, чудо! – почти ответила, почти улыбнулась сквозь полусон-полусмерть. Она понимала, что Миша друг.

«Ты прелесть. Меня не обманут эти синяки, царапины и ссадины, я прекрасно вижу, как ты хороша. Я и сейчас мог бы по памяти написать твой портрет…» Миша склонился к девчонке и легко-легко, чтобы не побеспокоить, символически, поцеловал ее в распухшие губы. Потом еще, чуть крепче. То ли она совсем не чувствовала боли, то ли ей действительно было приятно внимание Миши, но она, не просыпаясь, несмело ответила. Или Мише это показалось? Он снова встал и оглядел девчонку с ног до головы. И понял, как портят картину дурацкие эти трусы с прокладкой. Ломают, разбивают линию.

Миша сам был словно завороженный. Нет, он понимал, что творит, более того, каждое движение старательно разъяснял себе – зачем и почему именно так. Но вздумай кто-то остановить Мишу или хотя бы попробовать отговорить – его убили бы.

Миша раздел девушку. Запахло кровью. Пришлось стиснуть челюсти. Не надо кусаться. Совершенно ни к чему. Катю, например, не кусали. И он не будет. Он просто сделает для бедной девочки все, что в его силах. И самым уважительным для нее образом.

Бесшумно скинув одежду, он лег на девушку, точнее, встал над ней на колени и локти – так ловко, что кровать не скрипнула. Закрыл глаза, чтобы не замечать ими синяков, царапин и ссадин – и ночному зрению приказал не видеть этого. Девушка под Мишей слегка шевельнулась, и только. Он и правда был друг, она доверяла ему. Миша обрадовался и ласково, нежно, осторожно принялся целовать ее маленькие, восхитительно круглые грудки. Поднялся выше – о-о, какая нежная длинная шея, – добрался до губ. Девушка опять едва заметно ответила на его поцелуй. И, кажется, чуть-чуть раздвинула ноги. Миша помог ей коленом, она не сопротивлялась, и тогда он всем весом опустился на нее, подмял под себя, почувствовал, какая она чудесно упругая и юная. Закинул ей руки за голову, чтобы грудь еще чуточку приподнялась. Открыл глаза, взглянул, задохнулся от восторга.

Легонько куснул. Просто так. Для удовольствия.

Когда он вошел в нее, грубо и резко, она почти очнулась. И что-то вроде бы простонала – это Миша и ночным своим видением схватил, и почувствовал по движению губ, в которые впивался. «Нет» или «не надо» она хотела сказать. От непонимания. Все-таки в последний момент она передумала доверять Мише. А потом даже попыталась, сдвигая ноги, вытолкнуть его из себя. И вообще – оттолкнуть. Может, ей казалось, будто это кошмар. А может, и нет. В любом случае Миша, грубо истязавший ее тело – уже рвущееся из-под него, но такое беспомощное перед нечеловеческой силой ночного, – лучше девушки знал, что именно ей нужно.

Ну да, она немножко заплатит за это.

#### Глава 3

День рождения генерала праздновали долго и старательно. Начали операцию в стенах управления, развили успех в ресторане, а точку ставить отправились в генеральский загородный дом – теплой компанией, без случайных людей. Пили только водку, разговаривали исключительно о работе и были счастливы.

Поэтому когда через бильярдную прошел смурной и трезвый незнакомый мужик, один поддатый майор – как раз была его очередь бить по шарам – даже кий отложил в изумлении.

– Это что еще за хрен? – спросил поддатый майор.

– Да вроде Котов, – ответил его соперник, нетрезвый подполковник. – Ты давай, лупи.

– Какой еще Котов?

– Ну, Евгений Котов. Не помнишь, что ли, Жеку-Потрошителя?

– Я думал, его посадили… – неуверенно пробормотал майор, провожая взглядом длинную сутулую фигуру, скрывшуюся за дверью. – Не помню. Года три назад это было.

– Ага, посадили. Щас. Играть собираешься? Или сдавай партию. Ты все равно ее просрал.

– А чего он Потрошитель? – спросили из угла, где курили сигары и по такому случаю пытались с водки перейти на коньяк.

– Здрасте, пожалуйста! Расчлененка за ним. Топором жену разделал.

– И вовсе не жену, просто бабу какую-то…

– А чего он сейчас без топора?

Повисла напряженная пауза. Товарищи офицеры пытались вникнуть в смысл вопроса.

– Ну, мужик, ты гонишь… – нашелся кто-то наконец.

– М-да? Точно. Извините, гоню…

– Может, коньяк не в то горло пошел. Вот мы сейчас водочки…

– А чего этот Котов вообще тут? – не унимался любопытный.

– Чего тут?

– Ходит чего? Если без топора.

Товарищи офицеры снова ненадолго задумались.

– А чего ему тут ходить с топором?

– Логично. Нет. Нелогично. С топором он хотя бы за бабой побегать может. А без топора он как-то… Не впечатляет.

– Молчи, дурак, а то и водки не нальем!

– Котов ведь был сыскарь, кажется, – вспомнил поддатый майор. – Или нет? Черт, много времени прошло. Да я и не знал его почти.

Из угла к бильярду выкарабкался тот самый любопытный. Старший лейтенант по званию, младший из приглашенных по всем статьям.

– Вообще странно это, – заявил старлей. – Зачем он тут лазает?

– Ну догони его и спроси – типа, как дела, уважаемый маньяк? Чему обязаны вашим посещением, а?..

– А вот пойду и спрошу! – старлей заметно качнулся из стороны в сторону.

– На воротах-то его пропустили.

– Это потому, что без топора ваш маньяк Котов почти не виден, – он просочился, гад. Пойду и спрошу! Каково это – расчленить и не сесть? Пусть опытом поделится, а то у меня теща зажилась!

И, шагая с преувеличенной четкостью, старший лейтенант вышел из бильярдной.

– Сходить посмотреть, а?.. – буркнул подполковник.

– Что он сделает, этот Котов, без топора-то? – майор снова взял кий.

– Успокойся, да?.. Ничего не сделает. Только Котов при нашем папе как бы офицер по особым поручениям. Нельзя ему для развлечения по морде шваркать, папа обидится.

– Ты серьезно?! – встрепенулись в углу. – Он все еще в погонах?!

– Я очень серьезно. Вы просто Котова не видите, он в управлении бывает очень редко. И, как правило, рано утром или поздно вечером. Вы, товарищи старшие офицеры, давно отвыкли в такое время на работу ходить.

– Неправда ваша. Я его днем однажды встретил. Не знал, что он тот самый Котов, а то бы документы спросил.

– А он тебе ксиву.

– Ну, я бы и посмотрел, где он сейчас.

– В старом архиве.

– Ты-то откуда знаешь?!

– Да я через этого Котова чуть инфаркт не заработал. Помните, к проверке готовились? Я до ночи засиделся, и еще с утра кучу бумажек на подпись. Выхожу, с дежурным парой слов перекинулся, и он мне – а папа-то до сих пор на месте. Я бумажки хвать, бегу к папе в кабинет. Влетаю в приемную, и тут дверь открывается, а из нее мне навстречу… Блин, наемные убийцы из старого кино. Два урода в длинных серых плащах, и у одного в руке – помповуха спиленная! Прямо, бля, шотган! Да еще урод этот, на хер, – в шляпе! А другой с портфелем! И ка-ак шибанет от этой парочки мне прямо в нос свежей кровищей! И вижу я – пятна едва замытые у обоих на плащах! Это посреди управления, время полночь. Ну, думаю, почти сорок лет я прожил. Криво-косо, однако прожил. Детишек жалко, не успел на ноги поднять… А тот, который с портфелем, глядит на меня и, видно, всю эту херню с физиономии моей, как с листа, читает. Достает не спеша ксиву: здрасте, говорит, товарищ подполковник, давно не виделись, капитан Котов! Я: ка-ка-ка-кой ка-ка-ка… Ко-ко-котов?!.. Чего ржете?! Вас бы туда! Кровью ведь пахнет, кровью – что я, запаха этого не знаю? А Котов, сука, улыбается мне ласково и говорит: тот самый, товарищ подполковник, тот самый! И глаза у него… Ух, глаза. Кто не знает, что такое настоящий психопат, тому не объяснишь.

– Вот как у меня глаза! – обрадовались в углу. – Вот посмотрите!

– У тебя сейчас не те. У тебя сейчас глаза как у вареного порося… Ну, короче, я стою и думаю – он ведь прошел в здание? Прошел. Трупов на входе что-то не видать – сами пустили. И на второй этаж пустили тоже. Прямо с шотганом, портфелем и в шляпе. Выстрелов я не слышал. Если, конечно, у него топор в портфеле и он этим топором папу ухайдакал…

– И портфеля сейчас нету! – сообщили из угла.

– Спасибо, утешил. В общем, я бы тогда долго еще соображал, что к чему. И тут из кабинета папин голос: кто там? А я молчу. А Котов оборачивается к двери и говорит: это подполковник Туровский к вам. Помнит ведь, зараза! Папа ему: скажи, пусть заходит. И Котов мне: заходите. Типа разрешил. Вот.

– Ну а ты чего?

– Ну я и зашел.

– А папа?

– А папа говорит: не ссы, это мой офицер по особым поручениям. Числится в архиве, чтобы не отсвечивал. Ясно? Я ему: извините, товарищ генерал, но как же та знаменитая расчлененка – она имела место или нет? А папа мне спокойно отвечает: та расчлененка, она кого надо расчлененка, понял?

– Ни хрена себе! – восхитились в углу. – Ну-у… Водки подполковнику Туровскому! И еще раз водки.

Открылась дверь, вошел старший лейтенант. Практически трезвый. Твердым шагом промаршировал в угол, сцапал налитую для подполковника рюмку и одним махом ее опрокинул.

– Ну? – спросили его. – Поговорил с маньяком?

– Не сложилось… – помотал головой старлей. – Но вообще… Хорошо, что он сегодня без топора. Ну и глаза у мужика, бля!

* * *

Котов старлея почти не заметил. Он и собравшихся в бильярдной нетрезвых товарищей офицеров толком не разглядел – прошмыгнул мимо, стараясь не привлекать внимания. Через столовую он бы легко не проскочил, там как раз орали хором «Наша служба и опасна, и трудна». А пьяный сотрудник органов, когда поет эту песню, только кажется расслабленным. На самом деле у него из всех клапанов сифонит боевой дух. Ну его на фиг, пьяного сотрудника органов, в таком состоянии.

Поэтому Котов прошел через бильярдную. И едва свернул к лестнице, ведущей на второй этаж, как его с неженской силой ухватили за рукав.

– Котик, ты редкая скотина! – произнес осипший от выпивки ангельский голосок.

– Ой, – сказал Котов, оборачиваясь. – Ой, Наташка, какая ты смешная!

– Это шампанское, товарищ капитан. Вкусное шампанское. Ты где был?

– Где был… Пиво пил!

– Ну и дурак!

– Наташа… – Котов шагнул к девушке вплотную. – Я же говорил, не могу. Ты хоть отца спроси, он подтвердит – нельзя мне на люди.

– А мне с какими-то дебилами танцевать – можно, да? Все платье в слюнях. Эх, Котик…

– Красивое платье, – сказал Котов. – И чистое, по-моему.

– А давай его испачкаем!

– Ой, – опять сказал Котов.

Он словно вывернулся наизнанку, весь переродился, встав рядом с этой девушкой. И худоба его уже выглядела не болезненной, а элегантной. Расправились плечи, оказавшиеся неожиданно широкими. А запавшие щеки говорили скорее об аристократизме, чем алкоголизме. Да, было в нем по-прежнему много от хищной птицы. Но сейчас эта птица смотрелась довольно гордо и почти благородно.

Девушка, стоя на высоких каблуках, была с Котовым одного роста. Очень белая кожа и вьющиеся черные волосы до плеч, милое юное личико. Черное с отливом платье.

Даже нетрезвая улыбка ничего не могла испортить в этом совершенном ансамбле.

– Наташка, ты прямо королева ночи.

– Знаю, я тебе всегда нравилась, – кивнула девушка. – А ты – мне. Но ты скотина, потому что не пришел. Испортил праздник. Они меня всю обслюнявили. Сверху донизу! Все платье…

– А ты бы его сняла, прежде чем танцевать, – предложил Котов.

– Сняла? – Девушка задумалась. – Тьфу, дурак! Издеваешься над бедной нетрезвой женщиной.

– Как можно!

Дверь бильярдной открылась, и к лестнице вышел какой-то пьяный молодой человек.

– О! – обрадовалась девушка, тыча пальцем. – И этот тоже!

– Да? – Котов обернулся.

– М-м-м… – сообщил молодой человек, отрицательно мотая головой.

– Желаю вам счастливого полета, – сказал Котов.

– М-м-м!.. – кивнул тот и поспешно удалился в сторону туалета.

– А что он? – спросил Котов у девушки.

– Что – он?

– Ну, ты сказала – и этот тоже.

– Ай, да все они козлы! У папика одни козлы в подчиненных.

– И я? – притворно расстроился Котов.

– Не-ет, Котик, ну что ты. Ты не козел. Ты – котик. Ну, пошли!

– Наташ, я ведь по делу. Подожди немного, а?

– Это ты подожди. Не дергай папика, он устал. В кабинете спрятался и виски пьет. Как лекарство, говорит. Дай ему продохнуть хоть полчасика. А мы с тобой пока… – она уставилась на Котова жадными блестящими глазами. – Потанцуем!

Котов опять ссутулился и бросил настороженный взгляд на дверь столовой. Там уже притомились распевать и теперь, похоже, выкаблучивали. Музыка сквозь грохот разудалой пляски едва прослушивалась.

В этот момент Котова поцеловали. Губы у Наташи были мягкие, влажные, от нее одуряюще пахло шампанским. И водкой тоже немножко пахло. Котов сомлел и временно утратил чувство реальности. Крепко обнял девушку и буквально впился в нее.

– Только потанцуем, – сказал он примерно через полминуты.

– У меня потанцуем! – воскликнула девушка и почти волоком потащила Котова по лестнице наверх.

Напротив генеральского кабинета Котов попытался затормозить, но его бесцеремонно толкнули вперед.

– Здоровая ты стала… – заметил Котов.

– У влюбленной женщины скрытые резервы включаются, – сообщили ему. – Что ты вообще знаешь о женщинах, Котик?

– Наташ, а, Наташ…

– Ты их вообще любишь, женщин?

– Не очень. Я плохо умею их готовить, – признался Котов.

– Ха! Рассмешил! Какой ты милый, Котик!

– Угу, – согласился Котов безрадостно.

Его впихнули в незнакомую полутемную комнату, освещавшуюся через распахнутую настежь балконную дверь. Котов машинально отметил, что луна все еще очень яркая, но на самом деле уже никакая. Ерундовая луна – для тех, кто понимает. Кончился цикл. Почти месяц более или менее нормальной жизни впереди. Не очень спокойной, конечно, но хотя бы не смертельно опасной.

Не смертельно опасной – всем. Его городу. А может, и всей стране.

Если, конечно, не принимать в расчет чудовище, разъезжающее на длинном черном «БМВ» с московскими номерами. И черт еще знает, сколько таких чудовищ. Котов тихонько вздохнул.

Наташа протянула руку и достала откуда-то из темноты бутылку.

– Выпей, милый, – сказала она тихонько.

Котов покорно глотнул. Это было виски, на вкус – очень дорогое, Котов ничего подобного раньше не пробовал.

Они снова поцеловались, и Котову стало как-то легче. Свободнее. Он глотнул еще, на этот раз от души. «И мне», – попросила девушка. Выпила и поцеловала его. Прошло минут пять. Котов сбросил пиджак и распустил галстук. Расстегнул Наташе «молнию» на платье.

– Погоди, сейчас я тебе на самом деле станцую, – сказала она.

Девушка подошла к балкону и встала в дверном проеме, под серебристо-белым сиянием. Котов подумал, что в полнолуние это выглядело бы гораздо эффектнее, но тогда он просто не мог оказаться здесь.

Наташа, пританцовывая и извиваясь, медленно стягивала платье через голову. У нее оказались удивительно красивые бедра, просто замечательные, и их с каждой секундой перед глазами Котова становилось все больше.

Котов поглядел на бутылку у себя в руке, потом на раздевающуюся девушку, сделал еще глоток, поставил бутылку на пол и пробормотал под нос: «А-а, да пошло оно все!.. Пое… ать!»

Платье куда-то улетело. Девушка мурлыкала: «Котик, иди ко мне, Котик…» Она стояла к нему спиной, упираясь руками в дверной косяк. Чуть прогнувшись, слегка раздвинув стройные мускулистые ноги и приподняв навстречу мужчине прекрасные юные ягодицы.

Котов охватил взглядом открывшееся ему великолепие и решительно шагнул вперед.

Еще через секунду, не менее решительно, – назад.

Он не снял плечевую кобуру – это подтверждал «макаров», непонятным образом прыгнувший в руку. Будто по собственной инициативе.

«Котик, а, Котик…» – ворковала Наташа. Она, наверное, думала, что Котов все никак не может налюбоваться ею. Или штаны расстегивает.

Котов в это время уже нащупал лопатками дверь. Глазами он пожирал скульптурно вылепленную попку девушки.

В коридоре стоял генерал, бледный и напряженный. Котов прикрыл дверь, повернулся и толкнул его.

– Ой, – в который раз за вечер сказал Котов.

– Она в порядке? – быстро спросил генерал.

Котов утвердительно махнул рукой, увидел в ней пистолет и принялся запихивать его в кобуру. Пистолет упирался.

– Пойдем ко мне, – сказал генерал.

За дверью Наташа длинно и умело выматерилась.

* * *

В кабинете генерал протянул Котову бутылку. Котов хлебнул, утерся и, не спрашивая разрешения, упал в глубокое кресло.

– Хорошо, что ты сегодня без топора, – сказал генерал сухо.

– Зачем вы так? – выдавил Котов. – Не надо. Она же мне как родная.

– Вы… бать ты ее тоже как родную хотел?

– Ой, не знаю я, не знаю… Простите.

Генерал уселся на кушетку и, по примеру Котова, выпил прямо из горлышка.

– А что, – сказал он. – Я не против. Для хорошего человека не жалко. Гондон только надень. И целуйся осторожно.

Котов закрыл лицо руками и принялся раскачиваться в кресле вперед-назад.

– Как ты догадался?

– Это просто ужас какой-то… Ну за что мне такое, за что?!

– Хватит ныть, капитан. Отвечай.

– Мы… Мы с Зыковым засекли похожую в этом цикле. Видели со спины, – почти не соврал Котов. – Но сейчас в лунном свете я узнал ее. Она красивая, ее нельзя не узнать.

– Повезло девчонке, что ты ее не накрыл, – генерал тяжело вздохнул и снова приложился к бутылке. – Повезло, да. С красотой, правда, не повезло.

– Давно?.. – только и спросил Котов.

– Ты не поверишь. Четвертый год.

– Не… Не может быть!

– Может, если постараться. Но все старания без толку оказались. Заметил, как она разговаривает? Она же полная дура. Идиотка, – генерал бросал слова куда-то мимо Котова, в стену, но от этого они еще больнее ударяли.

– Как-то внимания не обратил…

– Ты часто с ней виделся, но мало говорил. Вы больше глазки один другому строили.

– Да ну…

– Ладно, оставь. Ты ей всегда нравился. Правильно, я считаю. Ты мужик. Она мужика за версту чует.

– И что же теперь? – спросил Котов тоскливо. – Что-то ведь можно придумать?

– Поздно уже думать. Вешаться пора. Ее нужно было сразу отправлять в Москву или Питер. Но я тогда не знал, как это делается. Теперь знаю – а толку? Вырастить из нее сверхчеловека уже не получится, в человека обратно переломаться она не может. А обычным уличным кровососом… – Генерал то ли вздохнул, то ли всхлипнул. – Два-три раза в год я ее выпускаю. Это поможет ей протянуть еще несколько лет в более-менее нормальном состоянии. А что дальше будет, мне и думать страшно, веришь – нет, Котов?

– Уж я-то верю, – кивнул Котов. – Но как вам удалось так долго?..

– На транквилизаторах. Дня за два до начала каждого цикла ко мне переселяется доктор и начинает глушить бедную.

– Смелый доктор, – заметил Котов.

– Твой психиатр.

– А-а… – Услышав это, Котов в один миг столько всего узнал и понял разом, что временно утратил способность изъясняться.

– Не из болтливых мужик, да? Все мы тут одной кровью повязаны, дорогой товарищ. И не болтаем. Нельзя.

– Уфф… Я еще выпью?

– Выпей, конечно. Хоть весь бар выпей. Мне как-то уже насрать.

Котов хлебнул изо всех сил, чтобы оглушило.

– А что Марья Михайловна? – спросил он, утираясь.

– А что она? Она мать. Это ее дочь. Тут все просто. Сложности начнутся, когда ты девке серебра вкатишь.

– Не надо… – попросил Котов.

– Знаешь, ты ее действительно трахни, – сказал генерал. – Не пропадать же добру. Тем более тебе не впервой.

– Разрешите идти? – спросил Котов казенным голосом.

– Ах, оно на меня обиделось! – всплеснул руками генерал. – Доложи и топай.

Котов докладывать не собирался. Он сидел, глядя в пол, и скрипел зубами от тоски и безысходности. Генерал встал, подошел к окну, уткнулся лбом в стекло.

– Извини меня, пожалуйста, – сказал он негромко. – Черт, даже плакать уже не получается. Кончились слезы, наверное. И сострадание, похоже, кончилось. Сил нет жалеть ни себя, ни других. Одна злоба осталась. Хочется делать больно. Вот и делаю всем, кто подвернется. Извини, ладно? Так что там у вас?

– У Зыкова вывих тяжелый, с растяжением. К следующему циклу работать сможет, но не в полную силу.

– Зыков не проблема. Пусть себе лечится. «Мастер» – вот проблема.

– Это все-таки был «мастер»?

– Не «был».

– Они… Москвичи его упустили?!

– Хорошее слово – «москвичи»! – генерал коротко хохотнул. – Все они кровососы. Империю досуха выдоили, теперь из России последние соки выжимают. Москвичи… Упустили. Он стену проломил и на завод убежал. Говорят, пока бежал, аж дымился. На заводе они его потеряли. Залез, наверное, в канализацию, а по ней куда угодно выползти можно. Вы тоже молодцы. С «мастера» надо было начинать.

– Он дышал еще. Я сразу понял – клиент серьезный, не простой вожак – и ждал, пока его придавит.

– Придавит… А то, что он проснется, когда ты давить начнешь – группу его кровную давить, – тебе в голову не приходило? Они же все ему… как родные, бля. Как родные.

– Я никогда раньше не видел «мастера», – сказал Котов просто.

– Он хоть на что похож-то? Словесный портрет сможешь?

– Да ну… Там лица нет. Вот если собачью морду ободрать… Типа ротвейлера…

– Все на борьбу с бродячими собаками… – вздохнул генерал. – Как надоело врать-то, го-ос-по-ди… Своих же людей обманываем, которых защищать клялись. Тьфу! Собаки, бля. И волки. Позорные. Слышал, опять под Филином волк бабу загрыз? Местные облаву готовят. И не помешаешь никак. А хор-рошенького волка они бы там словили, если б на день раньше занялись! Килограмм на девяносто. Сорок третьего размера сапогами вокруг трупа натоптано. Одна радость, у тамошних мужиков давно мозги самогоном заплыли. Да и покусы типично волчьи… Ох, надоело врать.

– А может… того? – осторожно спросил Котов.

– Чего того?

– Ну, рассказать. Людям. Сначала нескольким, понадежнее отобрать. А там, глядишь…

– А там, глядишь, московская психушка, – сказал генерал, придвигая к себе бутылку. – А потом убьют тихонечко.

– Тогда сразу всему городу. Раскрыть всю эту липовую статистику по волкам и собакам. Про бомжей тоже. Город поднять, чтобы Москва уже не смогла замять это дело.

– Не поднять, а взбунтовать.

– А вы этот бунт возглавьте.

– Эх, Котов… – Генерал выпил. Закурил. – Эх, Котов. Простая душа. Храброе сердце. Ладно, сделаем вид, что я твоих противозаконных речей не слышал. Давай побеседуем без протокола, по-мужски. Ты хотя бы разок думал, как глубоко эта зараза въелась? Ты можешь представить, кого именно я просил, чтобы сюда ликвидаторов прислали?

– Не представляю, и не хочу. Да хоть министра нашего. Что они сделают, когда целый город поднимется?

– Химкомбинат взорвут. Город как поднимется, так и ляжет. Простой выход, да? Самим же проблем меньше. Их этот «мастер» отмороженный давно беспокоит. Статистику, видишь ли, портит.

Котов задумался.

– Не сомневайся, взорвут, – пообещал генерал. – Были уже пре-це-ден-ты. Думаешь, на Чернобыльской атомной станции технику безопасности из спортивного интереса нарушили? Типа посмотреть, е… анет или нет? Эта Припять… Что надо была Припять. Вообще тот регион. Там они слишком активно промышляли.

– Не верю, – отмахнулся Котов.

– Это правильно. Чем меньше веришь, тем здоровее психика.

– Вам к гостям не пора?

– Им без меня веселее. Ну давай спрашивай!

– Что спрашивать?

– За каким хреном я ликвидаторов вызвал.

– Вызвали, значит, надо было. – Котов опустил глаза.

– Это точно. Я ее когда отпускаю, за ней ходит один… человечек. Смотрит, чтобы в неприятности не вляпалась. Он и засек «мастера».

– Хороший, наверное, человечек… – предположил Котов ревниво.

– Нормальный, – заверил генерал.

– Случаем не тот, который нас на вампирские лежки наводит?..

– Хм-м-м… Так вот, он сказал, что вожак стаи, к которой она прибилась, судя по всему, не просто упырь, а «мастер». Ее «мастер». И точно – она утром не пришла, загуляла всерьез. Извини, капитан, не мог я не вмешаться. Слишком большие проценты по этому долгу накапали.

Котов молча сделал жест – все понимаю, без обид – и потянулся к бутылке.

– Я же тогда весь город перетряхнул и наизнанку вывернул, – произнес генерал очень тихо. – Красивая была операция, хоть медаль себе давай. Помнишь? Очистимся от нежелательного элемента, и все такое прочее… А это я искал насильника.

Котов поперхнулся выпивкой.

– …думал, сначала в камеру к пидарасам его, а потом застрелю при попытке к бегству. Ага. Застрелил.

Котов с трудом сглотнул и отставил бутылку подальше.

– Они говорят, сейчас у него уже не стоит. – Генерал откинулся на спинку дивана и смотрел в потолок. – Сейчас он вообще ничто и никто, просто такой… Робот-убийца. Не личность. Но тогда у него стоял, и еще как. И любил он это дело.

– Он ее… – Котов заметил, что генерал не называет дочь по имени, и тоже не стал. – Он ее…

– Да. Обычное дело. С твоей ведь что-то похожее в Москве случилось.

– Она мне потом сказала. Не сказала, намекнула. Ну… Перед самым концом. Перед тем, как убить меня решила.

– Ненавижу москвичей!!!

– Что такое? – прошептал Котов.

– Они принесли мне извинения, представляешь? Извинились за то, что развели срач на моей территории. Они этого урода сюда прислали ночным смотрящим. Узнали, что здесь кто-то промышляет по мелочи, и отправили своего, чтобы навел порядок. А он свободу почуял и сам начал бедокурить. От вседозволенности крыша поехала. Оказывается, они тоже с ума сходят, если за собой не следят. У них все на перекрестном контроле построено. Система, бля. Структура. В Москве они тихие, друг дружке разгуляться не дают. А у нас – тьфу! Один упырь приехал чистить город и сам его засрал! А я думал, почему люди пропадают.

– То есть… Вы раньше не знали? Ну, до.

– До… нее? Нет. Я – не знал. А некоторые из соседей, например, знали. У нас место относительно тихое, спокойное, а допустим, южнее – путь сезонной миграции бомжей. Представляешь, какая отличная кормушка для кровососов? На северо-запад – большие города, где им и прятаться легче, и выедать население втихаря тоже проще. Вот там уже целые ликвидационные бригады трудятся на постоянной основе. В тесном, блин, контакте с нашими… Такие дела, капитан. Знаешь, просьба у меня к тебе будет.

– Слушаю. – Котов сел прямее.

– Как ты должен теперь понимать, за тобой должок небольшой перед ней… – Генерал забрал у Котова бутылку и коротко приложился к горлышку.

– Еще какой должок! – подтвердил Котов, вкладывая в эти слова куда больше смысла, чем мог бы предположить генерал.

– Не случись с ней этого, не окажись я в курсе…

– …вам бы и в голову не пришло выслушать меня, когда я сам влип, – за генерала закончил Котов.

– Естественно. Но я уже знал о вампирах в городе. Знал из-за нее. И был готов услышать от тебя правду. Спасибо, что не удрал тогда, капитан. Спасибо еще раз.

– Пожалуйста, – сказал Котов просто.

– Так вот, капитан. Вдруг случится, что однажды вы с ней столкнетесь ночью вплотную. Да не вдруг, случится наверняка… Рано или поздно тут начнется п… дец! – неожиданно рявкнул генерал. – В общем, если сможешь – не убивай ее. А?

Котов одну руку прижал к сердцу, а другой обозначил какой-то многозначительный жест.

– Я подчеркиваю – если сможешь.

Котов в ответ вздохнул.

– Пусть это будет кто-нибудь другой, – сказал генерал тоскливо. – Совсем другой. Не наш. Чужой.

– Их нужно херачить всем миром, – не очень-то к месту сообщил Котов. – Поднимать народ и бить.

Теперь вздохнул генерал.

– Или найти противоядие. Вакцину.

– На, – генерал протянул Котову бутылку, в которой едва-едва плескалось на самом донышке. – Хлопни… Вакцины. Думаешь, я не хочу устроить им последний день Помпеи? Я – и не хочу?! Но ты сам видел этих… Москвичей. Скажи мне – как? Забудь о том, что они повсюду и буквально все на свете контролируют. Представь, как бы ты справился с одним-единственным таким. Ну?

– Должен быть способ, – твердо сказал Котов и выпил.

* * *

…Котов на ней жениться хотел. Молодая, привлекательная, энергичная. Работала в представительстве крупной торговой сети. Каждый месяц уезжала в Москву на несколько дней. Котову это нравилось. Он и сам бы не отказался выбираться почаще в мир. Нужно видеть, чем живут люди там, за границей маленького городка. Иначе не чувствуешь перспективы. Не понимаешь, какой смысл двигаться вперед, развиваться – ведь у тебя все есть, и ничего уже не надо. Котов свой город искренне любил, но знал за ним гадкое свойство размягчать мозги и доводить до освинения. «Вследствие духовного кризиса и отсутствия мотиваций». Эту роскошную фразу Котов подслушал из телевизора – так объяснял свое нежелание участвовать в Олимпиаде какой-то заграничный «летающий лыжник». Котов долго прикидывал, что же это за кризис может быть у человека, добровольно прыгающего с трамплина, и ответа не нашел. Но само выражение запало ему в память. Его даже коллеги некоторое время дразнили Духовным Кризисом. Надо сказать, молодой Котов, с его внешностью чахоточного провинциального аристократа, на ходячий духовный кризис весьма смахивал. Пока рот не раскрывал. Или не брал в руки пистолет. Язык у Котова от рождения был подвешен что надо, да и стрелял опер будь здоров. Языком он неплохо убалтывал начальство, а стрельбой заработал почетную грамоту за подписью знаменитого полковника Попова.

Впрочем, с той же легкостью Котов дотрепался до строгого выговора с занесением. А метким выстрелом едва не ухлопал сержанта Зыкова, не вовремя высунувшегося. Правда, строгача потом сняли, а Зыкову всего лишь отстрелило погон, разорвало портупею и чуть оцарапало плечо. Зыков пообещал затаить на Котова злобу и разобраться с ним, когда тот уволится из органов. Котов обозвал Зыкова тормозящим робокопом и заржавевшим терминатором.

В общем, Котова все любили.

А он почти любил свою Ленку. То есть любил ее очень, но не мог себе признаться в этом. Хотел быть с ней рядом как можно чаще и больше, ее хотел постоянно, без нее впадал в глухую тоску и становился раздражителен. Однако у самого Котова, в его умной и быстро соображающей голове, эти частички мозаики отчего-то не складывались в простое слово «любовь». Может, работа влияла. В милиции не было принято распространяться о чувствах и говорить о женщине в возвышенных тонах. Трудовая жизнь мента к этому не располагала. Начальник отдела, где Котов служил, жену и дочь называл ласково – «мои бляди». Менты, если их послушать, не любили, они трахали. И вот про трах болтали часто, помногу, с картинками.

Еще они очень хотели быть хорошими ментами. Но временами уходили в запои, не упускали шанса настричь капусты, иногда брали натурой (и жестоко мстили, если потом случалось лечиться), старательно избегали лишней работы. И втайне ужасно боялись, что им когда-нибудь за такое поведение чего-нибудь будет. Страх этот (совершенно беспочвенный, ведь никому ни разу не было ничего) раздражал ментов неимоверно, но избавиться от него они не могли. Во всей городской ментовке водилось, наверное, от силы особей десять, свободных от подобного страха. Но то были товарищи конченые, даже тени особой не бросающие на органы, потому что их уже ни свои, ни чужие не считали за ментов.

Котову этот страх – в его конкретном случае так, страшок мелкий – был отлично знаком. И опять-таки, чего-то в жизни Котова не хватало, чтобы обозначить возникающее иногда сосущее ощущение под ложечкой термином «стыдно».

А вообще городская милиция работала хорошо. Ну, то есть нормально. Как всё в городе, да и в стране, наверное.

Когда живешь без любви и стыда, по-другому и не получится.

Видимо, у них свойство такое, у любви и стыда. Они могут в тебе жить, но пока сам для себя не продекларируешь их, не проговоришь эти слова, не признаешься, что известны тебе эти чувства, – механизм не включится. Они не будут отравлять тебе существование – о, как мешают жить любовь и стыд! – но пока они не проснутся, ты всего лишь полуфабрикат человека.

У Котова – однажды проснулись все-таки. Правда, при столь печальных обстоятельствах, что и врагу не пожелаешь.

* * *

… Лена из очередной поездки в Москву вернулась хворая. Котов ждал ее, а она больным голосом по телефону умоляла его не приходить. Говорила, она сейчас некрасивая и может заразить его гриппом. Бывает такой дурацкий грипп – летний. Хуже не придумаешь. Котов в трубку искренне ныл, а сам уже смирился с мыслью, что придется обождать несколько дней, у него как раз квартальная проверка накатила – вздохнуть было некогда.

И вышло, что встретились они вообще через неделю. И у Котова сложилось впечатление, что ему не особенно рады. Осунувшаяся, бледная, вся какая-то словно выжатая и скомканная, Лена будто не ерундовую инфекцию перенесла, а серьезную болезнь. Вялая, заторможенная, не реагирующая на шутки и теряющая нить разговора, она сначала просто напугала Котова. Постепенно ему удалось немного расшевелить ее, но…

Она не понимала его. Едва видела. Почти не слышала. И еще – не хотела его совершенно. Между ними, столь близкими совсем недавно, теперь как стена выросла, и стену эту возвела женщина.

Котов терялся в догадках. То немногое, что приходило ему на ум – беременность, последствия тяжелого аборта, всякие там «ломки», – все это к Лене не относилось. Тем более что про первое и второе он ее сразу в лоб спросил и очень внимательно проследил за ответной реакцией, а уж наркоманов-то Котов навидался достаточно. И не только их. Наркомана, сумасшедшего и человека, опасающегося, что его сейчас за дело менты повяжут, Котов навскидку замечал даже в плотной толпе. Опыт сказывался. Нет, с Леной было что-то другое. Вообще другое.

Она взяла отпуск и дни напролет спала. А когда не спала – преимущественно ночью – тупо бродила по дому или сидела у окна, глядя в темноту. Котов забеспокоился. И еще – ему стало плохо. Как в жизни до этого не было. Он ощущал утрату, и она была вдвойне страшна, ведь переживал Котов ее медленно, постепенно. У него на глазах дорогой и любимый человек превращался во что-то, лишь внешне напоминающее человека.

Самое логичное, что мог сделать Котов, – обратиться к специалисту. Был у него доктор на примете. Однажды Котов со своим зорким глазом крупно пролетел: тормознул сумасшедшего наркомана, топающего рано утром по улице с громадным водопроводным ключом в руке. Асоциальный тип оказался психиатром, возвращавшимся домой после ночного дежурства. Так и познакомились. Кстати, профессиональное чутье все-таки не подвело Котова – психиатр уже много позже сознался ему, что полезный в хозяйстве ключ стырил у пьяного сантехника, лежавшего поперек тротуара неподалеку от больницы… Теперь открылся несчастливый повод знакомство освежить.

Котов вкратце описал симптомы, и психиатр как-то нехорошо заморгал. А потом учинил ему настоящий допрос, особенно нажимая на внезапный характер недуга и еще почему-то на факт поездки девушки в Москву. Котов понимал: столица питается душами провинциалов. Достаточно рассмотреть повнимательней телевизионные лица музыкантов, политиков и актеров, перебравшихся на московские хлеба, чтобы сделать вывод – Москва людей сжирает. Но не так же резко, в один укус…

– Может, ты придешь и осмотришь ее, а? – спросил Котов, вконец утомившись отвечать на вопросы. Оказалось, что он больше привык задавать их сам.

– Да чего там смотреть… – психиатр опустил глаза. – Значит, говоришь, родственников нет?

– Бабушка старенькая.

– Адрес знаешь?

– Ну, допустим. Погоди, погоди… Зачем тебе бабушка? Ты что, Ленку класть будешь? – Котов испытал нечто вроде облегчения, но и новый, ранее неведомый страх кольнул сердце. Близкий человек вдруг сошел с ума. Настолько, что нужна госпитализация. Это означало расставание уже насовсем. – Все-таки что с ней?

– Тяжелая депрессия, – по-прежнему не глядя на Котова, отозвался психиатр.

– Вирусная? – съязвил Котов и сам не порадовался удачной хохме. Шутить и язвить становилось с каждым днем все труднее.

Психиатр хмыкнул. Потом усмехнулся. Потом вздохнул и сказал:

– Не смешно.

Встал и принялся вышагивать туда-сюда по кабинету, заложив за спину руки.

Котов глядел на врача и чувствовал, что сам потихоньку трогается. Он подозревал – от него скрывают нечто важное. Эка невидаль! Но сейчас опер имел дело не с игрой подследственного или уловкой свидетеля, не желающего идти соучастником. Дело касалось напрямую жизненных интересов самого Котова. Он с легким ужасом понял, что почти готов взять психиатра за жабры и припомнить ему тот несчастный водопроводный ключ. Дело из ключа не сошьется, но уж нервов-то попортить человеку Котов сумеет… Естественно, такой выкрутас был не по понятиям и не лез ни в какие ворота – именно поэтому Котов и догадался, что у него от душевной боли едет крыша.

– В общем, гляди, какая ситуевина, капитан, – нарушил тягостное молчание врач. – Я, конечно, могу к ней в гости зайти – с тобой за компанию, чисто по-приятельски, в частном порядке. Но смысл? И так все ясно. Да, подруге твоей не помешает определенная помощь. Только она за этой помощью должна сама прийти.

– Ни фига себе! – изумился Котов. – Хорошая, однако, медицина. А если я, допустим, ногу сломаю, мне как – тоже самому приползать?

– Ты сравнил! Нога не голова. С тех пор, как в стране демократия, нам полномочия обрезали. Нельзя принудительно человека подвергать освидетельствованию. Сейчас без веских на то оснований ни соседи, ни милиция, ни родственники не имеют права взять сумасшедшего за жопу и притащить силком в больницу. Если, конечно, больной не опасный, не буйный там, не бегает по улице с… с…

– …водопроводным ключом, – ввернул Котов.

– С лопатой, – предложил версию психиатр. – Ну еще, допустим, проходит вариант, когда он совсем не жрет и вовсе не шевелится… В общем, нужна реальная угроза жизни и здоровью. Больного или окружающих. Во всех остальных случаях больной должен обратиться к врачу сам.

– До-о-октор… – слабым голосом позвал Котов. – Мне прямо сейчас застрелиться? Как я ее уговорю?

– Спокойно, капитан. – Психиатр уселся за стол и потянул к себе перекидной календарь. – Может, и уговоришь… Ага. Значит, если заболела она три с лишним недели тому… Ну вот, уже пора.

– Что пора?

– Погоди. Ты слушай. Значит, у нас через пять дней начнется легонькое, слабенькое полнолуние…

– Я думал, они все одинаковые, полнолуния… – удивился Котов.

Психиатр оторвался от календаря и смерил Котова хмурым взглядом.

– Молчу, молчу!

– … слабенькое полнолуние. И ты увидишь, как твоей подруге становится лучше. Если будешь наблюдать ее каждый день, то обязательно заметишь, как стронется с места этот процесс. И вот пока ей не стало уже совсем хорошо и она не забыла, что еще недавно было плохо… Тут-то и будет у тебя возможность с ней поговорить.

– И?..

– И либо ты ее убедишь, что нужно к врачу, либо нет. Будь поаккуратнее. Без грубого давления и неприятных выражений. Даже слово «лечиться» не употребляй. Расскажи о знакомом докторе, очень добром и хорошем. И, мол, доктор тебе сказал, что сейчас идет волна депрессий. Как эпидемия. Особенно часто депрессии возникают на контрасте. Съездил, например, в столицу, мать ее, потом домой вернулся, огляделся и выпал в осадок. А это всего-навсего усталость психики за много лет накопилась. Небольшой толчок – и упал человечек.

– Ага, – Котов кивнул, соображая, как он это будет Лене расписывать.

– В общем, ври поубедительней, – бросил небрежно врач и осекся.

Котов гулко сглотнул. Потом крепко зажмурился. Разжмурился. И спросил – вполне нормальным, деловым тоном:

– А на самом деле?..

Врач подумал-подумал и ляпнул:

– Да это вампиризм!

У Котова отвисла челюсть.

– Думаешь, я просто так с фазами луны сверяюсь? – вкрадчиво спросил психиатр.

– Тьфу на тебя! – заорал Котов, вскочил и пулей вылетел за дверь.

Психиатр утер пот со лба, достал сигареты и, сломав несколько спичек, закурил.

Дверь приоткрылась.

– А знаешь, мне полегчало, – сообщил Котов. – Спасибо. Ну, в общем, я сразу. В смысле, позвоню.

– Обязательно, – кивнул врач. – Обязательно.

* * *

…У Котова был свой ключ, и он вошел в дом. Ожидал найти что угодно, а нашел пустоту. Лена исчезла.

– Ты сколько дней ее не видел? – спросил по телефону психиатр.

– У нас режим усиленный, – пожаловался Котов.

– Короче, ты ее прошляпил. Наверное, она уже в норме, только… Это может быть не совсем та норма, к которой ты привык.

– Хватит пугать меня. Как думаешь, где искать?

– Да хоть в Москве. Слушай, капитан…

– Не хочу слушать! – разозлился Котов. – Чего ты мямлишь постоянно?!

– Я тебе объяснить пытаюсь. Это, конечно, очень грустно, но лучше забудь свою подругу. Ты ей больше не понадобишься. Она другой человек теперь. Уж поверь специалисту. Выкинь ее из головы.

– Я скорее тебя выкину, – пообещал Котов. – Из окна!

Он поехал на вокзал, зашел к кассирам и уговорил их поглядеть, не покупала ли гражданка такая-то билетик – просто взглянуть, по-хорошему, без лишних формальностей.

Гражданка билетик покупала и по нему убыла. В Москву.

«Ты ей больше не понадобишься, – стучало в голове. – Она другая теперь».

– В Москву? – Психиатр чуть ли не обрадовался. – Ну-у… Сочувствую. Если вернется, обязательно позвони мне.

– Она может вернуться?! – кричал в трубку Котов. – Может?!

– Капитан, я тебя умоляю, поставь на ней крест. Это больной человек, понимаешь, больной. Переродившийся. Совсем другой.

– Сам ты больной! И другой! Я тебя русским языком спрашиваю – может?!

– Да, может. Доволен?

– Пошел ты!..

Котов напился прямо на рабочем месте, днем. Если без протокола – нажрался в говно. И плакал. Сослуживцы честно пытались отправить его домой, пока начальство не засекло, но фиг у них чего вышло. Тогда они попробовали отволочь недееспособного капитана в свободную камеру, чтобы проспался. И, по закону подлости, в коридоре наткнулись на шефа.

Начальника отдела чуть столбняк не хватил, когда он увидел Котова в таком состоянии.

– До чего же эти бляди мужиков доводят! – возмутился начальник. – Нет, хоть разжалуйте меня, а баба не человек!

– Вирусная депрессия! – сообщил ему Котов, заливаясь слезами.

– Угу. И духовный кризис, – согласился начальник. – Ладно, отдыхай пока, завтра обсудим. Рассолу тебе принесу.

В изоляторе, совершенно пустом по случаю понедельника, скучал дежурный – сержант Зыков. Увидев, какое счастье ему на руках несут, слабо трепыхающееся, он инстинктивно попятился и выпалил:

– Ой, только не это!

– Открывай давай! – потребовали взмыленные опера.

– А может, не надо? А, товарищи офицеры?

– Не ссы, Котяра без пушки, – утешили Зыкова.

– Чего-то он мне и безоружный не нравится, – вздохнул Зыков, звеня ключами.

Котов поднял на сержанта налитые кровью глаза и провозгласил:

– Человек родится в говне!

Зыков придержал было дверь, но его уже вместе с ней оттерли. Сослуживцам не нравился такой Котов, и они спешили поскорее запереть его в холодной. Такой Котов их нервировал. А на самом деле – они просто не понимали этого – пугал.

– … и вся жизнь человека говно! – вещал Котов. – От памперса обосранного до гроба сраного! И все нормальные люди! Знают! Это! Но почему-то! Зачем-то! Выдумали Москву! И человек туда едет! И видит там всякую херню! И ему приходит!

– Да-да, – согласился Зыков. – Некоторым уже пришло. Мощный приход, аж завидно. Он у вас еще и обкуренный, что ли?

– …В тупую его голову! Что возможно! Жизнь не говно! А потом! Он едет домой! Выходит из поезда! И видит – говно! Одно говно! И на контрасте! Понимаете, на контрасте! Хуяк! И нету человека!

– Да в Москве тоже говно сплошное! – крикнул Зыков вслед Котову, уплывающему от него на руках коллег. – Только в обертке конфетной! Что я, не был, что ли, в этой Москве вонючей?

Котова с большим трудом занесли в камеру и сгрузили на нары.

– И нету человека! – воскликнул Котов с невероятной тоской. – А я?! А как же я?!

Сыскари, отдуваясь, вышли в коридор и полукругом обступили Зыкова, прижав к стене.

– Значит, так, сержант. Матрас, одеяло, подушку. Уложить капитана как дитя малое, нежно и ласково, понял? Если что – вызывать дежурного по отделу. Вопросы?

– Да за кого ж вы меня держите! – обиделся Зыков.

– Захочет общаться – садись рядом и ему поддакивай, ясно?

– Да за кого ж вы меня держите! – обиделся Зыков до глубины души.

– А будешь потом болтать…

– Да за кого ж… Не буду!

И правда, Зыков потом болтать не стал. Хотя мог бы. Котов возжелал общаться. Сержант, как ему и было приказано, сидел рядом, поддакивая, и наслушался такого, что средней руки литератору хватило бы минимум на три книги. Милицейский боевик, детективный роман о коррупции и слезоточивую мелодраму. Фиговые книжонки, но продавались бы они неплохо, все.

А Котов проснулся, выпил пива – про рассол начальник отдела забыл, конечно, – и пошел дальше служить.

И ничего ему за безобразное поведение не было.

А Лену он из головы выбросил. Приказал себе выбросить – и сделал это.

И все пошло как прежде.

Правда, работа у капитана Котова валилась из рук, его заедала тоска, и вообще жизнь будто потеряла смысл. Жить стало удивительно скучно.

Специалисты говорят, именно так ощущаются духовный кризис и отсутствие мотиваций. Догадайся об этом Котов, он наверняка испугался бы, начал шевелиться и вскоре переболел. Ведь «тоска» и «скука» – понятия обыденные, в тоске и скуке от рождения до смерти проколупаться можно, а вот «отсутствие мотиваций» звучит довольно угрожающе, и человек с ним мириться не захочет.

Но Котов умел только красиво трепаться, а называть вещи своими именами – нет.

Он продержался неделю и позвонил Лене. Телефон не отвечал. Котов зашел к ней на работу. Ему сообщили, что Лена уволилась – точнее, просто ушла, когда ей сказали, что такого ценного специалиста не отпустят… ну ладно, пусть уж за расчетом приходит, раз ей приспичило… извините, а вы не в курсе, у нее с головой все в порядке?.. Тогда Котов наведался к ней домой. Лены не было. В квартире нашлись признаки жизни, но едва заметные, неявные. К тому же здесь перестали убирать, мыть посуду и, судя по всему, есть. Еще было темно – шторы повсюду были плотно задернуты. Котов внимательно жилище осмотрел, разве что под кровать не заглянул, присел в гостиной, выкурил сигарету, бросил окурок на пол и растоптал его. Швырнул на стол ключи.

Вышел, захлопнул дверь и снова приказал себе забыть эту женщину.

Ох, зря он под кроватью не посмотрел.

* * *

…Прошел месяц. Котову было по-прежнему очень плохо, но он применил народное средство – ежевечерне выпивать и ежеутренне похмеляться, – и оказалось, что это помогает. Жить не выходило, зато удавалось не замечать жизни, идти мимо нее. Даже смеяться над ней. Из раздолбая и ерника Котова постепенно вылуплялся бессердечный циник. Он уже не язвил беззлобно, а отпускал обидные колкости. И работать перестал – создавал видимость, не более того. На Котова стали нехорошо поглядывать коллеги.

– Эх, угробила нашего Котяру его прошмандовка… – сказал начальник. – Нет, хоть погоны с меня снимайте, а я скажу – бабы должны ходить в парандже и давать исключительно раком!

И на вопрос, почему же только раком, ответил:

– А чтобы морд их блядских не видеть, если паранджу сдует!

Однажды Котов сидел ночью на кухне в своей крошечной однокомнатке, пил водку и вдруг понял, что на него смотрит из-за окна Лена. Смотрит и улыбается. Котов заорал дурным голосом, так, что полдома разбудил: «Ленка! Ленка!», выбежал на улицу и там сообразил: он живет на третьем этаже.

Пришлось еще соседей успокаивать, объяснять, что у него не белая горячка.

– У меня белка, – сообщил он психиатру. – Давай лечи.

– Нет у тебя белки, – сказал психиатр. – Но если и дальше будешь стараться…

– Тогда что это было? – спросил Котов. – Про вампиров не надо, второй раз не сработает.

– Это ведь случилось в полнолуние? – врач потянул к себе календарь. – Ну-ка… Да-а, как раз очень сильное полнолуние имело место, редкое…

– Застрелю, – сказал Котов.

– Сначала я выпишу тебе направление на анализ крови. Сходи, ладно? Прямо сейчас.

– Я все-таки болен… – Котов удовлетворенно кивнул.

– Совсем не похоже. Но провериться надо. А потом стреляй кого хочешь.

Кровь у него была в порядке. «Типичный для наших мест бензин с портвейном, – буркнул психиатр. – Не понимаю, как некоторые эту отраву пьют». А через пару недель Котов впервые в жизни действительно застрелил человека. Вроде при самообороне, но вообще-то – намеренно. Конечно, не с «заранее обдуманным», скорее повинуясь импульсу. Ловили отморозка Вовика Тверского, и этот урод, естественно, побежал не в ту сторону. И погоню случайно возглавил Котов. Вовик споткнулся о дыру в асфальте, вывихнул ногу, заполз на четвереньках в темную подворотню и там притих, сжимая обрез. А Котов, будто нарочно, с утра еще высчитал, от скольких эпизодов Вовика отмажут адвокаты и как несправедливо мало ублюдку придется сидеть. Вывод Котова был однозначен: жизнь – дерьмо. Поэтому, когда он сослепу наступил затаившемуся Вовику на вывихнутую ногу, потерял равновесие и упал в грязь, решение вопроса несправедливости бытия нашлось само. Вовик от боли лупанул в белый свет – точнее, в кромешную тьму – из двух стволов. Факел был знатный, Котов разглядел бритую голову противника и из неудобного для стрельбы положения «лежа в луже» запузырил Вовику пол-обоймы в лоб. Кое-что попало.

Фактически он безоружного расстрелял. Практически – хрен чего докажешь. Реально – как начальство сочтет нужным. В принципе Котов для себя лично особой проблемы не создал: за Вовика мстить никто бы не взялся, он всем ужасно надоел. В то же время Котов нарушил давний уговор ментов с бандитами о порядке разрешения спорных вопросов. Дырки в головах уговором не предусматривались. Город маленький, не Москва и не Чикаго, если пулять во всех негодяев без разбору, можно ненароком соседа грохнуть или там одноклассника, будет потом стыдно… Короче говоря, с Котова свои же могли спросить за неприличное поведение. Уволить к чертовой матери, а то и дело завести. При желании. Если тоже, как Вовик, – надоел. Другому такой подвиг сошел бы с рук без вопросов. Но Котов в последнее время слишком уж откровенно забивал на службу болт, демонстрировал странности в поведении и, что особенно дурно сказалось на его имидже, чересчур резко взял с места на этом пути. Тоже будто напоказ. Поэтому многие в управлении призадумались, не надоел ли Котов городской милиции и чего теперь ему в эдаком разрезе будет.

Только Котову было по фиг. Он надоел уже самому себе.

И когда его вызвали наверх – не в отдел кадров или дисциплинарную комиссию, а прямо к генералу, – он ухом не повел. Его не интересовал ни процесс, ни результат. Разве на генерала вблизи посмотреть? Но Котов подумал и решил, что генерал его тоже не интересует.

– Не ссы, уцелеешь, – пообещал начальник отдела. – Если папа вызывает, значит, пронесло. Он тебя пожурит отечески, и все. Генералы дрючат полковников. А капитаны, они для майоров. Так что возвращайся – я тебя дрючить буду.

– Да я и не ссу, – искренне сказал Котов.

– А зря, – предупредил начальник. – Я тебе по самые гланды впендюрю. Начинаешь ты мне надоедать, дорогой товарищ Котов. Будто ты и не Котов. Будто тебя подменили.

– В роддоме, – сказал Котов.

Разумеется, генерала Котов видел сто раз. Но поговорить по душам – ха-ха – повода не было. И уж чего Котов не ждал вовсе, так это именно разговора по душам.

Генерал предложил товарищу капитану сесть, разрешил курить, попросил секретаршу принести чаю и завел беседу, которая довольно быстро вывела Котова из пофигического транса и погрузила в состояние тревожного замешательства. Генералу, видите ли, было очень интересно, как товарищу капитану служится. Котов знал за начальниками такую манеру – беседуешь с подчиненным ласково, а в это время одним пальцем его личное дело перелистываешь. И глядишь исключительно в бумаги… Внушает. Только вот личного дела на генеральском столе не лежало. Лежала невыносимо косноязычная докладная о проверке состояния подсобного свиноводческого хозяйства – Котов вверх ногами читал бегло, как любой сыскарь, – да и та в стороне.

Котов не понимал, чего от него хотят, ждал подвоха и нервничал. Потом устал нервничать и попробовал расслабиться. Тут подвох и наступил.

– Что же ты, капитан, этого отморозка так неаккуратно?.. – спросил генерал.

– С перепугу, – Котов очень натурально вздохнул. – Он шмальнул, я в ответ… Рефлекторно.

– Рефлекторно – это я понимаю, – заверил генерал. – К сожалению, закон не всегда понимает.

Котов сделал удрученное лицо.

– Ты бы хоть патрон ему нестреляный в один ствол засунул, что ли. Не мальчик ведь.

Котов снова вздохнул, на этот раз от души.

– Ну, и?.. – Генерал смотрел на Котова, прищурившись, и ждал ответа. Котов думал, по фиг ему или не по фиг. Полчаса назад это был не вопрос для него, но сейчас разочарование в жизни немного подрассосалось. Возможно, генерал подарил капитану призрачную надежду на то, что Котов хоть кому-то может быть нужен. Или просто надоело с утра до ночи ощущать себя таким разочарованным.

– Во-первых, – сказал Котов, глядя мимо генерала, прямо в докладную о свиньях, – на выстрелы ребята быстро прибежали, а я в луже валялся и пока вылез из нее… А во-вторых… Вот не захотел я. И все.

– Почему?

– Да потому, что вор должен сидеть в тюрьме. Сколько украл, столько и должен, на все деньги. А Вовик года через три вышел бы. И не вор он был, а разбойник.

– Предположим, не через три, а минимум пять.

– Какая разница, товарищ генерал? – Котов поднял на начальство честные глаза.

– Если без протокола – никакой, – с подкупающей легкостью согласился генерал. – Хорошо, допустим, ты на подлог не захотел идти из принципа. А эти твои… ребята? Они почему не захотели тебя прикрыть?

– Извините, товарищ генерал, – произнес Котов вкрадчиво, – может, лучше у них спросить?

– Меня твое мнение интересует.

Котов потупился. Еще несколько месяцев назад он бы наврал генералу такого… Даже не с три короба, а с четыре мусорных бака.

– Думаю, я им надоел, – сказал Котов.

Все-таки ему оказалось по фиг.

Секунду-другую генерал молчал. Потом выдвинул ящик, пошарил в нем и шлепнул на стол личное дело. Котов читать не стал, чье. Уж не инспектора Лестрейда, наверное.

– И как же это ты умудрился? – спросил генерал. – Тут ничего дурного не написано. Тут написано, что ты способный парень.

– Это же бумага…

– Ты не крути.

– У меня личные проблемы… – выдавил Котов.

Это оказалось трудно выговорить. Безумно трудно. Котов и представить не мог, до какой степени.

– Ну да, ты пьешь, – сказал генерал (Котов втянул голову в плечи). – Но если сотрудник запил, это само по себе не великая беда. Вопрос в том, из-за чего сотрудник квасит. А если сотруднику еще и внезапно расхотелось служить… Вот я и спрашиваю – что стряслось, парень?

Котов все думал, как бы попонятнее ответить – или порезче, чтобы разговор быстро закончился, – когда генерал повторил вопрос. И то, каким образом он его переиначил, капитана пробрало до костей.

– ТЫ ЗНАЕШЬ – ЧТО у тебя стряслось?

– У меня с личной жизнью… – пробормотал обескураженно Котов.

– ЗНАЕШЬ – ЧТО?

Котов смотрел генералу прямо в глаза и обалдевал. Генерал то ли пытался гипнотизировать его, то ли хотел передать ему нечто безумно важное этими ударениями и акцентами. Намекнуть. Или нет?

– Я… Я точно не знаю. Товарищ генерал.

Взгляд генерала уже переменился. Котова даже сомнение взяло, а вправду ли раздалось невероятное секунду назад. Теперь генерал смотрел на капитана скорее с глубоким сожалением. Как и следовало обозревать непутевого сотрудника, внезапно расхотевшего служить.

– Ладно, – сказал генерал. И легонько вздохнул, чем вовсе Котова добил. – Ты вот что, капитан. Иди пока, служи. Хорошо служи. А когда узнаешь, в какой переплет угодил с личной жизнью… Доложишь лично мне. Не форсируй события, веди себя крайне осмотрительно. По ночам особенно. Приготовься к тому, что ночью в полнолуние может произойти нечто странное. Возможно, тебе придется защищаться. Поймешь, в чем дело, – приходи. Требуй встречи в любое время. Считай, это мое задание тебе. Теперь – свободен.

– Э-э… – Котов медленно поднялся. Он был совершенно ошарашен.

– Большего сказать пока не могу. Свободен! – повторил генерал, сгребая обратно в ящик личное дело.

Котов вышел из управления, слегка пошатываясь, и направился прямиком к ближайшему винному магазину. Ноги переступали сами по себе, глаза смотрели в никуда. Таким вот расфокусированным взглядом капитан и прочел объявление, наклеенное на водосточную трубу:

> МОГУ ОХУЕТЬ

> НЕДОРОГО

…и отрывная «борода» с телефонами.

Котов ощутил непреодолимое желание схватиться за сердце. Он тоже – мог. Более того, он это сделал только что, у генерала в кабинете. Но он же не расклеивал объявлений, рекламируя свои недюжинные способности, и не просил оплаты, пусть небольшой!

«Вот она, белка, – подумал Котов. – Напрыгнула. Странно, так не должно быть, я же сегодня с утра похмелялся. Значит, у меня… Крутая белка!» И дико испугался. Впервые в жизни он понял, каков настоящий животный ужас, парализующий тело и волю. Страх осознания того, что ты еще не полностью сумасшедший, но уже – почти. И с минуты на минуту ё… нешься вконец.

Мир перед глазами плыл и двоился. Котов шагал сквозь него по инерции. На следующей трубе обнаружилось аналогичное объявление. Висело оно повыше, наклеенное не поверх гофра, а на гладкую часть трубы. «Помогу похудеть», – прочел Котов.

Просто на гофре некоторые буквы замялись.

Котов хохотал так, что его забрали в милицию.

Бабушка-пенсионерка, торчавшая из окошка неподалеку, позвонила в участок и стукнула. Мол, посреди улицы бьется в приступе белой горячки какой-то алкоголик. Патрульный экипаж отважно настиг Котова неподалеку от места происшествия. И, несмотря на предъявленный документ и даже личное знакомство старшего экипажа с товарищем капитаном, предложил ему проехать. Потому что товарищ капитан по-прежнему время от времени принимался ржать.

Котов проехал, чего там. Ему наконец-то было весело.

* * *

…А потом Лена пришла. Котов засиделся на службе допоздна и возвращался домой практически ночью. Во дворе кто-то поджидал его, стоя в тени. Котов сам не понял, с чего он взял, что это именно по его душу. Но рука уже нырнула в карман за выкидухой, а губы сложились в кривую ухмылку и собирались произнести угрожающее: «Н-ну?».

И тут Лена шагнула на свет, под полную луну.

– Здравствуй, Женя, – сказала она. – А я к тебе.

Котову будто мешок на плечи уронили, он ссутулился и перекосился на один бок.

– Ты простишь меня, Женька? – Лена подошла ближе, совсем вплотную, и Котов ссутулился еще. – Так было надо. Но видишь, я вернулась.

– Что… – Котов подавился словами, казалось, он сейчас заплачет. – Ты… Ты с собой что-то сделала.

– Нравится? – Лена глядела на него снизу вверх и улыбалась.

Котов молча кивнул. Он в жизни не видел такой красивой женщины. И красота ее была не только внешней, красотой тела. Та, прежняя Лена, которую Котов знал до ее загадочной метаморфозы, несла в себе огромный запас энергии, но на выходе чего-то не хватало. Самую чуточку. То ли лоска, то ли блеска. Лена никогда не выглядела зажатой или скованной, нет. Просто казалось, что эта яркая девушка немного стесняется того, какая она. Самую чуточку.

Теперь же Лена словно полностью раскрепостилась. Почувствовала силу и дала ей выход. Котов смотрел девушке в глаза и не находил ни отголоска того, что так легко считывал в глазах других людей и самой Лены когда-то.

Она не видела перед собой никаких проблем. Ни сейчас, ни в обозримом будущем. И не знала никаких страхов.

Даже у Котова – человека, шагающего по жизни с пистолетом за пазухой и серьезным документом в кармане, – проблем и страхов было завались. А у нее – нет.

И вот, свободная и красивая, омытая лунным светом, она приподнялась на цыпочки и легонько-легонько, почти неощутимо, поцеловала его. Словно на пробу: не оттолкнет ли.

Котов обнял ее, прижал к себе, уткнулся носом в мягкие светлые волосы. Почувствовал – заплакать готов от счастья. И все простить. Но что? Прощать было нечего.

Словно яркая бабочка вдруг закуклилась, а потом вышла из куколки вовсе ослепительной. И о каком тут прощении может идти речь?

– Я вернулась, – повторила Лена. – За тобой.

Котов не расслышал. Он был занят тем, что приходил в себя. Возвращался к прежнему Котову, несколькомесячной давности. Тому, которого она любила.

– Ты как? – спросила Лена.

– Да нормально. Ничего. – Котов чуть отодвинул ее от себя, чтобы получше рассмотреть. Потом снова обнял. – Спасибо.

– За что…

– Ну… Пришла.

Она и пахла теперь совсем по-другому. Не духи сменила, а вот – сама, вся. Так чувствуют люди, когда долго вместе – целый комплекс запахов воспринимают как один. Котову нравился ее новый запах. Сладковатый, немного тяжелый и при этом удивительно будоражащий.

– Ох… – Котов от избытка чувств пошатнулся. – Слушай, ну пойдем ко мне? Поговорим. Я думаю, нам о многом надо поговорить.

– А может, погуляем немножко? Гляди, какая прекрасная ночь.

Лена глубоко вдохнула ночной воздух, и Котову в том, как она это сделала, почудилось что-то хищное. Большая красивая черная кошка. Она и была вся в черном, своем любимом. Этой, новой, Лене черное особенно шло.

– Знаешь… Извини, но я здорово устал. Мне бы присесть.

Лена посмотрела на него и сказала:

– Да, я вижу. Бедный Женя, тебе было плохо без меня. Ничего, теперь все станет очень хорошо. Гораздо лучше, чем раньше. Поверь.

– Верю, – согласился Котов. Ему уже стало лучше.

В подъезде Лена подтолкнула его, чтобы шел вперед. Котов удивленно оглянулся – она раньше так никогда не делала – и чуть не споткнулся от изумления.

В свете тусклой лампочки он увидел еще одну – другую Лену. По-прежнему красивую, но странно, неестественно бледную. И кожа ее на вид казалась шершавой, как наждак.

– Чего уставился? – резко спросила она. – Это пройдет. Забыл, я болела?

Котов протянул руку и осторожно коснулся ее щеки. Да нет, совершенно гладкая кожа.

– Говорю, пройдет. Ну, шевелись же!

– Бедная моя девочка… – вздохнул Котов.

– Ничего. Я ни о чем не жалею, – сказала она. – И ты не пожалеешь, честное слово.

В прихожей Котов потянулся было к выключателю, но Лена остановила его.

– Оставь, ладно? Сам видел, я немножко не в форме. Пока.

– Темно, – извиняющимся тоном сказал Котов.

– Смотри, как луна в окна светит.

– Да. Красивая луна. Яркая. Ладно. Если ты хочешь так…

– Я хочу так.

Котов на ощупь помог ей снять куртку. Луна и вправду давала вполне достаточно света. Лена прошла в комнату, и Котов отметил, как грациозно она шагает. Даже походка у нее изменилась.

– Иди ко мне… – позвала она.

Котов пристроил на вешалку пиджак, заглянул в комнату и порадовался, что не нужно включать свет, – вспомнил, как давно не убирал свое жилище. А окно уже было распахнуто настежь, и в лунном серебряном луче стояла она, женщина его мечты.

– Ленка, ведь я люблю тебя! – вырвалось у Котова.

– А я знаю. И я тебя люблю.

Этот поцелуй оказался совсем не похож на тот, во дворе. И следующий тоже. И послеследующий…

– Лен, погоди… Ну секундочку, – пробормотал Котов. – Я так не могу. Ты не поверишь, но я три дня не мылся.

– Почему же, я чувствую, – она в темноте рассмеялась чудесным колокольчатым смехом.

– Сбегаю душ приму по-быстрому, ладно? Вроде бы горячую воду дали. Я мигом.

– Ну, если тебе хочется…

– Мне просто надо! – Котов не без труда оторвался от девушки и вышел в коридор.

– Тебе понравится то, что ты увидишь, когда вернешься!

Котов услышал, как с кровати потянули одеяло.

– Верю! – крикнул он.

Горячую воду и правда дали. Котов сбросил мятую рубашку и увидел на плече смазанное бурое пятно. Как по засохшей крови проехался – мелькнуло в голове.

А сам Котов только что мелькнул в зеркале. Боковым зрением себя заметил, и теперь, глядя на испачканный рукав, вспомнил – он не узнал этого человека.

Котов резко обернулся к зеркалу. Увидел странно расслабленное бессмысленное лицо. Тряхнул головой. Крепко зажмурился, открыл глаза и лишь тогда отражение признал. «Некто Котов. Шальной. Будто с перепоя. Ну, так и пил же я! Нет… Тут другое».

До него вдруг дошло, что весь отрезок времени с момента, когда Лена шагнула к нему из темноты, он прожил, словно завороженный. Котов всегда о чем-то думал. Постоянно. Ни на секунду не расслаблял голову. Иногда с женщиной в постели обнаруживал, что решает какую-то задачку, всплывшую по работе, или просто вспоминает прожитый день. А тут… Лена принесла с собой множество загадок, и ни над одной из них Котов даже не пробовал задуматься. Лишь в подъезде случился мгновенный прорыв сознания, но мгновенно же и потух.

Она что-то делала с ним. И еще что-то хотела сделать.

Ага, трахнуть.

Стало очень неуютно. Мысль о том, что над его разумом учинили противоестественное насилие, отрезвила Котова и напугала. Он уже совершенно не хотел с Леной спать и вообще предпочел бы ее внимательно разглядеть при свете дня. Котов умел закрываться от «цыганского гипноза», знал кое-что про НЛП и был уверен – на него воздействовали иначе.

Люди так не делают. Не умеют.

«Ой, мама… Спокойно. Без спешки и паники».

Котов поднес рубашку к носу, понюхал, лизнул. Возможно, кровь. Откуда? Кажется, в прихожей он плечом задел ее куртку. Ее куртку…

Он вышел, сдернул с вешалки куртку и свой пиджак.

– М-м-м? – донеслось из комнаты.

– Одну фигню забыл, – небрежно бросил Котов. – Дали воду, праздник-то какой… Я сейчас, милая.

Куртка пахла кровью. И из комнаты тоже ею чуть-чуть тянуло. Хотя, возможно, это была уже обонятельная галлюцинация. На нервной почве.

Точно, кровь. Один рукав пиджака испачкан – это когда он Лену обнимал. А у куртки плечо заляпано. Довольно свежая, едва схватилась. Та-ак, вот тут она наспех застирала. Наверное, прямо у уличной колонки. А тут не заметила. Много было крови. Очень.

Котов опять глянул на себя в зеркало и нервно кивнул отражению. Испуганный, обескураженный, злой Котов его сейчас устраивал.

Все лучше, чем зомбированный.

Потому что зомбируют только покойников.

Главное – не вникать в подробности. Не анализировать глубоко. Самые крупные детали сложить, чтобы вырисовалась общая картина. А мелочи потом. В мелочах самый ужас-то и есть. А ужасаться нельзя. После можно будет, сейчас – ни в коем случае. Это как на воде: ну, далековато заплыл, бывает, нужно плыть обратно. А если станешь прикидывать, хватит ли сил добраться до берега, – точно задергаешься, начнешь паниковать, и тебе конец.

«Господи, за что мне это испытание, за что?!»

Нормальный мент, увидев кровь на одежде любимой, первым делом бросился бы заметать следы. Выручать человека. Но Котов, видимо, окончательно сбрендил. Глядел на свое отражение и думал: единственный человек, которого сейчас надо выручать, – он сам.

Две фразы крутились в голове. «Приготовься к тому, что ночью в полнолуние может произойти нечто странное. Возможно, тебе придется защищаться». И еще: «Ведь это случилось в полнолуние?»

«Я вернулась за тобой», – сказала Лена.

– Не-ет… – прошептал Котов. – Не-ет…

Куртку и пиджак он небрежно бросил на пол.

Под ванной лежал топор. Нормальный среднеразмерный топор, хочешь – дрова руби, хочешь – за женой по дому бегай. Соседка попросила у мужа конфисковать временно. Муж топор отдал легко, со словами: «Это ты, Женька, хорошо придумал, зарублю ведь блядину – и что, из-за нее, сучары бацилльной, снова зону топтать?!» – и табуреткой супругу, табуреткой…

Котов достал топор, взвесил в руке, еще раз посмотрел в зеркало и отражению сказал:

– Мы сначала поговорим, ты понял? Первичный допрос. А там по обстановке.

Закрыл краны и пошел допрашивать.

Из комнаты совершенно точно подпахивало кровью. Едва-едва, но это была именно кровь, уж он-то сего добра нанюхался на службе достаточно. Видимо, когда Лена гипнотизировала Котова, запах до него доходил искаженным и превращался в тот самый тяжелый, сладкий и волнующий аромат. В голове уже превращался.

«Не глядеть, – приказал себе Котов. – Сначала включить свет, и тогда попробовать осторожно, краешком глаза».

Глядеть так и подмывало. Котов представил себе, как она лежит там, в постели, и ждет его… Уфф. И ведь никогда уже такого не увидишь. А стоит вообразить эту картину во всех подробностях – сразу возникает подозрение, что потом нормальной бабы не захочется, покажется вяло и пресно.

Жуть какая-то. Приблизился на пару метров и уже попал под влияние. Котов встряхнул головой. Нет, они будут разговаривать. Сначала Лена объяснит, что с ней творится и что она вытворяет с ним. А там видно будет.

Но вот интересно, каково же это на самом деле, если достаточно лишь подумать – и то все внутри переворачивается?

– Не судьба! – сказал Котов, тяжело вздохнул и хлопнул ладонью по выключателю.

### Часть третья. Ночной смотрящий

#### Глава 1

Грэй не смог защитить хозяина. Пес учуял опасность, надвигающуюся из темноты, развернулся врагу навстречу, зарычал, быстро оглянулся за разрешением атаковать и не понял, что происходит, – его хозяин медленно оседал на землю. Тогда Грэй бросился вперед, но напоролся на очень сильный и точный удар. Очнулся он в одиночестве. Пса мутило, при попытке встать он шатался и падал. Уже занимался рассвет.

Грэй попробовал взять след нападавшего, но потерял его через сотню шагов. Вернулся домой, надеясь увидеть хозяина там, однако тот в квартиру не приходил. Утром Грэя обнаружили соседи и почему-то очень испугались. Они кричали, махали руками, а потом один из них накинулся на пса, размахивая тяжелой железной палкой. Для Грэя не составило бы труда обезоружить человека, но пес настолько ужаснулся творящейся вокруг несправедливости, что утратил самообладание и трусливо бежал.

Со двора его прогнали, закидав пустыми бутылками.

Грэю повезло, если можно назвать везением то, что он выжил, оставшись без хозяина и крыши над головой. В городе, где с утра до ночи все говорят про бешеных собак, громадная овчарка с разбитой мордой, одурело носящаяся по улицам, – обречена. Но Грэй проскочил жилые кварталы и скрылся в парковой зоне. Он пришел туда, где все случилось. Покрутился на месте, потом лег и тоскливо завыл.

На этот-то вой и проломился сквозь кусты милицейский «УАЗ» – о взбесившейся овчарке поступило множество сигналов от общественности, – да только хвост мелькнул в зарослях. Грэй принял решение и начал действовать.

Тот, кто похитил хозяина Грэя, смахивал на человека внешне, но по сути им не был. Редкое существо – лишь два или три раза за всю предыдущую жизнь Грэй чуял таких издали. Они нервировали пса, тот рычал в их сторону, и хозяин недоуменно одергивал собаку. Теперь пришло время заняться поиском нелюдей предметно. И выйти на след пропавшего хозяина через них.

Распухла и болела морда, хотелось есть и пить. Грэй пару раз пробовал обратиться за помощью к людям, но от него шарахались. Одинокая собака, даже при ошейнике с табличкой, вызывала у людей страх. Это было очень странно, Грэй не понимал их реакции. Заработав несколько ссадин от палок и булыжников, пес оставил попытки наладить контакт. Сначала он кормился только на помойках, через неделю приспособился ловить мышей и другую мелкую живность, разнообразив свой рацион. Водой его снабжал ручеек в заброшенном парке, где пес коротал дни. А ночами он прочесывал город.

Нелюди были здесь точно, жили среди людей, но люди почему-то не чуяли их. Встречались нелюди и вправду редко. Иногда Грэй засекал краем сознания легкий отблеск знакомого сигнала опасности и шел на него, но каждый раз метка уплывала раньше, чем пес успевал взять точное направление.

Со временем сигналы показались ему четче – то ли Грэй научился их улавливать, то ли нелюди активизировались. Так или иначе первую свою цель он вынюхал сквозь толстую стену дома. Спрятался за мусорными баками и приготовился ждать.

На улице было довольно светло от луны, но нелюдь пользовалась чем-то большим, чем зрение, возможно, тоже нюхом. Выйдя из дома, она сразу почуяла засаду и заволновалась.

Грэй обезумел. Эта тварь боялась его. Боялась!.. Он сам не понял, что произошло дальше – бац, хлоп, и нелюдь катается по асфальту, сжимая руками глотку, из которой хлещет дурно пахнущая кровь.

Собственно, пес атаковал по всем правилам, как учили на курсах защитно-караульной службы. Бросился, перехватил руку, которую нелюдь выставила перед собой, рванул вниз и в сторону, опрокидывая противника наземь, – Грэй сильно потерял в весе, но инерция помогла, – почувствовал, как вцепились в ошейник… Тогда он выпустил руку из зубов, потянулся, достал клыками до горла твари и располосовал его.

Все оказалось так просто!

Грэй пережил еще один шок замешательства, куда более сильный, чем от нападения соседа с железякой. Он не посмотрел, что было с нелюдью дальше, – пса гнало прочь ощущение полной несообразности случившегося.

От нелюди остался гадкий привкус во рту. Грэй поспешил налакаться воды и залег в парке. Он легко победил это существо. Но то, которое встретилось им с хозяином, было намного сильнее и опаснее.

Значит, они разные?

Вторую свою нелюдь Грэй взял через месяц, опять при яркой луне. Пес успел здорово одичать, прежние задачи как-то подзабылись, и когда образ хозяина всплывал в памяти, возникало лишь одно желание – давить тварей.

Нелюдь шла по следу, она настигала одинокого мужчину, который, шатаясь во всю ширину улицы, брел куда-то на окраину. Грэй перехватил тварь красиво, та засекла его в последний момент и едва успела дернуться. На этот раз пес не убежал, а внимательно наблюдал, как смертельно раненная тварь ползет, встает на ноги и, шатаясь не хуже своей потенциальной жертвы, пытается уйти. Грэй сопровождал ее, пока та не свалилась вновь, уже насовсем. Но, даже упав, сдохла тварь далеко не сразу.

Следующую ночь Грэй прошлялся по городу безрезультатно, зато уже под самое утро выследил двоих. Пес побежал очень быстро и успел понять, что парочка устроилась на дневку в заброшенной избе. Почему-то твари любили окраины, центр города их не привлекал. Грэй переместился к жилым домам, подкрепился на помойке, встретил там ежа и решил им закусить. Было стыдно и больно. Еж ушел, а Грэй долго выталкивал языком иголки, застрявшие в нёбе.

Потом он вернулся, удостоверился, что добыча на месте, и немного поспал в кустах неподалеку. Проснувшись, запрыгнул в избу через распахнутое окно.

Дневная беспечность тварей была поразительна. Одна нелюдь лежала под продавленным топчаном, другая свернулась калачиком на печи. Эту достать не представлялось возможным, и Грэй, настороженно урча, сунулся под топчан.

Тварь начала оживать, лишь когда Грэй выволок ее на середину комнаты. До этого пес толкал ее и дергал, но нелюдь не реагировала. Теперь же она что-то жалобно забормотала и, не открывая глаз, попыталась уползти обратно. А Грэй совершил еще одно важное открытие – он не может убить нелюдь просто так. Сонная и вялая, тварь была нелепа, жалка, куда-то подевалась ее аура угрозы, и вообще то, что Грэй чуял сейчас, больше напоминало о человеке, чем об опасной дряни.

Обескураженный, Грэй покинул избу. На бывшем огороде водились мыши, и настроение улучшилось. А ближе к ночи из избы отчетливо потянуло нелюдью.

Грэй снова вошел через окно, уселся в углу и оттуда наблюдал, как твари просыпаются, все больше становясь похожими на себя истинных. Это был момент небывалого триумфа. Сразу две нелюди, едва придя в себя, обнаружили: палач ждет. Грэй сполна насладился их ужасом.

Он не предполагал, что твари могут беззвучно общаться и координировать свои действия. Когда они внезапно бросились на пса – одна схватила поперек туловища, а другая нацелилась перегрызть горло, – Грэя спасло лишь умение ловко драться лапами. И еще, он все-таки был заметно быстрее тварей. Ту, что его грызла, пес изорвал с ног до головы. Вторая испугалась, прыгнула в окно и кинулась наутек. Грэй замешкался и настиг ее уже среди многоквартирных домов с ярко светящимися окнами.

Окраинные переулки вымирали каждый вечер, это Грэй давно знал. Тут редко можно было встретить прохожего. Но в домах-то жизнь бурлила, а ближе к центру – выплескивалась на улицы. Тварь рвалась именно туда. К людям. А люди не любили собак.

Грэй задавил тварь посреди улицы, на мостовой, под жуткие крики, доносящиеся из окон, и ушел. Вслед ему бухнул запоздалый выстрел, по асфальту с визгом разлетелась дробь.

Утром сквозь парк цепью прошли вооруженные люди. Один едва не наступил на Грэя. Потом начали стрелять, далеко. Там, почти за городской чертой, жила стая бродячих псов, наверное, последняя в округе. Остальных дворняг люди уничтожили раньше. Грэй прислушивался к выстрелам и нервно прядал ушами. Люди среди бела дня убивали его сородичей, пусть неполноценных, но тоже собак. И это совсем обрушило привычную картину мира.

Но не могло ведь быть такого, чтобы людьми управляли нелюди.

Или могло?

В ту же ночь стало ясно: нелюди вертят людьми как хотят. Грэй выследил тварь, когда она подманивала добычу. Два молодых человека очень уверенно шли по улице, и вдруг их движения замедлились, обоих зашатало, потом они, нетвердо ступая, повернули в темный захламленный тупичок. Грэй как раз направлялся туда – там пряталась его цель. Нелюди тоже умели охотиться из засады.

Пес чувствовал: тварь и жертвы связаны, будто нитью, каким-то мощным сигналом. И нелюдь тянет двоих в темноту, выбирая нить. Тянет сильно, непреодолимо для людей. Это была самая опасная тварь из встретившихся Грэю, не считая той, что забрала его хозяина. Грэй засомневался, сумеет ли взять ее коротко и быстро. А люди… Непонятно, чью сторону они примут, если очнутся.

Грэй поступил по-овчарочьи: влетел в тупичок и набросился с лаем на тех двоих, отгоняя от твари. Буквально вышвырнул обратно на улицу. Люди опомнились и побежали. А Грэй развернулся к врагу клыками. Теперь ничто не мешало честной драке.

Тварь попыталась завладеть его волей, как поступала до этого с людьми. То есть Грэй так расценил внезапный холодок в груди и жжение между глаз. Рыча и скалясь, он медленно пошел на тварь, давая ей время испугаться. Обычная собачья тактика, с непременной демонстрацией угрозы перед нападением, действовала на тварей прекрасно – это Грэй уже знал. Главное, не тянуть. Та парочка, которая напала на Грэя в прошлый раз, успела собраться с духом, потому что пес дал ей несколько лишних секунд. Сейчас ничего подобного не будет.

Тварь встала в полный рост – до этого она сидела на корточках – и оказалась высокой, широкоплечей, сильной. Грэй рванул вперед.

В конце тупичка был забор выше человеческого роста. Нелюдь вспорхнула на него словно птица, вроде тех, за которыми пес безуспешно гонялся в парке. Но у птиц не было длинных ног. Грэй цапнул врага за голень и сдернул наземь.

Эта пакость оказалась неимоверно живуча. Грэй распорол ей внутреннюю сторону бедра от колена до паха, вырвал кусок мяса из брюшины, освежевал предплечье и изуродовал лицо. Но она умудрилась схватить пса за глотку, подмяла под себя и теперь давила, давила, давила… А ей на подмогу спешила с улицы вторая. Какая-то не такая, но все равно нелюдь. Мысленно Грэй заскулил от предсмертной тоски – голос подать он просто не мог – и на прощанье засветил твари лапой в глаз.

Похоже, ей это было все равно.

Ее гораздо больше волновала другая нелюдь.

Которая, подбежав, не стала останавливаться, а нанесла сильнейший удар ногой прямо твари в поганую морду.

Грэй кувырнулся, вскочил – лапы предательски разъезжались – и помотал головой. Вторая нелюдь не промахнулась, она знала, чего хотела. Вытащив из-за пазухи какую-то железку, она теперь яростно колотила ею противника, а тот беспомощно отступал, не пытаясь контратаковать.

Грэй подышал несколько секунд полной грудью, потом изловчился, просунулся вперед, схватил тварь за щиколотку и повалил.

Непрошеный спаситель встретил подмогу одобрительным возгласом, совсем человечьим. Взмахнул своей железкой и так дал распластанной твари по лбу, что у той руки-ноги взлетели на полметра вверх. Потом упали и больше не шевелились.

Они стояли, отдуваясь, – Грэй и его странный компаньон – и смотрели на бездыханную нелюдь. Потом медленно обернулись друг к другу.

– Успе-ел… – выдохнул спаситель. – Успел. Здорово, мужик!

Грэй поднял верхнюю губу. Раньше нелюди не заговаривали с ним. Даже когда он убивал их, они не кричали по-людски – только рычали и хрипели. Может, они были вообще безголосые. А этот…

– Ну, пойдем.

Спаситель отважно повернулся к Грэю спиной и направился из тупичка вон. На ходу он достал какую-то тряпку и принялся обтирать ею свое оружие.

Грэй прикидывал, не задавить ли и этого на всякий случай.

– Да пойдем же! Пойдем домой. Обедать! А?

Нет, это определенно был не враг. Но и не человек. Нечто среднее между человеком и тварью. Странное. Доброе. И оно не боялось Грэя ни капельки. Уважало его силу, да, но видело в Грэе не опасного зверя, а… Товарища?

– Плюнь на этого вожака! Ты его так уделал, он уже не встанет. Сам подохнет днем. Пойдем лучше поедим. Вкусного мяса!

Грэй тихо заскулил. Его раздирали противоречия. Он совершенно не хотел убивать загадочное существо. И отпустить не мог. Пес оглянулся на поверженную тварь. В той еще теплилась жизнь, но тут пришло знание, что добивать ее необязательно – до рассвета пусть валяется, а потом сама умрет.

Это знание Грэй каким-то образом позаимствовал у удивительного получеловека.

Тот уходил, небрежно помахивая железкой.

Припадая на все четыре лапы, стеная и кряхтя, Грэй заковылял следом…

* * *

– Ужас и моральный террор, – буркнул Лузгин, разглядывая исполосованную шрамами морду Грэя. – А глаза добрые-добрые…

– Он жутко умный, – сказал Долинский. – Жутко, понимаешь? Все прошлое лето ходил по городу и убивал вампиров. В самый разгар кампании по борьбе с собачьим бешенством. Однажды задавил упыря прямо под окнами пятиэтажки. Куча свидетелей, визг, обмороки, ай-ай-ай, человека загрызли… Генерал меня чуть не со слезами умолял – поймай эту собаку Баскервилей! Я ему говорю: да вы радуйтесь, какая чудная псина завелась, грызет не честных граждан, а кровососов – побольше бы нам таких бешеных! Вам же работы меньше, двух зайцев убьете, она и вампиров лопает, и подозрения от них отводит… Мне-то грешным делом хотелось, чтобы пес извел еще с десяток гадов. Это была бы просто красота. Только его самого чуть не убили, напоролся Грэюшка на вожака, а с вожаком в одиночку справиться, знаешь ли… Трудно. Помнишь, лапа, как мы ту сволочь отметелили? Ага, помнишь!

Грэй и вправду чуть не кивнул.

– Все помнит! – гордо сообщил Долинский. – Умница. Ой, я испугался тогда. Повезло, монтировку прихватил, будто знал, что пригодится. И слава богу, тот вожак молодой был. Едва оформился, силу осознал свою и пробовал набрать стаю. А я его пас ночами, чтобы потом ментов навести на дневную лежку. Им-то в полнолуние с вожаком связываться опасно – заморочит и убьет. Да и вообще они по вампирам сыскари, между нами говоря, посредственные. Ты не проболтайся, а то обидятся… Значит, вожак сразу двоих подманивает, а тут является Грэй и прямо из-под носа обоих кандидатов уводит! Героический пес. Ты не смотри, что он лапушка, у меня от него пара меток тоже есть, долго мы общий язык искали, ох, долго. Пока я останки его прежнего хозяина, которого вампир убил, не нашел случайно. Вот тогда страдания кончились, тогда Грэюшка погоревал-погоревал и стал мой…

Лузгин слушал, кивал и составлял в уме список вопросов. Ему не хотелось перебивать Долинского – вдруг тот прервет монолог и закроется. Кажется, этот сильный и одинокий человек очень, очень, очень давно никому не изливал душу.

Они сидели у Долинского на веранде и попивали чаек. Погода наконец-то разгулялась, пригрело, облака разошлись, и сейчас, когда день клонился к закату, вокруг стояла редкостная благодать. В пригороде было очень тихо. Здесь теперь жила аристократия: милицейские чины, остепенившиеся мафиози и состоятельные друзья-партнеры тех и других – как Долинский.

Люди, осведомленные об истинном положении дел и потому не слишком опасавшиеся ночного визита кровососов. До недавнего времени – не слишком.

– Слушай, я не совсем понял, что ты о ментах. Они и покрывают вампиров, и охотятся на них?

– Представь себе. Ладно, попробую с самого начала. Знаешь, я, наверное, единственный здесь, кто видит картину целиком. Вот будешь еще ты. Только в ночь со мной не просись. Я, конечно, смогу тебя защитить, но в следующее полнолуние каждый час на счету, не до экскурсий.

– Спасибо, мне Вовочки хватило по самое не балуйся, – соврал Лузгин. Он хотел «в ночь». Он чересчур глубоко увяз в этой истории, чтобы не разузнать все до конца.

За стеной отсыпался на толстом ватном одеяле вервольф Вовка – дергаясь, всхлипывая, жалуясь во сне. А здесь в тенечке лежал Грэй, еще одна загадочная душа.

Когда они приехали, Грэй не приплясывал радостно вокруг машины, а молча смотрел, как Лузгин с Долинским тащат из салона под руки измордованного оборотня. Лузгин напрягся, ожидая худшего. А Грэй подошел немного ближе, потянул носом воздух, оглядел Вовку так и эдак, повернулся и лениво потрусил куда-то за дом. Долинский облегченно вздохнул и сказал: «Пронесло. А я боялся». – «И я. Странный пес». – «На самом деле – страшный. Но хороший».

– Возьми еще варенья. Мама делала. А черника очень полезна для глаз – тебе-то, литератору, глаза подпитывать надо регулярно.

– Знаешь, я сладкое не очень.

– Мама делала… – повторил Долинский и укоризненно посмотрел на Лузгина.

– Не помню ее совсем, извини, – сказал Лузгин, послушно накладывая себе черничного. – Все хорошо, надеюсь?

– Да, спасибо. Мамуля активна и деятельна – подыскивает мне невест из хороших семей. И очень расстраивается, когда я говорю, что не время.

– Не время? – осторожно переспросил Лузгин. – Рано?

– Боюсь, поздно. Ладно, не смотри так.

– Близкий человек, которого ты потерял из-за вампиров…

– Да, это была жена. Пожалуйста, без соболезнований – я сам виноват, а «потерял» – растяжимое понятие. Она сейчас в порядке. Наверное, в большем порядке, чем мы с тобой. Послушай, это трудно осознать поначалу, но ты прими как данность – перед тобой не совсем человек.

– Догадался.

– Я переломавшийся вампир.

Лузгин подавился вареньем.

– Быо пзние, – промычал он. – Извини. Я говорю – было у меня подозрение.

– Не страшно? – спросил Долинский, ехидно щурясь.

Лузгин посмотрел на него и вновь увидел не больше того, что открылось ему раньше. Раздвоенное, несчастное, одинокое существо, из последних сил делающее хорошую мину при плохой игре.

В первую очередь – существо человеческое.

– Будет страшно – попрошу Вовку надрать тебе задницу, – честно сказал Лузгин. На оборотня он и вправду очень надеялся. – И много вас таких?

– Насколько мне известно, немного. А Вовка твой, кстати, боец средненький. Полдюжины мужиков разогнать не смог.

– Это вопрос дискуссионный. Зашишевские держали его в постоянном страхе. Ты служил? Правильно. Значит, должен помнить, как давит волю дедовщина. И потом, извини, в железном ошейнике, да на цепи, да против шестерых ты бы тоже не особо повоевал. Бедный Вовка, говорил я ему, чтобы с детьми не заигрывал…

– Да, мы едва успели. Это у меня судьба, наверное, поспевать в самый последний момент, я уж привык. И за собственные ошибки полной мерой платить – тоже, видимо, судьба… А Вовку я потом натаскаю, покажу ему характерные вампирские приемы. Жалко, мало времени. Эх, было бы в запасе хоть полгодика!

– Думаешь, слабоват парень?

– Не в том дело. Вовке нужно распрямить спину и поверить в себя, это вопрос жизни и смерти, когда имеешь дело с упырями. У них собачья реакция на эмоции жертвы: испугался – тебе конец, не боишься – получаешь шанс. Человек, столкнувшийся с вампиром случайно нос к носу, выживает, если у него естественный испуг не переходит в глубокий страх. Попер грудью, обматерил, да просто фамилию спросил – а вампир испарился. Не поверишь, я знаю про одного милицейского сержанта, здоровенного парня, который спьяну упыря избил, взял за шиворот и в отделение поволок. Решил, что тот его сексуально домогался. Хорошо, встретился им по дороге компетентный товарищ, раньше, чем упырь в себя пришел… – Долинский поймал недоверчивый взгляд Лузгина и пояснил: – Вампир не нападает сразу, он сначала загоняет человека в состояние жертвы, наслаждается процессом… Если упырь не готов тебя обработать по всем правилам, то обычно теряется и спешит уйти. Главное правило – оставь ему возможность скрыться. Потому что зажатый в угол, он дерется насмерть. Тому сержанту повезло сказочно. Если бы не шел ему навстречу другой мент, опытный, да еще с топором… А ты запоминай, пригодится.

– Не хотелось бы!

– Ну, другим расскажешь… Если я разрешу.

Лузгин молча ждал продолжения. Долинский вдруг приоткрылся с неожиданной стороны – в нем прорезался авторитарный и уверенный лидер, тот, кто может разрешать или не разрешать, по праву сильнейшего в команде. Сильнейшего духом. Фраза была произнесена мягко, но с полной убежденностью: если Долинский сочтет что-то неуместным, он не даст Лузгину сделать это.

– Я попозже тебе объясню, почему так, – сказал Долинский, опуская глаза, будто извиняясь за свою властность. – Понимаешь, сейчас критическая ситуация и расклад совершенно не в нашу пользу. Но случается чудо – появляешься ты и преподносишь на блюдечке надежду. Жалко, я не смыслю в астрологии, но без удачного расположения звезд вряд ли обошлось. Теперь я боюсь одного – что Вовка не столь талантлив, как кажется.

Лузгин закурил и бросил:

– Рассказывай.

Ему просто ничего больше не приходило в голову.

– Ты выживешь при любом развитии событий. Скорее тебе на голову упадет кирпич, чем вампир тебя задерет.

– Это ценно, конечно. И какую роль ты мне отводишь в предстоящем шоу, хотелось бы знать?

– Свидетеля.

Лузгин поморщился. Что-то похожее он уже слышал. В Зашишевье, от Муромского. Кончилось все полными штанами.

* * *

Когда стемнело, Долинский облачился в черный плащ. «Ну, мы пошли на разведку». – «А спишь ты днем?» – «Скорее утром. Мне теперь много не надо, часа три-четыре, и как огурчик». Лузгин вместо комментария хмыкнул. По Долинскому нельзя было сказать, что он регулярно высыпается. Не исключено, подумалось Лузгину, что измененная психика Долинского восстанавливается после нескольких часов сна. Но тело его выглядело нездоровым, затасканным. Впрочем, и у обычных людей в возрасте за тридцать попадаются тоже… Не тела, а организмы. Это уж как с собой обращаться.

«Нам тут держать ушки на макушке?» – «Да что ты! Во-первых, здесь самое защищенное место в пригороде, на каждом дворе по паре волкодавов. А во-вторых, у простых упырей до начала активной фазы еще дней пять, если не больше. Сейчас даже вожаки едва шевелятся. Сегодня на весь город один по-настоящему опасный тип – проклятый сумасшедший «мастер». – «Ты не боишься?» – «Я должен вынюхивать лежки. Больше некому. Менты вычисляют упырей по косвенным признакам, но примерную наводку на место всегда даю я. Милиция без моей помощи может искать вампиров исключительно по кровавым следам – представляешь, что творилось бы в городе тогда? У нас и так по два законченных кровопийцы на десять тысяч жителей. Это ненормально». – «А что, есть незаконченные?» – «Да, нескольких еще можно уговорить остановиться. И одного родные держат на привязи».

Лузгин попробовал вообразить, каково это – уговаривать начинающего вампира остановиться, – и не смог. Зато очень живо вообразил, что за радость держать родственника-упыря на привязи. Нечто похожее он прошел с Вовкой, но в сильно облегченном варианте.

Долинский и Грэй скрылись в ночи. Лузгин накормил Вовку, завернулся в плед и устроился на веранде с ноутбуком. Мечта всей жизни – свежий воздух, шезлонг, неяркая лампа, тишина.

Вовка бесшумной тенью бродил по участку. Уже без ошейника, но все еще на той самой привязи, хоть сейчас и невидимой. Обживался, слушал город, привыкал к относительно вольной жизни. Вовку заинтересовал хозяин этого дома, и особенно его интриговал Грэй. С такими ненормальными собаками оборотень раньше не встречался. Пес воспринял его как человека – настолько, что Вовка, проявив совершенно человеческую реакцию в ответ, потянулся Грэя погладить. Тут оборотню, конечно, показали клыки. «А мог бы и цапнуть, – заметил Долинский. – Это хороший знак, думаю, со временем они подружатся».

Вервольф чуть не лишился когтей и зубов из-за того, что хотели погладить его самого. На лесопилку пришла дочка одного из мужиков: послала ее мать с поручением, забыв, где прописан страшный, опасный «зверь». Оборотень как раз отдыхал в густой траве – лежал, ушами шевелил, размышлял. Когда девочка подошла к нему и сказала что-то вроде: «Ой, какой бобик», – Вовка благоразумно начал отползать, но было поздно. Его уже гладили. А мужики уже бежали выручать ребенка. От топота и мата девочка испуганно вскинулась и закричала. Всё. Опоздай подмога на пару минут – быть бы Вовке инвалидом.

«Везучий парень, – сказал Долинский. – Пусть его удачи хватит на всех». – «Хорошенькая удача! – усомнился Лузгин. – Бедняга чуть концы не отдал ни за что ни про что». – «Но не отдал же! Поверь, нам и сомнительная удача сгодится. Раньше вообще никакой не водилось». Тут возразить было нечего.

Лузгин раскрыл ноутбук и задумался. «Надо просто все записать, пока не стерлись из памяти разные «вкусные» мелочи. Именно в мелочах, незначительных на первый взгляд деталях иногда прячутся ответы на самые трудные вопросы. О господи! Неужели мне все это не снится? Не поверю, пока не увижу вампира своими глазами. Хотя у меня уже больше месяца есть ручной вервольф… Может, ну их, вампиров? Укусят еще ненароком. А вдруг я предрасположен к этой гадости? Значит, надо сначала попроситься на анализ крови, и уж потом… А если не укусят, а сразу голову открутят? Любопытную голову? Нет уж!»

Убеждая себя, что очень боится упырей и поэтому не пойдет «в ночь», Лузгин положил руки на клавиатуру.

«Ну, посмотрим, какая вырисовывается картина».

…В стопятидесятитысячном городе сейчас около тридцати активно промышляющих вампиров. Такая численность считается ненормально высокой. Вампиры становятся проблемой, уже когда их больше одного на сто тысяч. Потому что контролировать упырей сложно, а стоит их распустить – начнется быстрый рост поголовья и, как следствие, пойдет волна страшных немотивированных убийств. К вампиризму предрасположено не больше процента населения. Но один процент, например, питерцев – уже пара дивизий. А процент москвичей – армия.

Вампиры сильно мифологизированы, и это их основное прикрытие. Столетиями в сознание людей вколачивался романтический образ вампира, и никакие ужастики, показывающие реальные тошнотворные картины «прикладного вампиризма», не могут перебить главный миф – о всесилии и бессмертии упырей. Этот миф владеет умами и, из-за свойственного человеку стремления к безграничной свободе и силе, владеть ими будет всегда.

Непонятно, был внедрен миф намеренно или человечество само приукрасило свой древний страх. Собственно, пусть историки разбираются, если им интересно, а сегодня важно другое: так называемые «старшие» абсолютно не заинтересованы во всей этой дешевой романтике. Они сами к вампирам относятся не лучше, чем бойцы из милицейских и фээсбэшных «ночных команд». С омерзением. Вампиров следует давить.

Потому что вампиры – это не настоящие вампиры.

То есть вампиры – совсем не то, что вы думаете.

Настоящий вампир, «старший», крови не пьет. Он сидит на тщательно сбалансированной диете, а сверхчеловеческие свои потребности удовлетворяет, запитываясь от энергетических потоков, в реальность которых остальное человечество не верит. «Старшие» действительно весьма долговечны, они живут лет по полтораста, иногда немного больше, и до самого конца остаются активны. У них чрезвычайно закрытое сообщество, повседневная его деятельность окутана тайной, известно лишь, что в двадцатом веке, когда достаточно развилась наука, основные усилия «старших» были перенаправлены на изучение собственной природы. По оценке Долинского, «старших» в России примерно двести, а всего на планете несколько тысяч.

Они влиятельны, но ни в коем случае не правят миром.

Они скорее добиваются влияния, чтобы более эффективно от мира отгораживаться. Справедливо полагая, что нынешнее человечество недостаточно гуманно, дабы принять их такими, какие они есть. С отвратительным довеском в виде упырей.

Все контакты «старших» с обществом идут через «мастеров». Это относительно молодые особи, еще способные на проявления «традиционной человечности» и потому успешно взаимодействующие с людьми. Сейчас в России «мастеров» что-то около сотни. В их ведении работа с кандидатами в «старшие» и контроль внеплановых инициаций. Попросту говоря – пробуждение тех, кого наметили, и уничтожение тех, кто стал кровососом. «Мастера» сильны физически и живучи. Умеют за считаные мгновения подавлять человеческую психику. Но тут многое зависит от, казалось бы, мелочей. Опытный «мастер» гарантированно может усилием воли блокировать нервную систему вампира. Но вот завоевать симпатию человека, почуявшего «нелюдь», у него получится вряд ли. А простых граждан, каким-то шестым чувством вычисляющих чужака, очень много. С ними действуют лишь силовые методы: заставить, принудить, наконец – толкнуть в обморок, чтобы не мешали.

Трудно сказать, насколько сильны в этом плане «старшие», но «мастера» точно не всемогущи. Теперь известно, что два молодых русских «мастера» погибли в окрестных лесах при попытке отловить странного мутанта, который оказался устойчив к грубой ментальной атаке.

Теоретически группа охотников на вампиров, правильно замотивированная и хорошо знающая, что ее ждет, справится с «мастером». Правда, у того будет серьезная фора. Он почует опасность издали и либо уйдет, либо приготовится к комбинированной обороне, сочетая нормальное оружие и личные возможности ментального подавления. Насколько это все реально, никто не проверял – нет необходимости. К тому же, если верить слухам, в русских «ночных командах» по два-три человека, и команд таких от силы десяток, по самым крупным городам. Формируются они случайным образом, иногда вообще стихийно, из людей, имеющих личный счет к упырям. Действуют строго по месту жительства. А на очаговые вспышки приезжают «мастера» из Москвы и Питера. Обычно беду засекают специально обученные «нюхачи», сканирующие пространство на сотни, если не тысячи километров вокруг. Ведется мониторинг и по традиционным каналам – через доверенных лиц «старших» в силовых ведомствах. Эти же люди поддерживают работу «ночных команд», обеспечивая их деньгами, расходными материалами, официальным прикрытием и медицинской помощью.

Не приходится удивляться тому, что мы ничего не знаем об этом противостоянии – в него вовлечено меньше тысячи особей, вампирских и человеческих. Да у нас с работорговли кормится на порядок больше народу! А с порноиндустрии – чуть ли не на два порядка. И убивают в этих, с позволения сказать, отраслях столько же.

Может показаться, будто между цивилизацией людей и микроцивилизацией «старших» налажено трогательное взаимопонимание. Ничего подобного. С начала двадцатого века «старшие» отказываются занимать чью-либо сторону в военных и политических конфликтах. И некоторые властные структуры уничтожили бы «старших» из одной чистой мстительности.

Но без помощи «мастеров» не справиться с вампирами. А «старшие» руководят всеми исследованиями проблемы вампиризма. И в их воле спасение высокопоставленной особы, случайно прошедшей инициацию.

Случайно – потому что любой, кто соприкоснулся хоть раз с «мастером», не захочет добровольно обменять свою человеческую жизнь на эту нечеловеческую, пусть очень долгую и насыщенную. По этому пункту Долинский ничего определенного сказать не сумел, ограничившись фразой «увидишь – поймешь, а там уж описывай, если сможешь». С учетом того, что сам Долинский – переходная форма от человека к «старшему», вероятно, речь идет о проблемах коммуникации с обычными людьми и, как следствие, мучительном одиночестве.

Итак, получается замкнутый круг. «Старшие» нужны людям, а те поставляют «старшим» молодую смену. И все складывалось бы тихо-мирно, когда б не соблазн покончить с унизительным для людей сожительством раз и навсегда. В последние годы напряжение росло очень быстро. А пропаганда «старших» – например, они запустили дезинформацию о том, что некоторые техногенные катастрофы были спровоцированы ими для зачистки местности от вампиров, – работала скорее против них. Выходило, что на планете не только орудует неподконтрольная людям жестокая сила, так она еще и разучилась убирать за собой.

А «старшие», кажется, и вправду разучились. Точнее, перестали справляться. «Внеплановые» инициации случались всегда, сколько-то вампиров гуляло само по себе, распространяя заразу, но и обстановка на планете была совершенно другой, и люди – тоже другие.

Есть много гипотез, как должен на самом деле работать симбионт (люди предпочитают говорить «паразит»), внедряющийся в кровь будущего носителя. И не меньше гипотез, почему при внедрении сплошь и рядом идет сбой. Последние несколько столетий вообще не было ни одной безопасной инициации! Любой новичок проходил «вампирскую» стадию, и лишь «старшие» не позволяли ему застрять в ней… При случайной инициации на выходе стопроцентно получится вампир. А то, что он обречен на скорую деградацию и смерть, лишний раз доказывает: это брак. Возможно, не все легенды врут, и когда-то на Земле водились долгоживущие вампиры. Теперь их нет. И слава богу, конечно.

Скорее всего, симбионт-паразит и сегодня отрабатывает свою программу так же верно, как тысячи лет назад. Изменились сами люди. Точнее, в результате деятельности людей химия их среды обитания стала иной. И симбионт губит носителя, вместо того чтобы провести его по пути от человека до «старшего». Вампир приобретает сверхчеловеческие возможности, но употребляет их для банального выживания…

Кажется, на предпоследнем слове палец мимо клавиши мазнул. Лузгин присмотрелся и заметил чудесную опечатку – «анального выживания». Исправил. Закурил. Буркнул: «Вов, ты где?» – «Тут, – пришел мысленный ответ из малинника, бурно разросшегося на задворках участка. – Хочешь ягод?» – «Нет, спасибо».

«Вот тебе и сверхчеловеческие возможности, – подумал Лузгин. – Для анального выживания! Страшно подумать, что начнется, если обучить людей мысленной речи, хотя бы на примитивном уровне. Сколько рухнет институтов, отстроенных веками? Сколько профессий умрет? Во что превратится искусство? Собственно, мыслеречь и не речь совсем – Вовка шлет мне образы и ощущения. Может ли он передавать то, что выдумал? Имитировать эмоции? Врать? На мой взгляд, нет. Но это же Вовка, простой и честный. А взять Долинского, который за секунду показал мне объемную картину. Насколько он способен исказить действительность в тех мыслях, что открыл другому? Обязательно расспрошу его об этом. Потому что мыслеречь – опаснейшая штука!»

Лузгин открыл новый файл и быстро застрочил, пока идея не ускользнула.

…Нынешнее мироустройство держится на трех китах: прямой обман, сокрытие информации, фильтрация информационного потока. Государственные, коммерческие, военные, семейные, личные тайны определяют все. Ни одна власть не откровенна с народом, ни одна компания не говорит всю правду своему персоналу, и немногие пары совершенно открыты друг перед другом. Но даже в последнем случае каких-то вещей мы о своих любимых предпочитаем не знать, а какие-то, едва узнав, вытесняем из памяти. Наша психика оснащена фильтрами, оберегающими сознание от перегрузки. Те же фильтры мы встроили в систему общественных коммуникаций. Человек формирует мир под себя, делая его в целом подобным себе. Стыдно признать, но вся эта постоянная многоуровневая ложь – необходима. Как и самообман. Недаром миллиарды землян прячутся в религию от экзистенциального ужаса. Но отомрут ли религии, если вдруг человечеству будет явлена неоспоримая истина о том, «кто мы, откуда, куда идем»? Ни в коем случае. Напротив, как раз религией люди заслонятся от нового знания, буде оно покажется им еще более пугающим, чем прежнее незнание.

Мы выбираем президентами записных лжецов и ловких имитаторов правдивости. Не потому ли, что боимся услышать, как все на самом деле плохо? Мы строго запрещаем рекламщикам обманывать потребителя, но зато учим их освещать факты под самым выгодным углом. Мы знаем, что множество журналистских материалов цензурируется не редакторами, а самими авторами – настолько страшна открывшаяся им правда, – и рады этому.

Мы очень мало знаем о своем мире – и счастливы.

Да, мы такие. Мы так выживаем. Потому что это естественно для нас. Сколько шансов радикально переменить свою участь мы упустили из-за нежелания докопаться до истины? Великое множество. Какова вероятность того, что перемены сгубили бы человечество – не в его нынешнем обличье, а вообще, безвозвратно? Думается, она близка к единице.

Нашу стратегию выживания можно назвать язвительно – «страусиной», но это двойная ложь, потому что страусы не прячут голову в песок. Хорошо бы честно сказать «трусливая», но почему-то не хочется. А можно дать ей расплывчатое и, на первый взгляд, достаточно адекватное имя «стабилизационная». Однако стратегия, построенная на лжи, блэкауте и самообмане, не обеспечивает и стабильности! Она многим хороша, у нее всего один побочный эффект, но он-то и страшен!

Продолжая носить шоры, однажды мы проглядим тенденцию, которая необратимо вывернет нас наизнанку. Не изменит, а именно вывернет. Плавным, малозаметным, эволюционным путем. С непредсказуемыми последствиями.

До десяти процентов землян – самых умных, неравнодушных и дальновидных – сочтут этот вариант не худшим, интересным, перспективным, забавным, наконец. Сочтут, пока знакомятся с этим текстом. Когда выверт завершится, им станет не менее жутко, чем всем остальным. Но будет уже поздно.

А оно все ближе.

Год за годом зарождаются, расцветают и сами по себе затухают совершенно невероятные – в смысле «не хотим и не будем в это верить» – процессы. Некоторые из них подталкивают общество в ту или иную сторону, но до сегодняшнего дня маятник ни разу не сделал по-настоящему широкого взмаха. Вопрос: это нас трудно раскачать или просто мы удачливы? Возьмем простейший случай, касающийся всех и каждого, – что вы знаете о гомосексуальном лобби в «Останкино»? Задумывались вы когда-нибудь о том, какое серьезное влияние оно оказывает на вашу повседневную жизнь? Это вам не наркотрафик, не воровство с армейских складов, не пивной алкоголизм подростков, короче говоря, не то, что может убить, если вы ему неудачно подставитесь. Нет, это то, что медленно-медленно, незаметно-незаметно деформирует самую вашу суть.

Между прочим, вашему вниманию только что был предложен тест «поймай идиота». Вы сразу поняли, чего добиваются телевизионные геи? Поздравляем, идиота вы поймали… Ах, если бы они чего-то добивались! В историческом масштабе те, кто стремится, не достигают ничего. Влияет лишь тот, кто просто хочет быть собой. Результат влияния может выскочить где угодно и как угодно. Его случайным побочным следствием может оказаться даже выбраковка группы влияния. И такое бывало.

А вот еще вопрос из той же области.

Что вы знаете о вампирах?..

* * *

В прихожей надрывался звонок. Минуту-другую Лузгин пытался его игнорировать, но тут в голову принялись долбить с двух сторон – Вовка и Долинский. Оборотень сообщал, что за калиткой два опасных человека. А хозяин, которому снился увлекательный сон, очень просил их впустить, пока он там досмотрит, чем все кончится.

– Экстрасенсы хреновы… – пробормотал Лузгин, натягивая штаны.

Часы показывали девять, по здешним меркам вполне допустимое время для делового визита.

Утро выдалось пасмурным, но без дождя. Пригород безмолвствовал, город тоже не особо шумел, лишь в отдалении шуршала «московская трасса», да едва слышно бубнила громкая связь на железнодорожной станции.

– Кого еще принесла нелегкая…

Вовка нервничал, распластавшись под розовым кустом. А шагах в пяти от калитки застыл чучелом собаки Грэй и, опустив хвост, молча буравил глазами непрошеных гостей.

За калиткой стояла такая дурацкая машина и ожидали двое мужчин столь анекдотической внешности, что, случись это в Москве, Лузгин решил бы – хотят разыграть. Или ограбить.

Неопределенного цвета автомобиль, весь в крапинку от сквозной коррозии, был, похоже, когда-то «Волгой». Мужчины – один тощий и сутулый, другой грузный и плечистый – тоже знавали лучшие времена. Они рядились в одинаковые серые плащи, мятые и замызганные, причем здоровяк еще украсил себя бесформенной серой шляпой. Сейчас он сдвинул ее на затылок и лениво почесывал бровь стволом обреза. А тощий… Где-то Лузгин уже видел этого типа, смахивающего на птицу-падальщика.

– Доброе утро, – сказал тощий. – Капитан Котов, районный отдел по борьбе с пидарасами. Пидарасы на территории есть?

– А-а… э-э… – уклончиво ответил Лузгин.

– Это хорошо, что у вас нет пидарасов! – обрадовался тощий. – Честно говоря, нам страсть как надоело с ними бороться!

Здоровяк перестал чесаться, зацепил своим обрезом шляпу за тулью и надвинул ее на брови. Обрез у него был из помповухи, громила вертел его как пушинку, да и выглядела эта штуковина в могучей лапище не солидней пистолета.

– Вы, простите, к кому? – осторожно спросил Лузгин.

– Мы ошиблись адресом, – уверенно сказал тощий. – Давай отворяй.

Обескураженный Лузгин мысленно воззвал к Долинскому. Тот не откликнулся – видимо, перипетии сна интересовали его куда больше, чем ситуация у калитки.

«Он же попросил открыть, – подумал Лузгин. – А мне не трудно. Возьму и открою. Пусть дальше между собой разбираются». И тут он вспомнил, где видел тощего. В «Кодаке». «Как этот юморист представился – капитан Какой-то? Разумеется. Мент».

Лузгин повозился с задвижкой и отпер калитку.

– Собака, – предупредил он.

– Кто? – насторожился тощий.

– Не кто, а где.

– А-а… Да она уже на крыльце лежит, твоя собака. Разбирается в людях. Не то что вы, москвичи, – совсем нюх потеряли.

Лузгин оглянулся. Он и не заметил, как ушел Грэй. А Вовка по-прежнему хоронился в кустах, готовый к обороне. Вероятно, он тоже не очень разбирался в людях.

Тощий и здоровяк прошли к дому. Громила на ходу небрежно поигрывал обрезом, и Лузгин обратил внимание, что свободная его рука как-то странно болтается. Вероятно, повреждена.

Наконец-то проснулся Долинский, попросил налить гостям чаю. «Ишь начальник какой, – недовольно подумал Лузгин. – Я тебе не прислуга». Долинский немедленно дал понять, что ему стыдно и он больше не будет. Тут уж, в свою очередь, устыдился Лузгин. Он совсем забыл, что когда Долинский следит издали за происходящим, то видит не столько реальную картинку, сколько ее отражение в ощущениях людей. И, значит, воспринимает все их эмоции.

– Присаживайтесь, я вам чайку сейчас…

– А у нас – вот. Робокоп, предъяви.

Здоровяк положил обрез на стол и той же рукой извлек из-за пазухи бутылку «Зверобоя».

– Тонизирует, – объяснил тощий.

– Вот в чай и налейте, – посоветовал Лузгин.

Пока он возился на кухне, двое успели приложиться к бутылке прямо из горла и теперь курили, развалившись в плетеных креслах. Грэй демонстративно улегся поперек крыльца, отсекая гостям путь к отступлению, но их это, кажется, не волновало ни капельки.

– Вы всегда так день начинаете? – спросил Лузгин хмуро, расставляя чашки. Он основательно недоспал и хамить наглым визитерам считал в порядке вещей. «Приперся, видите ли, рэкет провинциальный ни свет ни заря. В шляпе!»

– Мы так день заканчиваем, – сказал тощий. – Мы, образно говоря, с ночной смены.

– Тяжело приходится? – поинтересовался Лузгин с издевательской участливостью.

– Это зависит, – ответил тощий значительно. – Когда тяжело, оно результативно. Сегодня вот было легко, но толку никакого. А оплата-то сдельная. С каждой педерастической головы. У нас фирма серьезная, приписки невозможны – мы должны положить на бочку уши. И одно ухо не считается, нужны оба. Эй, Робокоп, помнишь того выродка, у которого уши оказались неодинаковые?

– Угу, – кивнул здоровяк.

– Не зачли нам его, – вздохнул тощий, обшаривая Лузгина прозрачными глазами. – Не зачли… Эх!

Он неожиданно резким движением – таким, что Грэй подскочил, – схватил бутылку и припал к горлышку. Забулькало. Лузгин поежился.

– Но, согласитесь, – продолжил тощий, отрываясь от бутылки и даже не переводя дух, – уши гораздо приятнее, чем, например, яйца. Если бы нас заставили резать пидарасам яйца… Не знаю. Наверное, пришлось бы уволиться. Я, знаете ли, брезглив ужасно. Да и Робокоп тоже. Вы не смотрите, что он железный парень. У него тонкая ранимая психика.

– Угу, – снова кивнул здоровяк.

Лузгин, стараясь не впадать в ярость из-за этого идиотского спектакля, разлил чай по чашкам. Он догадался: придурочные менты явились к Долинскому с утра пораньше стрясти денег на опохмелку. И почему-то казалось, что мафиози в подобной ситуации вели бы себя хоть самую малость подостойнее.

Грэй поднялся с крыльца и подошел к столу. По лестнице прошелестели легкие шаги, и на веранду ступил Долинский – свежий, чисто выбритый, в деловом костюме. Лузгин поймал себя на том, что рад ему несказанно. Даже присутствие Грэя и Вовки, надежных ребят, не защищало от душноватого запаха опасности, которым двое в плащах уже провоняли все вокруг.

– Доброе утро, – сказал Долинский.

– Слышь, буржуй, дай денег! – ляпнул тощий. – Пока не началось!

– Могу дать по шее, – Долинский уселся и огладил Грэя, сунувшего морду ему на колени. – Денег – принципы не позволяют.

– Ну вот… – закручинился тощий. – Началось. И так всегда. У кого ни попросишь, все принципиальные. Все по шеям да по шеям…

– Как я понимаю, вы тот самый Котов.

Тощий выпрямился в кресле и вдруг разительно переменился. Он больше не выглядел дешевым хитрованом, играющим придурка. И на падальщика уже не был похож. Напротив Долинского сидело теперь что-то хищное и смертоносное, острое, как режущая кромка.

– Капитан Котов. Сержант Зыков. Прибыли для выработки плана совместных действий.

– Ну вот и свиделись наконец-то… – протянул Долинский то ли ласково, то ли мечтательно.

– Рад знакомству, – отчеканил Котов.

– Доброе утро, – подал голос Зыков. У него оказался приятный и звучный баритон.

– Я, как вы догадываетесь, Игорь Долинский, а это, позвольте вам представить, Андрей Лузгин, журналист. Он здесь… не случайно.

– Мы в курсе. И, кстати, пусть уж третий ваш покажется.

Долинский коротко глянул в сторону кустов, ветки раздвинулись, выглянула озабоченная морда Вовки.

Зыков издал странный звук: не то чихнул, не то подавился.

– Нет, мы не в курсе, – по-прежнему сухо и деловито констатировал Котов. У него на лице не дрогнул ни один мускул. Лузгин, внимательно наблюдавший за реакцией гостей на Вовку, подумал, что капитан дал бы сто очков вперед любому настоящему индейцу.

И тут до него дошло.

«Какой же я идиот! Местная «ночная команда» – вот кто эти двое!»

Вовка убрался обратно в кусты.

– Многое становится яснее, – сказал Котов, провожая оборотня взглядом. – А все остальное еще больше запутывается. Ну, это после. Карты на стол!

Зыков снова полез за пазуху и вытащил офицерский планшет. Котов извлек из него потрепанную на сгибах карту. Лузгин отодвинул чашки, чтобы тому удобнее было развернуть лист. Карта оказалась кое-где протерта до дыр, местами в жирных пятнах, и вся покрыта нарисованными от руки крестиками, стрелками, кружочками. Это был план городской застройки, подробный, с точностью до дома.

Долинский продолжал гладить Грэя. Пес легонько помахивал хвостом.

– Вы где ходили этой ночью?

Долинский подался вперед, секунду помедлил и положил ладонь на северную оконечность города.

– Результатов ноль, естественно.

Долинский кивнул.

– А мы вечером покрутились вот здесь. – Котов ткнул пальцем в противоположный край. – Казалось бы, никакого смысла. Но я решил немного пошевелить дедукцией. От безысходности, наверное. И!.. Вот этот домик знаете чей? Здесь в тупичке два участка всего.

– Там, кажется, Азиз живет.

– Ориентируетесь правильно. Азик. А через улицу от него – Суслик. Неплохо устроились старые приятели и компаньоны, высшей меры на них нет. Оба сейчас нежатся на теплых морях. У Азика в особняке до черта охраны, целый черный муравейник – братья, шурины, племянники, дикий народ, дети гор. Суслик оставил сторожить, как обычно, троих. И собака там была. Мы приезжаем. И что видим? Родня уважаемого Азиза, вся обкуренная вусмерть, справляет какой-то свой байрам. А у Суслика – тихо. Полное отсутствие присутствия, и уже который день. Азиковы племянники сами обеспокоились. Стучали, звонили, кричали – без толку. Хотели перелезть через ворота, но я им строго отсоветовал. Думаю, стаи из трех особей, да с «мастером» во главе, нам хватит по самые помидоры.

Долинский молча взял чашку и отхлебнул.

– Суслик застраивал свой участок еще в начале девяностых, – продолжал Котов. – Обстановку тогдашнюю вы наверняка помните. В те годы выживали только самые умные суслики, барсуки, еноты и прочие их сородичи. Поэтому мы имеем вокруг участка глухой забор два запятая пять метра с шипами и скрытой колючкой поверху. Стены дома толстенные, окна больше похожи на бойницы, закрыты рольставнями. Это крепость. Как ее брать, не представляю. Конечно, ночью что-то должно быть открыто, чтобы «мастеру» уйти и прийти. Но соваться туда после захода солнца – извините, слуга покорный. А днем… Да что днем, что ночью – сначала придется организовать саммит. Нужно тормошить шефа, чтобы он вышел на Олежку Косого, который, по непроверенным данным, знает цену вопроса. И вот если Олежка успешно перетрет с Сусликом и Азиком, и если те уговорятся и дадут нам карт-бланш, и вот тогда, когда все будет согласовано и охрана Азика закроет глаза на то, что мы вламываемся к Суслику… Я вас не утомил? И теперь я спрашиваю: где эта долбаная зондеркоманда из Москвы?!

Долинский задумчиво изучал Котова. А тот глядел на Долинского, открыто и смело. Что-то между ними происходило.

– Он там. Я его чую, – заключил Котов.

– Мне нравится ваша уверенность, – сказал Долинский. – И совсем не нравится место, которое вы нашли. Надо смотреть немедленно. Я сейчас вызову машину.

– Давайте лучше с нами. Фээсбэшный аппарат слишком заметен.

– Это моя! – Долинский заметно обиделся.

– Какая разница, чья. Люди видят и говорят – ага, КГБ поехало.

Долинского перекосило, будто от желудочного спазма. Видимо, Котов случайно попал ему в больное место.

А может, и намеренно.

– Не расстраивайтесь, – сказал Котов. – Мы еще выпьем, и я в припадке сентиментальности расскажу вам, какой вы на самом деле замечательный. Слово офицера.

Лузгин и Зыков синхронно опустили глаза. Котов не врал и не старался показаться лучше, чем он есть. Просто говорил, что думал.

– Принято, – вздохнул Долинский. – Поедем на вашей. Андрей, останься, ладно?

– Я как раз хотел попросить…

– Да там ничего интересного, – Котов свернул карту и уложил в планшет. – Забор. Дом. Через дорогу обкуренные горные азеры поют тоскливые песни и громко матерятся в паузах. Это звуковое сопровождение несколько оживляет картину. А то было бы страшно.

– Останься, – повторил Долинский. – Здесь же Вовка.

– Виноват, – кивнул Лузгин. – Действительно.

– Вовка, значит… – буркнул Котов, вставая и оправляя плащ. – Ну, если Вовка…

– Надо будет его пробить по картотеке, – Долинский опрокинул в рот остатки чая. – Поможете? Хотя там таких Вовок, наверное, сотни.

– Сотни не тысячи, – вмешался Лузгин. – И должны быть фотографии – вдруг он себя узнает.

– По дороге обсудим, – пообещал Котов. – Только пусть ваш красавец не высовывается, пока я здесь. У меня от него мурашки, и хочется стрелять. Я вообще сначала решил, что вы упыря в кустах прячете. Это оборотень какой-то, да?

– Русский народный вервольф, – сказал Лузгин горделиво, будто сам Вовку породил.

– Значит, его в том году москвичи пропавшие по лесам искали.

– А он их загрыз.

– Молодец, – похвалил Котов. – Я бы тоже кое-кого загрыз с превеликим удовольствием, да грызлом не вышел. А этот все равно пусть не высовывается.

– Вы привыкнете со временем. Вовка славный парень.

– Все мы славные ребята, простые русские парни, железные люди с деревянными головами. – Котов слегка пошатнулся. – Черт, поехали скорее. Игорь, готовы? Оденьтесь, будет дождь.

Долинский покорно натянул плащ. Зыков уже шел к калитке. Спрятать обрез он и не подумал.

– До новых встреч! – Котов махнул рукой на прощание и чуть не сверзился с крыльца. Похоже, он с каждой секундой пьянел. Лузгин знал это состояние – «откат» после стресса. То ли отважному капитану тяжело далось знакомство с Долинским, то ли Вовкино присутствие так повлияло. Но скорее всего, сказывалась бессонная ночь, которую Котов прошлялся черт знает по каким помойкам.

– Вы не против, если я сяду за руль? – спросил Долинский.

– Х… й! – емко ответил Котов.

– Она без него не поедет, – объяснил Зыков издали. – Ерунда, кто нас остановит?

– Первый же столб.

– Х… й! – уверенно возразил Котов.

Лузгину это надоело, он повернулся и ушел на кухню. Имело смысл позавтракать и лечь доспать.

На холодильнике лежала районная газета, почти свежая. Лузгин поставил разогреваться вчерашние котлеты и решил посмотреть, чего пишут.

Писали ужасно. Такой кошмарный слог Лузгин встречал разве что в армейских боевых листках. «И ведь эти люди называют себя журналистами, гордятся профессией, – подумал он с горечью. – И каждая жопа, прочитав их галиматью, решает, что тоже может писать. А сколько у нас авторов, которые, гордо ударяя себя в грудь, кричат: «Я – писатель!» И каждая жопа, прочитав их галиматью… Тьфу!»

Давным-давно, при главреде Дмитрии Лузгине, здесь была совершенно другая газета. Настолько профессиональная, что ее ставили в пример некоторым столичным изданиям. Говорят, все советские газеты были одинаковые. Нет, они различались, да еще как. У здешней, например, имелось литературное приложение, из которого «выросла» пара неплохих авторов – их теперь не стыдно и писателями назвать. А сколько хороших журналистов отсюда стартовало… Отец умел находить таланты. Он вообще многое умел и ни одной мелочи не упускал из виду. И получилось так, что именно его манера все делать своими руками газету сгубила. Отец ушел, не оставив после себя устойчивой «школы». Грамотный преемник, крепко сбитый коллектив, наработанные контакты, отличная репутация издания – были. Но уехал в столицу лидер, и из газеты будто вырвали сердце. Несколько лет запущенный отцом механизм крутился по инерции, а потом издание очень быстро деградировало и потеряло собственное лицо. Стало одним из многих провинциальных листков, обслуживающих интересы городских властей, – и ничего больше.

Лузгин вздохнул. «Может, и не надо было отцу соглашаться на приглашение в Москву. Высосал его этот жестокий город и высушил. До смерти».

Всю кровь выпил.

Чертыхаясь сквозь зубы, Лузгин по диагонали просмотрел четыре полосы. Единственным относительно нормальным чтивом оказалась колонка происшествий. Пусть и обезображенная неуместно витиеватым стилем, она хотя бы сообщала о дельных вещах. Вот третьего дня на проселочной дороге столкнулись два московских авто. А за сутки до – две воронежских машины. Находят же люди, где встретиться… Лузгин заглянул в раздел частных объявлений.

> РЕМОНТИРУЮ ИНОПЛАНЕТНУЮ ТЕХНИКУ

– Что-что? – спросил Лузгин вслух и почувствовал, как предательски дребезжит голос.

«Ремонтирую инопланетную технику. Готов оказать содействие в размещении рекламы на бортах НЛО. Писать до востребования, п/я … Семецкому Ю. М.».

Лузгин раздраженно отшвырнул газету.

Опять кто-то терзал звонок. И теребил за душу Вовка.

И вдруг глухо зарычал Грэй, такой на редкость молчаливый пес.

– Сумасшедшее утро, – сказал Лузгин.

За калиткой ждал вампир.

* * *

К этому гостю Лузгин вышел с ружьем наперевес.

Грэй рычать уже бросил, но стоял непоколебимо, будто в землю врос. Вовка за кустами переместился к забору вплотную, чтобы с одного прыжка достать вампира, если тот вздумает сунуть лапу сквозь решетку калитки.

Лузгин передернул затвор и подумал – странное дело, насколько он перед «ночной командой» дал слабину, настолько же уверенно сейчас двигался навстречу вампиру. Чувствовал за собой крепкий зубастый тыл. Ментов Грэй оценил как очень серьезных противников, Вовку они просто напугали. А тут, казалось бы, монстр явился – и ничего, эти двое его запросто съедят и добавки попросят.

Так кто тогда по-настоящему опасен в городе?!

Или вампир нынче дохлый пошел…

– Здравствуйте, мне бы Игоря увидеть… – пролепетал гость.

Лузгин озадаченно приоткрыл рот.

У калитки переминалось с ноги на ногу существо мужского пола, жалкое и ничтожное. Раздавленное два раза. Бледное, изможденное, какое-то иссохшее. Оно зябко обхватило себя руками, его била заметная дрожь. Глядело существо в землю, длинная темная челка закрывала глаза.

– Игоря нет дома, – сухо ответил Лузгин. – А мы с вами не знакомы случаем?

– Мне некуда пойти, – существо всхлипнуло. – Она меня выгнала. Игорь… Игорь сказал, что я могу обратиться… Если решусь. Вот. Делайте со мной что угодно, только спасите и ее тоже. Хотя бы попытайтесь. Что вам стоит?..

«Ну, вот какие они. Неужели такие? Странно. Игорь советовал не бояться. А я и не боюсь. Мне скорее противно. Интересно, как выглядит это ходячее недоразумение при полной луне. Трудно поверить, что оно через несколько дней превратится в убийцу-эстета, подавляющего волю жертвы и наслаждающегося ее предсмертным ужасом. Хм… И откуда уверенность, будто я давно знаю этого упыря?»

– Я не могу работать, – пожаловалось существо. – Я больше не могу работать. Ни днем ни ночью. Не вижу цвета, не чувствую его. Это не зрение, понимаете, это что-то другое… А она говорит, раз я не приношу денег, значит, я не мужчина, и пошел вон.

Похоже, существо раньше умело быть элегантным. Но сейчас его стильная прическа выглядела неопрятной копной волос, а ультрамодная для здешних мест одежда, сплошь из черной кожи, топорщилась, как на дешевом манекене. И вроде бы существо выросло довольно крупным и мускулистым. Но теперь это не имело значения.

– С ней что-то случилось, она раньше была другая. Я не хочу ее терять, не могу. Я тогда себя потеряю. Пустите, будьте добры. Мне очень нужен Игорь. Он может все решить. Я надеюсь, я надеюсь… Черт побери, отчего все так глупо! Она прогнала меня. За что?!

Лузгин медленно опустил ружье.

– Фима… – позвал он тихонько. – Это ты?

– А я же люблю ее! – выкрикнуло существо дребезжащим фальцетом.

– Фима. Ну-ка, посмотри сюда.

Существо несмело выглянуло из-под челки мутным глазом.

– Помнишь меня? Я Андрей Лузгин, мы учились в параллельных классах.

Существо шмыгнуло носом. Никаких сомнений не осталось, перед Лузгиным стоял Миша Ефимов, школьное прозвище Фима. Приятель, однокашник, ровесник. Только, в отличие от них с Долинским, не повзрослевший, а жутко, невообразимо состарившийся.

– Значит, ты все-таки стал художником.

– Забудь об этом. Я никто. Пусти меня, пожалуйста. Я должен поговорить с Игорем.

– Игоря нет дома, – повторил Лузгин. Вспомнилось из какой-то давно читанной готики: вампир без приглашения не войдет. Но уж если пустил его… Дальше твои проблемы.

– Я дождусь. Разреши войти. Я где-нибудь спрячусь и буду ждать. Я не помешаю.

Лузгин помотал головой.

– Да пойми ты, я не могу здесь, мне плохо. Очень плохо. А если я уйду, то… Куда? Мне нужен угол, чтобы прилечь. Спрятаться. А потом Игорь придет и все сделает как надо, он знает. Лишь бы я выдержал. Но я справлюсь, честное слово.

Позади фыркнул Грэй. Как показалось Лузгину – презрительно.

– Да спаси же ее! – взмолилось существо. – Я не за себя, за нее прошу! Если хоть малейший шанс остался, я что угодно сделаю! Ты скажи! Если надо убить, я убью! А если надо умереть…

И существо заплакало. Оно не хотело умирать. Но ему это предстояло довольно скоро. Пока что не физически – истончалась и усыхала его личность.

Так сказал безмолвно Вовка.

Оборотня уже тошнило от несчастья, транслируемого в пространство существом. Он готов был придушить вампира из жалости к себе, чтобы больше не чувствовать его предсмертную тоску. Вовка мечтал – вдруг у Лузгина сдадут нервы и тот заедет существу прикладом в лоб?

Грэй повернулся и ушел к дому.

Лузгин просунул ствол ружья через решетку и несильно толкнул существо в живот.

– Очнись. Я не понял – ты меня узнал?

– Ну да… – прохлюпало существо, размазывая слезы по лицу. – Ты этот… Сынок редактора.

Лузгин поморщился.

«Что за день сегодня?! Сначала Долинскому припомнили то, в чем он не виноват, теперь мне. До смерти нам, что ли, таскать этот хвост? Сын за отца не отвечает. А потом… Наши отцы были достойные люди. За своего я ответить готов, если очень попросят. И Игорь, наверное, тоже не откажется».

– Вас двое было, крутых, сынок газетчика и сынок кагэбэшника… И опять вы вместе тут… Опять все решаете… Не-на-ви-и-жу…

– Ну и пошел в жопу со своими детскими обидами, – мстительно сказал Лузгин. – Сдохни.

– Андрей! – существо рухнуло на колени, заламывая руки.

– Ах, сразу имя вспомнил! Ох и дурак же ты, Фима.

– Да-да, – затараторило существо, – я дурак, я идиот, прости, я больше не буду!

«Вов, – позвал Лузгин, – ты не сердись, но мы его пустим».

Вовка мысленно выразил такое отвращение, что человек едва не поперхнулся.

«Надо потерпеть, Вов. Он нам пригодится».

– Учти, я знаю, кто ты на самом деле. И собака знает. Дернешься – тебя съедят, – предупредил Лузгин, отпирая калитку.

– Не бойся, не дернусь… – простонало существо, медленно, с заметным трудом, вставая с колен. – Мне ходить-то тяжело. Я болен, вот что я такое. Болен, болен, болен… А когда же Игорь придет?

– Не знаю.

– Поскорее бы. Ох, Андрей, спасибо тебе, спасибо.

Оказавшись в доме, существо развило неожиданную активность. Продолжая беспрестанно хлюпать носом, причитать и благодарить, оно принялось суетливо обнюхивать углы. Прихрамывая, обежало весь первый этаж и спросило:

– А подвал? Где вход в подвал?

Лузгин, который уже умаялся ходить за существом по пятам, только головой помотал. Тогда существо зашло в «гостевую» комнату, где жил сейчас Лузгин, легло на пол, кряхтя, заползло под кровать и оттуда сообщило:

– Здесь буду.

– Каков наглец, – буркнул Лузгин.

Подошел Грэй. Шумно потянул носом воздух. Существо опасливо пискнуло.

– Грэй, фу!

Пес на команду Лузгина внимания не обратил. Он сунулся под кровать, ухватил существо за куртку и легко выволок на середину комнаты.

Существо трусливо съежилось. Грэй стоял над ним и критически разглядывал. Будто думал, сразу задавить добычу или сначала поиграть с ней.

Существо заползло под кровать снова. Грэй, невзирая на слабые протесты, вытащил его обратно и довольно осклабился.

– По-моему, Фима, ты попал! – обрадовал вампира Лузгин.

В голове ехидно хохотал Вовка. Совсем по-человечески.

– Андрей, да помоги же!

– Грэй, фу! Кому сказано! Фу!

– Г-р-р-р-р!

– Извини.

Лузгин чувствовал себя полным идиотом. Сделать что-то с этой собакой было невозможно – только застрелить, наверное. Естественное мужское желание подчинить себе пса и прекратить безобразие разбивалось о знание истории Грэя. Вампир ему не игрушка, а что-то большее. Попробуй вмешайся. Результат непредсказуем.

Существо рвалось в укрытие, Грэй его раз за разом оттуда извлекал. Оставалось ждать, кто первый сорвется и полезет в драку.

– Отстань, сука!

– Фима, это кобель. И ты ему не нравишься. Честное слово, я тут ни при чем! Может, хватит будить зверя в звере? Выходи из дома, лезь под веранду.

– Мне на улице пло-о-хо…

– Да тебе всегда было плохо. Везде. Ты и в школе постоянно ныл.

– Зато таким, как вы с Долинским, везде хорошо! Мальчики-мажоры, бля!

– А ты в армии служил, чмо?!

– Отстаньте все от меня, сволочи! Отстаньте! Уйди, скотина четвероногая, тьфу на тебя!

Вовка за домом катался по траве. Он был счастлив.

Грэй упоенно валтузил существо.

– Да будь ты мужиком, дай ему в рыло! – ляпнул Лузгин и сам испугался возможных последствий.

– Я не могу, он тогда загрызет! А я должен Игоря дождаться! Пойми, идиот, это не ради меня! Мне жену надо спасти!

Лузгин протянул руку, схватил Грэя за ошейник и дернул. Пес оглянулся и негодующе рыкнул. Лузгин приказал себе ни о чем не думать и просто вышел из комнаты, таща на буксире обалдевшую от такой фамильярности овчарку. Посреди веранды он отпустил пса, рухнул в кресло, бросил ружье на стол и честно уставился Грэю в глаза: теперь делай со мной что хочешь.

– Фиме жену надо спасти, – объяснил Лузгин собаке. – Оставь его в покое, а?

Грэй отвел взгляд. Будто понял. Обошел вокруг стола и улегся на своем любимом месте, поперек крыльца.

– Спасибо… – донеслось из «гостевой».

Лузгин откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Поразительно было уже то, что пес не цапнул человека за ногу, когда его тащили из комнаты. А ведь полагалось собаке перенаправить агрессию. Грэй был не просто восточноевропеец-переросток, в нем проглядывали какие-то примеси. Насколько они обуславливали странные, даже парадоксальные манеры этого животного, Лузгин не знал, он в кинологии разбирался посредственно. И все же пес не тронул его.

Очень захотелось дать волю нервам. Почти так же резко, как до этого Котов, Лузгин цапнул со стола недопитую бутылку «Зверобоя» и припал к горлышку.

– Знал, что напьюсь сегодня. Когда этих ментов придурочных увидел, сразу понял, – сказал он через несколько минут, прежде чем сделать очередной глоток.

В поле зрения появился Вовка. Участок по периметру закрывала живая изгородь, поэтому оборотню разрешили гулять свободно, только чтобы перед калиткой не болтался. У Вовки в лапах был старый футбольный мяч, сморщенный и изжеванный. Он издали бросил его Грэю.

Под кроватью спал вампир.

А Лузгин сидел на веранде, курил и смотрел, как вервольф и овчарка играют в футбол.

* * *

Прошел небольшой дождик и не ушел – воздух остался мокрым, будто капельки в нем повисли. Грэй опять лежал на крыльце. Человек и оборотень листали иллюстрированный журнал – Вовка называл разные вещи их именами и почти всегда угадывал. Правда, читать у него не получалось. Хотя он уверял, что раньше это умел и вообще учился хорошо. Вероятно, перестроенное зрение вервольфа не позволяло ему корректно считывать буквы.

А может, он в прошлой жизни был двоечником и прогульщиком.

Лузгин прикончил бутылку, но не опьянел, скорее набрался сил нормально прожить до вечера.

Долинский вернулся на такси. Открывать калитку ему было, видимо, лень, потому что он ее перепрыгнул. Самую малость опершись о верхнюю перекладину. Почти два метра. Без разбега.

Такси уехало очень быстро.

– Мой дом превратился в зверинец! – рявкнул Долинский издали. – Что за говно там валяется под кроватью?

Вовка втянул голову в плечи. Грэй подался было с крыльца на улицу, встречать хозяина, но передумал.

– Это Фима к тебе пришел.

– Фима… А Михал Михалыч – не хочешь? Самый модный в городе портретист.

– Что-то не тянет он на Михал Михалыча, – усомнился Лузгин.

– К полнолунию еще как потянет. Знай успевай покойников оттаскивать… Грэюшка, дружище, привет! Ну куда же ты, лапа?.. Не любишь пьяных! И правильно! А я знал, что надерусь сегодня прямо с утра! Как только этих двоих каскадеров увидел, сразу понял. Андрей, умоляю, сделай чайку покрепче.

– Может, тебе прилечь?

– Вот чашечку дерну и прилягу.

– Как съездил?

– Девять из десяти, что наш клиент там. Надо локализовать его точно и планировать операцию. Ничего, естественно, не готово, и никто не готов, и вообще это самоубийство, но уж как-нибудь… Умница Котов, ум-ни-ца, но много пьет. И других соблазняет. Хм, а что это мне не звонят?

Долинский остановился на ступеньках, достал мобильный телефон и потыкал в кнопки.

– Ты не поверишь, – заговорщическим шепотом сообщил он, – у них полный багажник стеклотары! И они ничего не знают! Это какой-то бред!

– Про полный багажник? – успел спросить Лузгин, прежде чем телефон пискнул, соединяя абонентов.

– Вы куда все подевались?! – заорал Долинский в трубку. – Начальник болтается черт знает где! Он, можно сказать, пропал! А вам наплевать, да?! Почему мне никто не докладывает?.. А-а, страшно?! Это ты не знаешь, что такое страшно! Страшно – это если начальник сейчас на работу придет! Ладно, шучу. Не приду. Хорошо, хорошо. Отгрузили? Точно отгрузили? Все отгрузили? И те календари? И буклеты? Хм, молодцы… Тогда завтра… Что? Разве сегодня пятница? Ну и валите. Да, сдавайте под охрану и валите. Разрешаю. Начальник добрый сегодня. Все, отбой.

Он сунул мобильный в карман, поднялся на веранду, похлопал Вовку по плечу и сказал в направлении кухни:

– Про два ящика водки в своем багажнике они знают хорошо. Они ни черта не знают всего остального. Сплошные мифы и легенды. Черт побери, мне известно, что у обоих анализы отрицательные – мне! А им – нет! Они до сих пор боятся заразиться!

– Ты их просветил? – спросил Лузгин, вытряхивая старую заварку из чайника.

– Угу. Не знаю, может, зря. Если генерал своим бойцам ничего не рассказывал, значит, у него были какие-то резоны. Или привычка сработала. Держать подчиненных в страхе, чтобы им служба медом не казалась.

– А ты ему рассказывал?

– Что?

– Что к вампиризму нужна предрасположенность.

Долинский как стоял, так и сел.

Вовка подхватил со стола журнал и благоразумно убрался в дом.

Лузгин возился с чайником, стараясь не оглядываться на Долинского. От того разве что искры не летели. Кажется, Лузгин его своим невинным вопросом совершенно ошарашил.

«Ни одна власть не откровенна с народом, ни одна компания не говорит всю правду своему персоналу». Лузгин проговорил эту аксиому мироустройства – точнее, набил ее на клавиатуре, – только вчера. Но уже сегодня он оценивал в свете новой концепции все, происходящее вокруг. Так бывает с людьми, долго шедшими к открытию, а потом сильно удивившимися: неужели я раньше не додумался до очевидного?

Очевидное не очевидное, а расклад сил в городе оно определяло точно. Контролирующая «работу по вампирам» структура – ФСБ – ни в жизнь не раскроет свои карты милицейским исполнителям. Напротив, она постарается создать вокруг упырей ауру таинственности. Чтобы Котов с Зыковым каждый месяц сдавали кровь на анализ и боялись. Чтобы «мастера» представлялись им непобедимыми. Чтобы милицейское начальство засекретило работу «ночной команды» и сам факт присутствия вампиров в городе. Чтобы у ответственных лиц поджилки тряслись от одной мысли о том, как Котов случайно подцепит заразу и перекусает все УВД!

Чтобы страшно было, страшно, страшно!

Лузгина одно удивляло – почему Долинский, такой с виду самостоятельный, оказался пешкой в этой простенькой шахматной партии. Ну пусть не пешкой. Конем. А толку? Что мешало ему давным-давно познакомиться с ментами-истребителями по собственной инициативе, в обход начальства? Какую роль играет упомянутый Долинским вскользь таинственный «доктор»? Что известно о вампирах мэрии? Насколько осведомлен местный пахан, про которого говорил Котов? И кто здесь главный?

Вот ключевой вопрос. С ментами ясно, они либо выведены за штат, либо пристроены на незаметных должностях, а подчиняются напрямую кому-то не ниже своего начальника штаба. Но Долинский, «обеспечивающий связность всего этого», – перед кем отчитывается? Да, он потомственный кагэбэшник, печать ставить некуда, это ему Котов открытым текстом высказал. Только шеф здешнего отдела ФСБ – несерьезный босс для «переломавшегося вампира», к которому настоящие упыри на карачках приползают за помощью.

Проводить в жизнь политику «старших» и отвечать за тактические решения должен один персонаж. Кто? Где? А он вообще тут есть? Или, как испокон веку принято на Руси, каждая структура пашет свою делянку и отчаянно шифруется, чтобы другие не догадались, как мало она знает, может и делает?

Это следовало выяснить непременно.

– Надо идти к генералу, – сказал Долинский упавшим голосом. – Объясняться. Чем скорее, тем лучше. А я не готов.

– Лучше сначала поспи. – Лузгин протянул ему чашку.

– Уму непостижимо!.. Слушай, Андрей, тебя нам бог послал. Вот что значит свежая голова.

– Успокойся. Выпей чаю и ляг. Потом как следует подумай.

Долинский тяжело вздохнул, припал было к чашке и тут же ее отставил.

– Горячий. Долей холодненькой, а?

Лузгин молча повернулся и ушел обратно в кухню.

– Не жрал сегодня вообще, – сообщил Долинский ему в спину. – Вот и окосел. Извини.

– Тебе разогреть? Осталось от вчерашнего.

– Да ну. Поехали в кабак, пообедаем.

– А ребята? И там Фима под кроватью?

– Вот ребята его и посторожат. Кстати, чего надо этому художнику с большой дороги?

– Его жена из дома выгнала, он требует, чтобы ты ее спас.

– Бесполезно. – Долинский поморщился и махнул рукой, будто кого-то отгоняя. – Она умрет без крови. Бедный Мишка, не повезло ему. И сам он вряд ли переломается, сила воли не та. Проще сдать обоих Котову, чтобы не мучились. Пусть этот цикл отгуляют, а на рассвете, когда заснут, Котов ими займется. Рассвет, вот как он это называет. Утро последнего дня… Эх, Катя, Катя, дура ты красивая, угробила талантливого мужика!

Лузгин долил в чашку холодной воды, Долинский благодарно кивнул и стал жадно пить.

– Я не понял, а Катя эта, она Мишке кто?

– Жена, кто!

– Жена… Ты хочешь сказать, она его заразила, а теперь прогнала?

– А что тебя удивляет? У начинающих упырей, когда они силу почувствуют, все комплексы наружу лезут. А самые поганые черты характера – усиливаются. Вспомни, какой Мишка был мягкий в детстве, как от любого конфликта уворачивался.

– Он, по-моему, и сейчас такой.

– Ближе к полнолунию ты его не узнаешь. Воин справедливости, защитник обиженных, крутой герой. Некоторые его поступки, хм, просто достойны уважения. Думаю, он свою прежнюю трусость так компенсирует. Наверстывает упущенное. Но это временно. И давай не будем забывать, что на нем уже сейчас несколько трупов. Пока он ест одних бомжей, принципиально. Следующим летом, если доживет, Миша будет обычный кровосос. Встретит ночью тебя – слопает за милую душу. Кстати, ты точно не хочешь в кабак? Там вкусно.

– Поезжай, а я останусь. Вдруг еще кто-то придет.

– Катерина за благоверным явится! – непонятно чему обрадовался Долинский. – Если бы. Катя больше всего на свете любит себя, красавицу. А для себя ей нужны деньги и потрахаться. Из Мишки она несколько лет делала успешного коммерческого художника. Почти справилась, но он вдруг загрустил. Тогда она поставила на нем крест и начала искать замену. По большей части в Москве. Доискалась. Мишка думает, ее на улице изнасиловали. Ага, неоднократно. Вот Наташу бедную и правда изнасиловали, да не кто-то, а сам ночной смотрящий. Мерзавец! Прислали нам на голову психа. Четыре года он тут порядки наводит. Котов за ним гоняется, я выслеживаю, москвичи вот приезжали, бедненькие-несчастненькие, ни в чем не виноватые… И без толку. Господи, как я их всех ненавижу!

– А кто такая эта Наташа?

– Дочь начальника УВД. Я тебе этого не говорил.

– Понятно… – Теперь сел Лузгин. «Многое становится яснее, остальное еще больше запутывается, – вспомнил он фразу Котова. – Надо будет записать. Пригодится».

– Она не совсем вампир, – сказал Долинский немного виновато, будто оправдывался за генеральскую дочь. – Ей перед каждым циклом делают медикаментозную блокаду. Иногда позволяют гульнуть, чтобы дать расслабиться. Она и крови-то не пьет. Ходит, слушает ночь и ищет того, кто ее инициировал. А я за ней, как привязанный. Фактически мы бедную девочку используем. Иначе никак. Рядового кровопийцу я и сам за пару километров унюхаю. А вот на «мастера» выйти – проблема. В прошлый раз мы его почти взяли, но упустили. И Котова я на стаю навел, и москвичей, а не вышло. Жаль… Давай все-таки поедем обедать!

– Фима, – напомнил Лузгин.

– Мишка? Он до ночи вообще никто. А ночью будет тут бродить и жаловаться на судьбу. Мишке четыре дня еще страдать. Купить ему, что ли, красок…

– Он не может работать, не чувствует цвета.

– У-у, как далеко зашло. Думал, к зиме его скрутит. Видишь, Андрей, хреновый я эксперт по вампирам.

– А кто хороший?

– Здесь – никто. Даже наш доктор такой же практик, народный умелец. Его в Москве поднатаскали, дали необходимые контакты, обеспечили прикрытие – и все. Сейчас я, кажется, начинаю понимать, зачем это нужно «старшим». Для баланса. Пока каждая структура решает узкую задачу и не делится информацией с другими, «старшие» могут быть спокойны. Мы не объединимся против них. Нас мало, мы очень заняты. А ведь если люди сведут поголовье упырей к нулю и начнут говорить со «старшими» с позиции силы… Пусть расплачиваются своими знаниями. Пусть всех научат видеть и слышать по-настоящему, сделают здоровыми и крепкими!.. М-да. Интересненько. Взять гадов за шкирку. Мечта всей жизни.

– Раньше не приходило в голову?

– Андрей! – Долинский посмотрел укоризненно. – Ты хоть представляешь, сколько времени и сил отнимает моя работа, так сказать, в поле? Да я извертелся весь! Просто не дать упырям здесь расплодиться – уже с ума сойти можно! Нас всего лишь четверо, кто реально что-то делает, на весь город! Я, доктор и Котов с Зыковым.

– Прости.

– Нет, ты представь. Я ночами прочесываю город по квадратам. Хожу, нюхаю. А днем у меня вообще-то своя жизнь, свой бизнес. Но в любую секунду может потребоваться консультация по телефону или личная встреча. Как я запарился объясняться с нашей мафией – просто молчу. Вообще бандиты – люди суеверные, но у Олежки Косого кандидатская степень по философии, и он редкостный материалист. Куда, говорит, мои люди пропадают? Да вот туда!.. Решил, мы издеваемся. Надулся, обиделся. Ну, я сводил его в ночное разок. А он, когда протрезвел, распорядился, чтобы во всех поливалках, которые улицы моют, была святая вода! Попы наши озолотились на этом деле. Потом Косой, слава богу, опять протрезвел…

– А почему бы и вправду не объединить усилия, если дела так плохи? – перебил Лузгин. – Пусть твое начальство поговорит с милицейским. Подберите надежных людей, подготовьте их и навалитесь на проблему всерьез. Ты извини, я, конечно, болтаю о вещах, в которых не разбираюсь, но это же нормально – когда чрезвычайная ситуация, землетрясение или эпидемия, все работают вместе. Здесь-то как раз нечто вроде эпидемии. И?..

– Мы на грани, – сказал Долинский просто. – Только все боятся и никто не понимает, как себя вести. И никто не доверяет никому. Разделение властей не зря придумано. Каждому уютно в его конуре. Ну создадим мы втайне от «старших» межведомственную структуру. ФБР антивампирское. Ну пойдет это бюро долбить упырей. А дальше? «Старшие» узнают и накапают кому надо в Москве. Будет конфликт. Знаешь выражение «не раскачивайте лодку»? Кремль не любит тех, кто раскачивает без спросу. Допустим, мы упремся и настоим на своем. Инициатива снизу. Но сам посуди, в масштабах города это кончится бунтом. В масштабах страны – государственным переворотом. А если за рубежом поймут, что у нас происходит на самом деле, начнется цепная реакция. «Старших» и их отродье примутся выжигать каленым железом. Последствия можешь оценить? Не можешь. И правильно. Теперь еще одна позиция. Думаешь, «старшие» дадут себя убить? Да они Америку на нас натравят, лишь бы спасти свои драгоценные шкурки.

– Тот, кто… отдает тебе приказы, рассуждает так же?

– Тот, кто думает, что отдает мне приказы, – ревниво уточнил Долинский. – Он вообще не рассуждает. Слишком боится «старших». Вот генерал их точно не боится. Но… Он всего лишь генерал. У него есть родной город, в котором надо обеспечить порядок, или хотя бы видимость порядка. Представь себе, вампиры в этот уклад вписались лучше некуда. Сначала из-за них чуть гангстерская война не случилась. Пропадали бандюганы, русские грешили на зверей – это они чурок так называют, – те наоборот. Я объяснил Косому, кто именно шалит ночами. И с тех пор наша организованная преступность – самая организованная преступность в области. Очень дружная, милая, улыбчивая, готовая к диалогу. Потому что ей наврали, будто это мы полностью контролируем вампиров, а не наоборот. Голову даю на отсечение – если бы ночной смотрящий не заразил Наташу, генерал с упырями смирился бы. Тем более по его вызову приезжает команда «мастеров»-ликвидаторов из самой Москвы! Пусть у нее ничего не выходит, пусть она оказывается в дерьме по уши, но уважение-то каково, уважение!

– А ты можешь вызвать ликвидаторов?

Долинский помялся немного, потом сказал:

– Эх, да и черт с ним! Уж говорить, так до конца. Могу, конечно. Но предоставляю инициативу генералу, чтобы менты не знали моих полномочий.

Подумал и добавил грустно:

– Вот какой я хитрый. Ничуть не лучше остальных – враль, темнила, дезинформатор. С открытой улыбкой на добром лице. Народ таких зовет «пиарщиками».

– Ты отстал от жизни. Продвинутый народ зовет таких «гуманитарными технологами». Хорошо, а что же будет дальше?

– Когда? В ближайшие дни или вообще? Вообще – не знаю и знать не хочу. Надо как-то пилить эти гордиевы узлы. Значит, будем пилить. Мы, собственно, уже начали. Думаешь, Котов на меня вышел с разрешения генерала? Ха! Стали бы мы тогда при тебе общаться, как же… А на сегодня-завтра программа вполне определенная. Сейчас я буду спать, потому что ты не отпускаешь меня пообедать… Не отпускаешь, не отпускаешь! Ну хорошо, разогрей вчерашние объедки, перед сном пожую. Слушай, я пьян. Странно. Меня же водка практически не берет! Я выпил одну бутылку и совершенно одурел! Готов поспорить, это нервное. Это из-за «мастера». Он там, он точно там. И мы его наконец прищучим. Как он надоел! Как я его ненавижу! Надо еще выпить и поспать. Ты будешь? Нет? Правильно. Должен остаться кто-то нормальный в доме.

– Так что дальше? Вызовешь москвичей? – спросил Лузгин с кухни. Обязанности прислуги он уже выполнял безропотно, ведь ему платили самым важным – информацией, пусть и обрывочной. Лишь бы Долинский окончательно на шею не сел. Вообще-то по дому трудилась некая «бабушка», но на той неделе она взяла отпуск. Вовремя. Вряд ли бабушка осталась бы равнодушной к визиту московского журналиста с ручным вервольфом, двух психованных ментов и убитого горем вампира.

– К черту москвичей. Теперь – к черту. Вечером еще раз осмотрюсь и завтра днем полезу в тот особняк. Сам.

Лузгин уронил сковородку.

#### Глава 2

Ночной смотрящий появился здесь пять лет назад. Город стоял от Москвы ни далеко ни близко – ежедневно работать в столицу отсюда не ездили, но на выходные смотаться за шмотками и приключениями могли. Частенько назад привозили заразу. «Старшие» гоняли туда-сюда ликвидаторов, которые за одну ночь очищали город от едва народившихся упырей. Потом эта беготня надоела. Командировали одного «мастера», зато надолго. Устранив инициированных, он должен был проследить транспортные потоки и выявить контакты местных в Москве. Обычно такое исследование позволяло вдвое снизить риск случайной инициации для жителей небольших городов, отстоящих от мегаполиса километров на триста-пятьсот. Иногда все сводилось к уничтожению пары вокзальных проституток. Однажды пришлось истребить семью, живущую в придорожной деревне. Случалось «закрывать» разные заведения, от дешевых саун до респектабельных баров. Но чаще – устраивать несчастные случаи и внезапные смерти невезучим столичным родственникам провинциалов.

Чтобы разобраться с текущими вопросами, «мастеру» хватило недели. Потом он крутился в городе и вокруг него, регулярно выходил на связь, передавая оптимистичные прогнозы.

И вдруг сгинул.

Через два месяца за ним приехали и не смогли найти. А вампиров, свеженьких, едва инициированных, на месте оказалось множество, куда больше, чем обычно. Отправили бригаду, которая быстро передавила их всех, но обнаружить «командированного» не сумела. Он спрятался физически и ментально, его местоположение нельзя было ни «унюхать», ни вычислить оперативными методами.

Это походило на нервный срыв. Покинув бешеную Москву, выжирающую энергию из всего, что шевелится, «мастер» попал в райское место – тихий, вялый, почти депрессивный город. Здесь были все условия для того, чтобы ощутить себя поистине высшим существом. Локальным богом. А божкам свойственно переделывать среду обитания под свои интересы.

Похожее случалось изредка и раньше, но всегда по одному сценарию. Сорвавшиеся «мастера» выстраивали из порабощенных людей некую систему, продуцирующую мощные эмоциональные всплески, и запитывались от нее. Как правило, это оказывалась религиозная секта или небольшая армия, ведущая кровопролитную войну. Однажды, уже в новейшие времена, – компания сетевого маркетинга.

Заканчивалось все тоже шаблонно и очень быстро. Нечеловек в человеческом мире обречен на совершенное, предельное одиночество. Он может сколько угодно и как угодно использовать людей, но это участь единственного живого наладчика на планете, населенной промышленными роботами. Сначала будет здорово, потом ты сойдешь с ума. Так и происходило. Если «старшим» не удавалось вовремя похитить беглеца, он вовсе терял рассудок, пытался убить себя, а в итоге его все равно брали.

Москвич пошел по другому пути. Он восстал против древнего запрета не плодить себе подобных сверх необходимого минимума. «Старшие» всегда сквозь пальцы смотрели на разовые неплановые инициации – «мастерам» надо иногда сбрасывать напряжение, – но тут налицо была попытка выстроить целый вампирский клан и подмять под себя город. На поимку отщепенца двинули лучшие силы, ослабив соседние направления и рискуя дестабилизировать целый регион.

Ничего не вышло.

Ненормального ловили, а он будто играл с преследователями. Появлялся и исчезал. Следующей весной в городе проснулось сразу три небольших вампирских стаи, каждая со своим вожаком. Число пропавших без вести подскочило до неприемлемых величин. Стаи вели себя нестандартно – одновременно дерзко и осмотрительно. Несколько раз они бросали посреди города зверски растерзанные трупы. Совершили пару рейдов вокруг окрестных деревень, поедая рыбаков и грибников. Это походило на запугивание. Ликвидаторы уже тратили больше времени, заметая следы деятельности упырей, чем собственно уничтожая вампиров.

По косвенным данным установили: «мастер» начал пить кровь. «Традиционная» диета резко повышала его силы, но вела к необратимым изменениям в организме, типичной вампирской деградации и смерти. Вопрос – когда. Пока что безумец прекрасно владел собой и так «закрывался», что ликвидаторы просто не видели его. Он совершенно обнаглел и, было дело, рискнул обстрелять бывших коллег из невесть откуда взявшегося автомата. Двое потом долго лечились. Стрельба не прошла незамеченной – городская милиция предъявила бандитам счет за старые грехи, и начались опасные трения, в результате которых был убит печально известный налетчик Вовик Тверской. Это уже никуда не годилось.

Тем временем провисла ситуация с зачисткой соседних районов. «Старшие» поняли, что сами не справляются и пора создавать городскую «ночную команду» из людей – по образцу подразделений, работающих в мегаполисах. Такая группа была фактором риска, ее собирали вынужденно. Но сумасшедший превратился в серьезную проблему. Он уходил из рук преследователей, даже когда те нападали на его личную стаю, бродившую за ним по пятам. Собственно, это был единственный способ достать его – отслеживать упырей, инициированных не простым вампиром, а существом в ранге «мастера». Они всегда ищут «мастеров», надеясь хотя бы немного побыть рядом. И загадочным образом находят рано или поздно, как от них ни экранируйся.

Таких надо было побольше.

Это организовали.

Результаты превзошли все ожидания.

А одна случайная инициация просто ошеломила.

* * *

У Долинского брак сложился в целом удачно. Поженились без какого-либо расчета, от чистого сердца. К сожалению, через несколько лет выяснилось: супругам больше не о чем нормально поговорить, всегда один вынужден подлаживаться под другого. Они по-прежнему оставались друзьями и союзниками в бытовых вопросах, им было здорово в постели, однако временами Долинскому становилось очень грустно. Некогда счастливую пару накрыла распространенная проблема «одиночества вдвоем». Оба от этого страдали. Бросались друг другу на шею с объяснениями в вечной любви и потом какое-то время ходили радостные. Но все чаще легкое замешательство проглядывало в глазах напротив.

Увы, чересчур разошлись и их деловые интересы. Жена с самого начала не думала превращаться в замужнюю бабу. Она работала и была успешна, но с дальним прицелом на переезд в Москву. А амбиции Долинского вполне удовлетворялись локальными ресурсами. Он обоснованно полагал, что лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме. Его типография и так печатала по большей части московские заказы. К тому же здесь у него, сына одного из бывших советских «отцов города», не водилось проблем с рэкетом, налоговиками, милицией, пожарными и другими кровососами среднего бизнеса.

При желании он сам мог кому угодно что угодно организовать. Его иногда просили «решить проблему», и Долинский не отказывался, это лишь укрепляло его позиции. Собственно, и «местным полиграфическим богом» он стал не с бухты-барахты. В демократическом обществе столь ценный ресурс, как типография, кому попало не отдают. А людей, связанных с ФСБ и кровно, и по делу, сторонятся одни интеллигентные соплежуи, оторвавшиеся от жизни.

У себя дома Долинский мирил поссорившихся силовиков, устраивал переговоры с бандитами, возил в багажнике чемоданы наличных, выполнял деликатные поручения Москвы – короче, обделывал темные делишки на пользу родного города. Один раз он чуть не залетел с липовыми избирательными бюллетенями, но стыдно ему не было, потому что наштамповать подделок упросили хорошие люди. И в беду не попал – те же хорошие люди его прикрыли.

Уголовников он поначалу опасался, уж больно они были страшные. Но их прибрал к рукам Олежка, который лет двадцать назад Долинского каждый день ловил и бил. Очень тот любил крикнуть с безопасного расстояния: «Косой, объелся колбасой!» А Олежка колбасу видел исключительно в кино и обижался. В первую «взрослую» их встречу мафиозный босс поманил Долинского к себе в кабинет, где приватно оттаскал за уши и заставил сказать: «Дядя, прости засранца!» И с тех пор Долинский на малой родине не боялся никого.

Есть своя прелесть в небольших городках – для тех, кто понимает.

Правда, иногда Долинскому казалось, что он живет как бы взаймы, получив все возможности по наследству. Но стоило перебрать в памяти личные достижения, и меланхолия отступала. Он просто был на своем месте, для которого идеально подходил.

Перебираться в столицу, выступать там собственным представителем, терять наработанное годами положение, оставлять типографию на управляющего Долинский не хотел. Он выдумал массу убедительных аргументов против отъезда. И только главного не мог привести – Долинский почему-то не любил Москву. Бывал там еженедельно и с безумным наслаждением возвращался назад.

Но Москва, как известно, бьет с носка и слезам не верит. Столица поймала его на другой крючок. По полиграфическим делам к Долинскому обратилась молодая женщина, тоже бывшая провинциалка, с которой он буквально через минуту разговора почувствовал удивительное душевное родство. Обычно это случается на резких контрастах. Жил с высокой блондинкой, втрескался в миниатюрную брюнетку. Но Долинского, который был однолюб и верный муж, сразило другое – перед ним сидела именно улучшенная версия его супруги. Умнее, живее, свободнее, интереснее во всех отношениях. К тому же коллега. Долинский влип. Его неудержимо тянуло к ней. Год-другой назад он знал бы, что делать: вздохнуть и забыть. А сейчас – пригласил женщину в ресторан, смотрел на нее, слушал и чувствовал, как пропадает, пропадает, пропадает… Мало ли, что замужем. А он вот женат.

Она потом сказала, что тоже влюбилась в него с первого взгляда, очень испугалась своего чувства, и единственным ее желанием было никогда больше Долинского не встречать. Сам Долинский, выйдя из ресторана, поцеловал ей руку, простился и уехал, обуреваемый аналогичными эмоциями.

Им понадобилось два месяца, чтобы перебороть страхи и оказаться в одной постели. Через полгода они всерьез задумались, как жить дальше. Обоим надоело чувствовать себя изменниками, и оба понимали: с ними происходит нечто особенное. А потом она заболела. На взгляд Долинского – типичной московской весенней депрессией. Он хотел наплевать на все, бросить дела, увезти свою возлюбленную к морю. И пусть жена думает что хочет. Некогда разбираться, надо выручать человека.

В следующий приезд он не смог найти ее. И в следующий тоже. На работе говорили – болеет, мобильный не отвечал, молчал и домашний телефон. Долинский запаниковал настолько, что поехал к ней. Понажимал кнопку звонка, покрутился у стальной двери. Расспросил соседей. Безрезультатно. Никто не видел никого. Можно было, конечно, поднять московские связи – те, что открывают любые двери без санкции прокурора, а если надо, то и с санкцией, – но ему это показалось чересчур.

Опечаленный, он вернулся домой, и в ту же ночь его скрутила непонятная хворь. Вероятно, нервная, во всяком случае, жена вызвала знакомого психиатра, лучшего в городе. Долинский не слышал, о чем они говорили над его скрюченным телом. Не помнил, что грубо и жестоко овладел женой, а после хотел свернуть ей шею – перед тем, как упасть замертво. Днем ему полегчало, но следующей ночью он здорово поломал мебель и побил стекла. Потом, говорят, убил кота – якобы тот пытался спрятаться в подвале, вот там Долинский его и задушил одной левой, пытливо заглядывая в глаза. Правой он коту откручивал хвост. Небось давно втайне недолюбливал котов, всегда за ними подозревал нехорошее, вот – прорвало.

Назавтра психиатр чем-то обколол буйного, и тот мирно сопел до утра. Очнулся почти нормальным. Согласился пить таблетки. Попросил у жены прощения. Сказал, это все из-за работы. Слишком много стрессов. А в полнолуние и у совсем здоровых иногда крыша едет.

Насчет полнолуния Долинский, похоже, угадал. В мае, ровно через месяц, он вдруг, несмотря на таблетки, почувствовал себя дурно. Доктор, человек бывалый, заскочил в больницу и выдернул с дежурства опытного санитара. Вдвоем они кое-как утихомирили пациента, опять изнасиловавшего супругу, а на закуску собравшегося учинить в тихом русском городке техасскую резню бензопилой.

Бензопилу доктор себе оставил. Реквизировал, а потом сделал вид, что забыл. У него имелся пунктик на почве домашнего инструмента, эдакая клептомания по интересам. Однажды он украл у пьяного сантехника, лежавшего в канаве, огромный водопроводный ключ.

Несколько суток Долинский отлеживался в больнице. Пришел домой, не надеясь там никого увидеть. А увидел жену. Повалился ей в ноги. Рассказал о страшных бредовых видениях. О жажде убийства и желании попробовать на вкус человечью кровь. О полной луне, которая сводит его с ума. Врачу он в этом не сознался, а жене – да. «Я не буду пить нейролептики. Боюсь, психиатрия изуродует меня еще больше и не вылечит. Помоги мне. Я хочу рискнуть. Считай это еще одним безумством, но интуиция подсказывает – мне нужно переломаться. Может, умру. Но если выживу, болезнь, скорее всего, отступит. Поверь мне. И помоги».

Тогда-то Долинский и понял, чего на самом деле стоит его жена.

Было горько, обидно, совестно.

Июньское и июльское полнолуния он провалялся в подвале, связанный и прикрученный к батарее. Доктора жена не пускала дальше калитки, чтобы тот случайно не услышал доносящегося из-под земли воя.

В промежутках оба как-то умудрялись работать и ходить на светские мероприятия. Долинский жил будто в полусне, но надежда брезжила перед ним. Он уверовал в свою интуицию и хотел продержаться до конца. Было очень страшно. Вдруг что-нибудь не выдержит – сердце или голова.

Психика на страхи ответила, уйдя окончательно в сон. Август Долинский встретил, падая на ходу, и половину месяца пролежал в забытьи – включая самые опасные дни. Жена сидела над ним с веревкой и плакала.

К сентябрю у Долинского фантастически обострились зрение и слух. А еще руки покрылись ссадинами – он стал гораздо сильнее и с непривычки все ломал. Потом случайно обнаружил, что воспринимает чужие эмоции как свои. Попытался осторожно заглянуть в душу к жене и почувствовал: она изменилась, с ней что-то происходит. Разбираться не хватило ни времени, ни опыта, приближалось очередное полнолуние, и его Долинский приказал себе проспать. Это получилось. Кажется, он решил проблему. В следующий раз можно было попробовать остаться на ногах и исследовать мир вокруг. Теперь Долинский знал – мир совсем не так прост, как кажется.

Очнувшись, он посмотрел на жену и понял: настало его время плакать. Долинский пролежал один все эти дни и ночи. А она ходила по городу. И ей понравилось. Только она ничего не помнила, совсем как он сам в начале лета.

Долинский надеялся что-то сделать в октябре, но его срубило и раздавило, он валялся трупом, безуспешно пытаясь шевелиться. А жена опять ходила. И все дальше уходила от него.

«Старшие» называли таких инициированных «быстрыми» или «легкими». Это Долинскому еще предстояло узнать. Его впереди ожидало столько – врагу не пожелаешь. Пока он нянчился с женой, которая, едва на улице совсем похолодало, отказалась выходить из дома и с постели вставала лишь в темное время суток. Она почти не разговаривала, мало ела, одевать и мыть ее приходилось как младенца, вручную.

Снова появился доктор. Смотрел опасливо, задавал странные вопросы и выглядел пришибленным. Из здоровяка и юмориста будто душу вынули. Долинский легонько «пощупал» его – доктор носил в себе тайну, страшную, выматывающую, которой очень хотел поделиться именно с ним, но боялся. У Долинского тоже была тайна, и он тоже не знал, как себя вести с ней. Кончилось тем, что он изрядно напоил доктора, и того прорвало. Доктор недавно вернулся из Москвы, якобы с «научно-практической конференции». На самом деле его возили черт знает куда, где за пару дней впихнули в голову то, что он должен был знать о странных пациентах, возникших прошедшим летом. Описать, как выглядят «старшие», доктор не сумел. Но по остальным пунктам выложил все до буковки, вплоть до переданных ему «старшими» контактов в городе. Незнакомых имен Долинский не услышал.

«Почему же мне удалось переломаться? – пробормотал ошеломленный Долинский. – Какой-то я мутант, наверное. – Поглядел на доктора и констатировал: – Ты меня уже сдал москвичам. Ладно, не нервничай».

Он зашел в спальню, посмотрел на жену. Подумал, что, если сразу не убьют, можно будет поторговаться. Не для себя – ради нее. Вернулся к доктору. Сказал: хорошо, ты здесь допивай, а я поеду готовить почву для переговоров.

Оглядываясь назад, Долинский понимал, что никогда еще не был настолько жестким и целеустремленным. Через страдание, потери и страх получил то, чего ему по жизни не хватало, – решимость. Раньше он плыл по течению, устраивался и пристраивался, ловко прокручивался, оставаясь по сути мальчиком на побегушках при сильных мира сего. Теперь Долинский мог навязывать людям свою волю.

Было бы еще к чему новое умение приложить.

Ох, не было. Пристроить бы жену, а потом и умереть можно.

К шефу ФСБ Долинский пришел с монтировкой в руке. Демонстративно ее завязал узлом. Потом рассказал, о чем шеф сейчас думает. И спросил – дядя, ты же мне, считай, вместо отца был, почему я ничего не знаю? «Дядя» уставился в стол и буркнул – прости, я сам только на днях узнал, клянусь. А за тобой завтра приедут, и есть мнение, что ты будешь знать по этой теме гораздо больше меня. Если вернешься.

Долинский вернулся. На руках вынес из дома жену, поцеловал в безжизненные губы и передал «мастерам». Попробовал напиться, не смог, упал на кровать и не вставал несколько дней. Спал, потом лежал просто. Был бы на реке лед, думал он, тогда нырнуть в полынью, внушить себе, что успею повернуть назад, заплыть далеко-далеко… Вампир без воздуха может продержаться очень долго, но он тоже обязан иногда дышать. Или с крыши головой вниз? Непременно головой вниз. Как нарочно рабочий кабинет в самом высоком городском здании, десять этажей. Нет, страшно. Обосрусь еще в полете, словно птица. «Что-то надо придумать радикальное, пока изменения не зашли слишком далеко. «Старшие» уверены, я с каждым днем буду становиться крепче. А я не хочу. Мне незачем больше. Сгореть? Бр-р-р… Выскочу из огня. Господи, зачем ты наградил меня здоровой психикой? Здоровенной. Даже чтобы с собой покончить, и то приходится извращаться. Гильотину построить, и голову с плеч? Под поезд броситься? Больно, наверное, да ведь не сразу умру, пожалеть успею. А жалеть я не хочу. Купить на военных складах противотанковую мину и подорваться? Далеко ехать, склады вон где, лень. И дорого небось запросят».

Долинского разобрал идиотский смех. Дорого ему! Отхохотавшись, он вспомнил – бизнес-то заброшен, крутится вполсилы. А деньги понадобятся. Когда жена закончит метаморфозу и пройдет начальный курс обучения, жить ей придется от щедрот «старших», то есть беспрекословно выполнять задачи, которые поставят. Относительная свобода приобретается через внешнее финансирование. Обеспеченный «мастер» уже имеет право выбирать, чем заниматься. Конечно, в рамках программ «старших» – но «мастера» и не стремятся работать среди людей. Им с людьми тоскливо. По своей воле они людьми развлекаются иногда, как игрушками, не больше. Если «мастер» годами сидит в человеческом офисе, значит, таково задание «старших». «Мастер» с большей охотой пойдет вампиров давить, чем запрет себя в компании хомо сапиенс. Его от них, тупых и ограниченных, тошнит.

«А вот мне придется работать с людьми. И с не-людьми. И сам я непонятно кто теперь. Может, проще сдохнуть?»

Долинский был уверен: «старшие» выполнят свою часть договора при любых обстоятельствах. Они приняли его жену в свой клан бесповоротно. Если он сможет поддержать ее материально – что ж, молодец. Забудет – пожалуйста. Захочет с собой покончить – никто не разрыдается.

Нет, он никогда не забудет ту, которая его спасла.

И очень жаль, что он не может спасти ту, которая его погубила. А еще оторвать яйца ее благоверному, притащившему в дом вампирскую заразу… Где ты, несчастье мое, как ты? Скорее всего, уже угодила под облаву, в Москве зачистка идет перманентно. А квота для новых «мастеров» закрыта на годы вперед. Жену Долинского взяли потому, что очень нуждались в его услугах здесь.

Ладно, так и быть, он заплатит по всем счетам.

В конце концов, остается еще родной город, у которого назревают большие неприятности. «Старшие» уже не могут каждое теплое полнолуние высылать сюда группу ликвидаторов. Помощь обещана на самый крайний случай, и еще когда удастся локализовать ненормального «мастера». Текущую работу придется делать людям. А если ситуация выйдет из-под контроля, «старшие» пойдут на радикальное, последнее решение. Какое именно, Долинскому не объяснили. Между прочим, и облика «старших» он не запомнил.

Его привезли в роскошный частный медцентр, всесторонне обследовали, задали ряд вопросов, потом отвели куда-то – хлоп, в глазах потемнело, – и когда Долинский очнулся, он уже понимал и знал все. Или сколько ему сочли нужным дать понять.

Следующее лето обещало быть невероятным, заполненным странной и наверняка опасной деятельностью. В городе предстояло выстроить почти с нуля компактную, но совершенно фантастическую тайную структуру. Обеспечить ее взаимодействие с легальными службами. Договориться, чтобы криминал не трепыхался, если вдруг его бойцов пожрут упыри. Рассуждая здраво, лучшего «офицера связи», чем Долинский, для этой работы не было.

Так Долинский выдумал себе новый смысл жизни.

* * *

…Зыков тогда основательно перебрал и не сразу заметил, что его «пасет» один странный типчик. Скорее всего, сел на хвост у пивнушки, где сержант расслаблялся после смены. Непрошеный провожатый держался поодаль, но так сверлил затылок жадным взглядом – и спьяну забеспокоишься.

Зыкову стало интересно. Он не планировал на ночь каких-то особых развлечений – вот, они его сами нашли. Сержант заставил себя немного протрезветь и вышел на хорошо освещенную торговую улицу, где хватало больших витрин. Пару раз ему удалось разглядеть отражение преследователя. Стройная фигура и танцующая походка вызвали у Зыкова вполне определенные ассоциации.

Сержанта нельзя было назвать гомофобом. То есть он гомов не боялся совершенно.

Зыков убавил шаг и пошел темными дворами, вроде бы удаляясь от центра города. На самом деле он выводил преследователя к родному отделению, только с тыла. Сержант был одет в «гражданку» и уже предвкушал, какой сюрприз устроит незадачливому педику. Собственно, никаких экстремальных унижений. Надавать тумаков легонько, паспортные данные снять, потом, может, ребята попугают чуток и утром выпустят. Геев здесь водилось пока еще немного, держались они скромно. Но милиция знала за этой группой риска свойство быстро размножаться, наглеть и попадать в дурные истории. Потенциальную клиентуру старались заранее «фиксировать». Парня, увязавшегося за ним, Зыков раньше не видел. Ну, сейчас разглядит. И коллегам представит.

До отделения уже было недалеко. Зыков начал шататься и волочить ноги. Преследователь сокращал дистанцию. Неприятное ощущение в затылке нарастало. «Что за чертовщина?!» Сержант понял, что не разыгрывает пьяного. Он почему-то стремительно косел.

Зыков свернул за угол, в темный проходной дворик. Оперся плечом о стену, привычно сунул два пальца в глотку и, тяжко страдая от жадности, выблевал на землю пиво и креветки. Против ожидания, стало еще хуже. Сержант едва не падал. Все, на что его хватило, – отлепиться от стены, уткнувшись в нее лбом. А преследователь был уже тут как тут. Ласково положил на шею Зыкову скользкую холодную ладонь.

Не разгибаясь, сержант засветил парню в челюсть. До хруста.

Полегчало невыразимо, сразу. Пелена сошла с глаз, расправились плечи. Зыков огляделся. Удар шел снизу вверх, поэтому жертва отлетела недалеко. Парень лежал на спине, обеими руками держась за подбородок.

Зыков от души побил его ногами, потом гордо представился, объявил дурака задержанным, взял за шкирку и поволок в отделение. Парень был словно ватный, его пришлось тащить на себе, но могучий сержант и не таких доставлял. Единственное, что беспокоило Зыкова, – голову снова туманило. А в бессознательном состоянии он мог какую-нибудь глупость сотворить. Например, запинать парня уже всерьез, до больничной койки. Зыкова безумно раздражал этот скользкий тип. Что-то было в его прикосновении… воистину отвратное.

Сержант и задержанный миновали еще пару дворов и оказались в глухом переулке, освещенном полной луной. Отсюда до отделения было минут пять не спеша. Зыков все пьянел, а парень, напротив, ожил и даже начал сносно перебирать ногами. Впереди показалась фигура, вроде бы человеческая. И она двигалась навстречу.

– Здорово, Робокоп! – воскликнул знакомый насмешливый голос. – Какими судьбами?

Зыков кое-как свел к переносице разъезжающиеся глаза. Перед ним стоял капитан Котов. Отощавший, бледный, страшный – наверное, лунный свет неудачно падал на его лицо.

Ночь была теплая, но Котов зачем-то надел длинный плащ нараспашку.

– Да вот, – сказал Зыков, с трудом ворочая языком. – Пидараса задержал.

И предъявил добычу.

Парень что-то промычал. Котов внимательно к нему присмотрелся, и физиономия капитана вытянулась еще больше.

– Сержант Зыков!

– Я!

– Пидараса – раком!!!

– Есть, тарщ ктан! – отрапортовал Зыков.

Про Котова разное болтали. Что-то с ним случилось нехорошее, он прошлой осенью надолго исчез, поговаривали, будто лежал в психушке. На оперативную работу не вернулся. Но из милиции уволен не был, это точно. Однажды Зыков его видел издали, запросто беседующим с самим генералом.

Зыков согнул добычу пополам. Та заартачилась, тогда сержант дал ей в ухо, отчего она повалилась на четвереньки.

Котов сунул руку под плащ, за спину, и извлек предмет, в реальность которого Зыков с первого взгляда не поверил.

Громадный мясницкий топор.

– Ы-ы… – сказал Зыков.

– Смерть пидарасам… – прошипел Котов.

Схватив топор двумя руками, он занес его аж к небесам и на выдохе, с громким «х-х-ха!», звезданул парня по шее.

Зыков протрезвел.

Сначала он наблевал парню на спину.

Потом блевал, глядя, как в переулке бегает обезглавленное тело, фонтанируя кровью из обрубка шеи и пытаясь схватить кувыркающуюся по асфальту башку. Руки тела не слушались, и оно все время промахивалось.

– Какой, однако, пидарас живучий пошел… – раздался сзади голос Котова. – Ничего, минутку попрыгает, скопытится. Поздравляю, сержант. Ты хоть понимаешь, кого поймал? Это вампир. Настоящий. А ты его за шиворот тащил и жив остался. Молодец. Истинный Робокоп. Будешь теперь со мной служить. Завтра тебя переводом оформим.

– Ы-ы… – оценил перспективы Зыков.

– Жаль, конечно, что пришлось рубить пидараса, – вздохнул Котов, наблюдая за телом, которое утомилось бегать и решило поползать. – Хрен теперь подсунешь останки родственникам. Голову с плеч – это тебе не обухом по черепу! Шухер поднимется страшный – ну, сам понимаешь.

– Ага… – согласился Зыков и сел на теплый асфальт.

– Выхода другого не было. Он, сука, уже нацеливался тебя убивать. В общем, удачно мы встретились. Не рассиживайся, вставай. Ты не думай, будто все так просто, бац – и нету дряни. Основная работа только начинается. Инструмент надо продезинфицировать, личность клиента установить. А если документов нет, полагается и рожу его сфоткать, и пальчики откатать. Потом еще тело в старую промзону вывезти, там на кирпичном заводе хорошая печка есть… Эх, наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как будто не видна…

Зыков упал в обморок.

#### Глава 3

– Скопытился, – поставил диагноз Долинский, заглядывая под кровать. – Эй, там, под нарами! Михуил, а Михуил! Ужас, летящий на крыльях ночи! Ефимов! Не слышит. Ну и ладно. Андрей, ты когда-нибудь с бетоном работал?

– Кто с ним не работал… – буркнул недовольно Лузгин, подозревая, что его опять сейчас припашут.

– Отлично. Понимаешь, у меня с улицы в подвал стальная дверь. На крышку люка можно шкаф поставить. Но там еще окошко есть. Оно заколочено давно, только когда в подвале сразу два вампира, это несерьезно. Вдруг развяжутся и вылезут. Надо бы бетонную пробку в то окно запузырить. Я сейчас позвоню, скажу, чтобы привезли мешок цемента. А песочка чистого за домом целая куча. Корыто, лопата, доски для опалубки – все найдется. Сделаешь? Очень тебя прошу.

– Почему два вампира? – вместо ответа спросил Лузгин.

– Не бросать же Катерину.

– Ты говорил, она не переломается.

– Ей все равно конец, – веско сказал Долинский. – Рискнем, вдруг получится. И в любом случае, если мы ее спеленаем, будет минус один кровосос на улице.

Так Лузгин стал еще и бетонщиком.

Когда стемнело, приехал на своей развалюхе Котов, трезвый и оживленный. Он приветствовал Лузгина учтивым полупоклоном, зашагал по тропинке к дому и тут увидел Мишу. Вампир-художник разлегся на газоне и созерцал звездное небо.

Котов хищно подобрался, сунул руку под плащ и сделал на Мишу стойку, как хорошо вышколенная легавая.

– Это что за говно тут валяется? – прошипел капитан.

Миша чуть приподнялся и смерил Котова презрительным взглядом.

– Выбирайте, пожалуйста, выражения, – сказал он и снова лег.

Котов, не вынимая руки из-под плаща, обошел художника кругом и вопросительно посмотрел на Лузгина.

– Миша к Игорю пришел, – объяснил Лузгин.

– Милиция, капитан Котов. Предъявите документы.

– Отвали, мусор, – лениво бросил Миша.

Ничего в нем сейчас не было общего с раздавленной особью, которая умоляла впустить ее утром. Лузгин поймал себя на том, что немного побаивается Миши. Впрочем, поблизости были Вовка и Грэй, которым этот новый Миша нравился все меньше с каждой минутой. Оборотень снова прятался в кустах, страхуя друга, а пес совсем по-человечески убрался от греха подальше на задний двор.

– Я повторять не буду. Документы.

– Слушайте, капитан, это Михаил Ефимов, наш с Игорем старый знакомый. Мы в одной школе учились. Он к Игорю по делу.

– Я тоже к Игорю по делу, – сообщил Котов. Пошарил в кармане, вытащил пистолетную обойму и небрежно уронил ее Мише на грудь. – Понюхай, чем пахнет, красавец.

Миша брезгливо поднял обойму двумя пальцами.

– Неужто серебряные пули? А вы эстет, товарищ мент, – сказал он. – И что?

– А то, что у тебя на морде написано отвращение. Ты возьми ее нормально, в кулак. Слабо?

– Как вы их вычисляете? – спросил Лузгин, надеясь хоть немного отвлечь Котова и сбить напряжение.

– Опыт, – сухо ответил Котов.

– Поймите, не стал бы Игорь терпеть его здесь просто так. Я же говорю – Миша по делу. Оставьте человека в покое.

– Это не человек.

«Тут у всех, кто этим занимается, – личные счеты», – пронеслась в голове фраза, услышанная от Долинского. Лузгин видел: капитан не дурачится, он на полном серьезе готов бить врага.

А может, и убивать.

Миша подбросил обойму вверх, Котов ловко поймал ее левой.

– Одно неверное движение, тварь, – сказал он, пряча обойму в карман, – и тебе конец.

– Напугал! Мне давно уже конец. Поэтому я здесь. Я пришел к Игорю за помощью. Он обещал, что поможет выздороветь.

– Выздороветь? Да ты весь пропитан чужой кровью. Тебе не переломаться ни в жизнь. Вставай, пойдем, выйдем, поговорим по-мужски. Неужели тебе не хочется убить меня?

– Я бы с радостью, но сейчас не могу. Не имею права.

– А я – имею!

– Капитан, да не валяйте же дурака! – взмолился Лузгин.

И тут будто с неба обрушилось мягкое, но тяжелое. Обволокло, сковало по рукам и ногам. Это проснулся Долинский и сразу взял быка за рога. Лузгин сел на траву.

Котов остался стоять, более того, он достал пистолет.

– Капитан, вы маньяк, – невнятно пробормотал Лузгин.

Миша лежал неподвижно, глядя в дуло. Он не собирался драться с Котовым, во всяком случае, этой ночью.

Котов, пошатываясь, целился Мише в лоб.

Подошел Долинский, шлепая тапочками и запахивая халат.

– Всем доброй ночи, – сказал он. – Евгений, не будете ли вы так любезны убрать оружие? Спешите вы, честное слово.

Котов очень медленно повел стволом в сторону.

– Да у него патрон не дослан, – буркнул Миша. – Знаем мы эти ментовские штучки.

Бах!!!

Рядом с Мишиной головой взлетел фонтан земли. Долинский подпрыгнул, Лузгин повалился навзничь. В соседних дворах залаяли собаки. Громко топоча, прибежал Грэй и тут же сунулся обнюхивать хозяина. За кустами удовлетворенно рыкнул Вовка. Ему нравилось, что вампира обижают.

Миша открыл рот.

– Молчать, дур-р-рак! – рявкнул Долинский.

Котов снял курок с боевого взвода и спрятал оружие под плащ.

– Приношу вам свои извинения, любезный Игорь, – сказал он. – Мне было трудно контролировать себя. Вероятно, я пережил легкий моральный кризис. Но, согласитесь, я все же справился. А не найдется ли у вас стаканчика виски?

– Найдется, любезный Евгений. Но в обмен на обещание вести себя более цивилизованно.

– Насколько более?

– Без стрельбы. Пойдемте выпьем.

– Видите ли, друг мой, я был вынужден обнажить этот пошлый и вульгарный ствол от Макарова, поскольку оставил свой верный меч в багажнике! – разглагольствовал Котов, удаляясь.

– А между прочим, где ваш верный оруженосец?

– На процедуре. В последнее время Робокоп страдал некоторой утратой мотиваций, и я прописал ему свидание с невестой. Он скоро кончит. То есть закончит. Ну, вы понимаете?

– О да. Андрей! Не отставай. Там на самом донышке, тебе может не хватить.

Лузгин смотрел на Мишу. Тот глядел на звезды. Дыра в земле возле самого его уха была размером с кулак.

– Извини, – сказал Лузгин тихонько. – Но ты сам виноват. Зачем дразнил его?

– Он меня ненавидит. Вы все меня ненавидите.

– Неправда. Мне тебя жалко. И… немного страшно рядом.

– Не ври, я же чувствую. Я тебе отвратителен.

– Каково это – быть…

– Таким? Прекрасно. И ужасно. Понимаешь, я сейчас на полпути между человеком и ночным. Очень непростое состояние души. Не знаю, с чем сравнить. Ты никогда не хотел переспать с мужиком?

– Н-нет. Кажется. Точно нет.

– А я хотел. Только не смог решиться. Мне было очень интересно, но сил не хватило перебороть себя. Нечто похожее теперь. С одной стороны, умом я понимаю – за моим превращением в ночного последует смерть. Но то, что осталось в памяти от тех ночей, когда я был иным, лучшим, высшим… Да, не найти подходящего слова! Совсем другим я был. Это надо пережить. Тебе никто не расскажет, даже Игорь, он же совершенно ничего не знает! Новое видение мира. Наконец-то полное. То, о чем я мечтал с детства. Видеть всю палитру. Когда-нибудь я нарисую, как оно есть на самом деле. Это будет настоящий шедевр.

– А краски-то найдутся подходящие?

Миша чуть повернул голову и смерил Лузгина недобрым взглядом.

– Если понадобится, я разведу их на крови… – процедил он. И, увидев замешательство собеседника, обидно рассмеялся: – Не бойся, не трону… Ты угадал, красок подходящих нет. Но я мог бы их придумать. Эх, Андрей, Андрей, знал бы ты, как мне тяжело! Все силы уходят на то, чтобы держаться. Один шаг – и я окончательно стану ночным. Уйду в прекрасный волшебный мир.

– И будешь убивать людей.

– Наверное, – согласился Миша. – Это не проблема для того, кто знает, как убоги люди. Им терять-то нечего. Они не живут. Они слепы, глухи, самые яркие их эмоции даже не тень того, что ощущает ночной. Даже не пародия. Ночной проникает мыслью в самую глубь вещей. А как он любит! Как понимает! Как познает! Как… Думаешь, это небо черное? Я сегодня различаю десяток его оттенков. Завтра увижу вдвое больше. И твою жалкую душонку я читаю словно книгу. Нет, извини, не книгу, всего лишь плакат. Книга – это душа ночного.

– Ты сам придумал термин?

– «Ночной»? Да. Ну вот, теперь попробуй очень сильно напрячь воображение и представить, как трудно мне отказаться от этих возможностей. А я отказываюсь. Сегодня моя последняя ночь. Утром попрошусь к Игорю в подвал. Потому что хватит ли у меня решимости завтра – не знаю.

– Раз это так прекрасно, – не выдержал Лузгин, – тогда почему?.. Из-за жены?

– Чушь. Если она выживет после ломки, то бросит меня. Я давно ей опостылел. Мало зарабатываю. А не бросит, значит, буду каждый день бить ей морду и трахать во все дыры. Нет, Андрей, просто такие, как эти, – Миша мотнул головой в сторону дома, – не дадут мне покоя. Я думал, Игорь врет, будто ночные долго не живут. Сегодня пригляделся к нему и понял, что он говорил правду. Я теперь отлично вижу правду. Выходит, либо я умру сам, либо меня подловит этот сумасшедший мент. Он на самом деле трус. Не дерется с ночными, а приходит, когда они слабы. И казнит. Он палач. Всего лишь палач. Несчастное озлобленное существо, жалкий огрызок человека. Уж на что ничтожен человек, а этот еще ничтожнее…

На веранде появился Котов. Без плаща. В руке он держал какой-то зловещего вида предмет. Лузгин пригляделся и опознал свою помповуху.

– Я не ослышался? – елейным голосом спросил Котов.

Вслед за Котовым из дома вышел Грэй. И тоже посмотрел на Мишу с вызовом.

Миша не спеша встал. Лузгин поднялся и решительно заслонил его собой.

– Уйди, – негромко посоветовал Миша.

– Как вы мне все надоели! – крикнул в окно Долинский. – А ну, отставить!

Котов передернул затвор.

– Сегодня в клубе будут танцы! – пропел он. – Та-та-та-танцы, танцы, ла-ла-ла-ла!

– Капитан, вы действительно маньяк, – сказал Лузгин. – Поставьте ружье на предохранитель.

– Эй, поберегись! Я на тропе войны, скоро гробы подорожают!

– Его убили.

– Что?

– Этого придурка, которого вы цитируете, убили. Я тоже читал Марка Твена. Капитан, положите ружье, – говорил Лузгин, одновременно загораживая Мише путь к веранде.

– Отвали! – Миша резко махнул рукой и смел Лузгина с дороги – тот покатился по траве.

– Долой гражданских с линии огня! – обрадовался Котов.

И тут Долинский ударил всерьез.

Мир перевернулся. Картинка перед глазами смазалась и поплыла. Лузгин будто в замедленной съемке увидел, как шагает вперед нечто, похожее на Мишу, а что-то вроде Котова валится на спину, изрыгая сноп пламени и искр в небо. Черный клубок вылетает из кустов и сшибается с Мишиным подобием. И еще серая тень прыгает с крыльца.

Вовка был в полтора раза легче Миши и гораздо меньше. У него были короче руки и ноги. Но он лупил ночного так, что Лузгин залюбовался. В измененном восприятии это смотрелось как танец. Оборотень скакал вокруг ночного и бил его кулаком по почкам, в живот пяткой, раскрытой ладонью в переносицу. А ночной, ставший вдруг поразительно неуклюжим, опаздывал блокировать удары. С каждым попаданием он заметно оседал на землю, становился ниже ростом, будто Вовка вколачивал его в грунт. «Умница ты мой, – с умилением подумал Лузгин. – Понял, что убивать не надо, но проучить стоит. Заодно и потренируешься».

Возле драки возбужденно крутился Грэй, но ему просто некуда было сунуть клык. Темп мордобоя ускорялся с каждой секундой – это Долинский плавно ослаблял давление на психику людей. Наконец отпустило совсем, и Лузгин порадовался, что лежит. А то бы сейчас упал.

Тут-то он и понял, насколько быстр оборотень.

Миша тоже валялся на земле. Свернулся в клубок и закрыл лицо руками. Вовка изобразил почти балетное па, высоко подпрыгнул – Лузгин испугался, что заигравшийся вервольф проломит ночному висок ногой, – но не завершил движения. Лапа оборотня встала на землю рядом с ухом ночного. Вовка присел и коротко ткнул Мишу кулаком в голову.

Ночной охнул и растекся по газону, как коровья лепешка.

Оказывается, Лузгин мог уже и слышать.

– Юноша! – позвал с веранды Котов. Он сидел, опираясь на ружье. – Я приношу вам извинения за бестактность, допущенную сегодня утром. Владимир! Не сердитесь на меня! Честное слово, это было исключительно по дурости.

– Да ты вообще, я смотрю, по жизни какой-то мудак, капитан, – недовольно сказал Долинский.

Грэй понюхал бесчувственного Мишу и пришел обследовать Лузгина. Тот не без труда перевел тело в сидячее положение. Грэй обдал его жарким дыханием, счел транспортабельным и направился к Вовке. Слегка запыхавшийся оборотень стоял, опустив глаза, и, кажется, подумывал, не спрятаться ли опять в кусты.

– Этот кровосос меня бесит, – оправдывался Котов. – Ты же знаешь, что они со мной сделали.

– Со мной они тоже… сделали. Но я ведь держусь как-то? Женя, ты неуправляем. Мы знакомы всего один день, а ты меня просто запугал своими выкрутасами.

– Ты привыкнешь, честное слово.

– К психиатру тебе надо.

– Я ходил. А он говорит, у меня белки нет. Может, он некомпетентный?

– При чем тут белка, мать твою?!

Грэй подошел к оборотню и потерся о него боком. Вовка несмело провел рукой по загривку пса. Тот задрал морду и – Лузгин поклясться был готов, что увидел это, – улыбнулся вервольфу.

* * *

На выстрелы приехала милиция. За калитку вышел Котов, раздались веселые голоса, хлопнула крышка багажника «Волги», и проблема решилась. Слабо шевелящегося Мишу затащили волоком в подвал, уронили на старый матрас и прикрыли дырявым одеялом. Миша жаловался, что у него все болит, плакал и умолял спасти Катю. Похоже, Вовкины удары вышибли из вампира специфический ночной гонор. «Это нормально, – объяснил Котов, поймав удивленный взгляд Лузгина. – У них, пидарасов, завод короткий. Пока крови не нажрутся. Вот как нажрутся, тогда бронепоезд не остановить, бьются до упора. Есть, конечно, исключения – допустим, вожаки голодные только злее… Слушай, а ты правда думаешь, что я маньяк?»

Вовка на кухне жевал колбасу и украдкой совал куски Грэю, хрумкавшему сухой корм. Долинский расхаживал вокруг дома и оживленно чего-то добивался по мобильнику сразу от двух абонентов. Причем, судя по лексике, с одним он беседовал, а с другим «чисто конкретно перетирал». Долинский оставался в халате и шлепанцах, хотя на улице похолодало.

Котов угощал Лузгина хозяйским виски и делился тонкостями охоты на вампиров. По его выходило, что все упирается в малочисленность «ночной команды», нехватку фондов, постоянную многоуровневую секретность, а главное, недостаточность информации. Котов был серьезно зол на свое начальство. Ему не сообщали элементарных вещей. Он не знал, откуда приходят ампулы с раствором солей серебра (то, что это именно серебро, капитан давно установил в лаборатории химзавода). Лишь этим летом он выяснил, насколько плотно завязаны все нити на ведущего городского психиатра – того самого «доктора». Как анекдот, Котов вполголоса поведал Лузгину, что Долинский стоял «в разработке» и на конец лета с полиграфическим боссом планировался серьезный разговор. «Я думал, это он у них смотрящий! И собирался его раскрутить. Вот был бы номер!» Историю про вервольфа в Зашишевье Котов выслушал очень внимательно, действия Лузгина одобрил и поклялся сделать что возможно для Вовки. «Хотя, – вдруг сказал он, – ну, найду я ему папку с мамкой. И что? Кому станет легче? Пацану надо побольше общаться, это видно невооруженным глазом. А с кем? Зашишевские мужики Вовке не компания. Поселить его у Игоря на участке – тюрьма с золотыми решетками… Эх, был бы Вовчик на собаку похож!» – «И что?» – «Я бы его к нам в ментовку пристроил!» Котов заржал, но Лузгин так и не понял, сколько в этой шутке было от шутки.

Подошел Долинский, хотел что-то сказать, и тут у Котова зазвонил мобильный. «Понял, оставайся на месте, я сейчас все решу и перезвоню». Котов поднял глаза на Долинского: «Клиент вышел прогуляться. Кажется, прямо через дверь. Очень похож на «мастера». – «Кто следит?» – «Робокоп, кто еще. На ближайшей доступной крыше сидит с оптикой». – «Ты же его к невесте трахаться послал». – «Я сказал, он вот-вот кончит. И прямо с бабы – на крышу. Он такой, Робокоп. Железный парень». – «Опять самодеятельность…» – «Это наша работа, сударь».

Началась энергичная, но малоосмысленная дискуссия. Обе стороны жаждали провести рекогносцировку самостоятельно. Котов ссылался на свой богатый опыт, Долинский нажимал на личные эксклюзивные возможности. Сошлись на том, что исследовать особняк пойдет Долинский, Котов будет страховать с улицы, а Зыков продолжит следить за окрестностями и, если заметит «мастера», – даст сигнал.

Лузгина, естественно, назначили дежурным по штаб-квартире. «Не хотите Вовку с собой взять?» Котов замахал руками – молод, неопытен, в деле не проверен. «А кто вампиру морду бил?» Капитан надулся и сообщил, что Вовка пацан, а они с Зыковым вампиров едят на завтрак, и дай Котову волю, от бедного Миши остались бы рожки да ножки… Долинский в это время спустился с веранды, и вслед за ним из дома, жуя на ходу, выскочили оборотень с Грэем. Собаку Долинский отослал, а с Вовкой принялся беззвучно общаться. Потом Долинский ушел за дом, Вовка сел на траву и навострил уши. Несколько минут ничего не происходило. Лузгин попытался сосредоточиться и послать оборотню мысленный вопрос, как дела, но Вовка с извинениями закрылся. Лузгин успел понять только, что мальчик напрягает все силы.

Вернулся Долинский, растирая ладонями виски. Протянул задумчиво «Мда-а…», потрепал Вовку по плечу. И сказал:

– Андрей, я говорил, что вас двоих нам бог послал? То-то. Капитан, поехали. Вова сзади на сиденье ляжет. Андрей, вы с Грэем на хозяйстве. Мишка возникать будет – напомни, что ты не один тут. Он собак боится с детства. По местам, господа!

Лузгин, очень довольный за Вовку, показал язык спине Котова и пошел на кухню.

– Завтра утром, перед тем, как я пойду к «мастеру», придется съездить за Мишкиной супругой, – донеслось с улицы. – Сделаем? А то мало ли, как дальше обернется. Хочу знать, что эта сладкая парочка уже сидит в подвале. Андрей за ними присмотрит, если беда какая, не дай бог. Тьфу-тьфу-тьфу. Адрес я у Михаила спрошу.

– Не надо. Ключи от квартиры – вот, и адрес известен, я его паспорт забрал.

– Зачем?!

– Привычка. В России человек без паспорта как голый. Этот пидор, конечно, не человек, но все равно приятно гадость сделать.

– Ну, капитан… Ты даешь.

Заскрежетал стартер. «Волга» сначала не хотела заводиться, а потом взревела так, что снова залаяли собаки в округе.

Лузгин подошел к телефону, снял трубку и тут сообразил: на дворе глухая ночь. А ему вдруг очень захотелось позвонить жене и сказать, что приключения скоро закончатся и он приедет домой.

Как хорошо, когда есть куда вернуться. Из самой фантастической ситуации, из безумного переплета, из клубка неразрешимых проблем есть чудесный выход – поехать домой.

Конечно, если не рискуешь притащить свои проблемы на хвосте.

* * *

Приснилось, что рядом с кроватью стоит Вовка и говорит – поднимайся, уже давно рассвело, мы приехали. Лузгин открыл глаза, никого не увидел и догадался, что оборотень вклинился в его сон. От калитки доносились приглушенные голоса. К дому приближалась целая процессия.

Впереди прыгал Вовка, очень возбужденный, здоровье бьет через край. Он издали приветствовал Лузгина и показал ему мешанину картинок прошедшей ночи. Кадры промелькнули со свистом, Лузгин ничего не понял и остался только рад. Вовка был счастлив – и ладно.

Вторым шел Зыков, все такой же, с обрезом, в шляпе. На плече у него висел охотничий патронташ с открытыми ячейками.

Рядом трусил Грэй, заинтересованно тычась носом Зыкову в карман плаща. Наверное, там громила прятал вкусненькое.

Следующим был Долинский – вел, приобняв за плечи, нетвердо ступающую девушку, замотанную от щиколоток до подбородка в толстое одеяло. Растрепанную и босую. Лузгин подивился на редкостно красивые маленькие ножки, попытался разглядеть лицо, но оно почти целиком скрывалось под копной темных волос. Лишь прелестный острый носик выглядывал и четко очерченный подбородок. Кажется, девушка шла с закрытыми глазами.

Замыкали колонну сумрачный Котов с пистолетом в руке и элегантный мужчина средних лет, по виду преуспевающий коммерсант. Мужчина носил большие затемненные очки. Он что-то негромко втолковывал Котову, тот рассеянно кивал.

– Привет, – сказал Зыков, поднимаясь на веранду. – У вас же двенадцатый?

– В смысле? А-а… Да.

Зыков протягивал Лузгину патронташ.

– Для себя делал. Гарантия.

– Что там? – Лузгин принял тяжелую кожаную ленту и вытащил один патрон. Гильза оказалась латунная.

– Картечь. Серебро техническое. Заряд усиленный. В разумных пределах, но вы учтите, отдача сильнее обычного.

– И как это на них действует?

– Как на ежа голой жопой. Полная… э-э… потеря боевого духа. Может, они и дохнут потом, я не видел.

Долинский перед крыльцом взял девушку на руки. Одеяло распахнулось, обнажив до бедра стройную бледную ногу. На бедре запеклась кровь. Голова запрокинулась, волосы упали назад, и Лузгин невольно охнул. Глаза девушки заплыли, верхняя половина лица была – один большой синяк.

– Странная девка, рано начала, – прокомментировал Зыков. – Они вообще нынче летом активные.

– Ненавижу, – буркнул снизу Котов. – Надо было все-таки пристрелить вашего школьного дружка. Пидараса.

– Это не он ее, а она его заразила, – сказал Долинский, кивнул Лузгину и прошел со своей ношей в дом.

– Я с бабами не воюю, – сообщил Котов. Он спрятал пистолет и теперь закуривал.

Грэй, совсем обнаглев, полез мордой Зыкову в карман.

– Робокоп, да что у тебя там?!

– Шоколадка… – смущенно пробасил громила.

– Ну и дай коллеге половину. Он заработал беспорочной службой на благо Отечества.

Зыков деликатно отодвинул Грэя и зашуршал фольгой.

– А вы тот самый Лузгин? – подал голос «коммерсант». – Доброе утро. Читали вас, читали. Толково. Понимаете жизнь.

– Благодарю. Вы поднимайтесь, я сейчас чайку… Или кофе? Или чего покрепче?

– Нет-нет, спасибо.

– Мы на работе, – поддержал «коммерсанта» Котов. – У нас сегодня, против обыкновения, дневная смена.

В доме хлопнуло, потом заскрежетала передвигаемая мебель. Лузгин пошел кипятить воду. Через пару минут на кухне появился Долинский.

– Ага, – сказал он. – Прекрасно. Давай-ка кофе всем, да покрепче. Взбодримся чуток и спорные вопросы добьем. Сколько уже?.. Девять. Отлично. К полудню с божьей помощью начнем. Вовка просто чудо. Силища неимоверная. Он может глушить сигнал, представляешь? А еще – искажать его! Отсекать частоты! Нет, ты не представляешь, да и ладно. Одна беда, парень не научился прятаться, «мастер» наверняка учует его первым. Но какова глушилка! Вова прикроет людей, когда «мастер» начнет излучать, понимаешь?! А потом будет ставить помехи! Это же спасение! Андрюха, Андрюха, дай я тебя обниму, наша ты палочка-выручалочка! Уфф, до чего я устал. Кофе, кофе и еще раз кофе!

– Кто ее так? – спросил Лузгин сухо. У него перед глазами стояло обезображенное лицо девушки. Все равно красивое лицо.

– Кого и как?

– Ее.

– Ах, Катерину? Я. Ночь была тяжелая.

– Какое это имеет отношение?..

– Повторяю, ночь была тяжелая. Вампиры проснулись раньше времени, сегодня они разгуливаются, но завтра… Надо успеть покончить с ними до завтра. Иначе не знаю, что будет. Конечно, мы все перенервничали. А потом к Катерине заходим и видим – она привела мужика. Трахнула и загрызла. Уделала кровищей всю спальню. Это Катя, которая была помешана на чистоте! Которая учила Мишку убивать людей стильно и эстетично! Ну и когда она решила сопротивляться…

– По-моему, ты Катю просто ненавидишь, тебе не кажется? Или, наоборот, влюблен в нее.

– А по-моему, ты лезешь не в свое дело, – заметил Долинский. Он действительно выглядел усталым, под глазами красовались сине-желтые мешки.

– Извини. Что там в особняке?

– Бывшие охранники Суслика. Два сухих трупа и одна поилка. Поилка – это человек в коме, из которого еще не все выпили. Добить пришлось. Гадкое занятие. Как же мне это надоело… – Долинский привалился спиной к холодильнику и закрыл глаза. – Они могут заращивать раны, и свои, и чужие. Ничем не болеют. Видят мир во всей его красоте. Я ведь учился рисовать, помнишь? И могу оценить, от чего отказывается бедный Мишка, с его-то душой настоящего художника!.. Господи, ну почему такие способности – таким уродам? И как сделать, чтобы хоть немногое досталось людям?! Ну, сейчас напугаем мы «старших». А дальше? Прийти и сказать – делитесь, суки, а то задавим? Плевали они на наши ультиматумы. Они никогда не делились с людьми. И не будут.

– Ты хоть примерно догадываешься, кто они? – спросил Лузгин, выставляя чашки на поднос. – Откуда взялся этот паразит?

– Понятия не имею. Из космоса. Какая разница?

– А они должны знать.

– Сомневаюсь. Если бы знали, их бы тут уже не было. Им плохо на Земле. Они здесь несчастливы.

– Может, они готовятся. Ты о летающих тарелках никогда не думал в этом ключе?

Долинский страдальчески застонал.

– Я думаю о сумасшедшем «мастере». И о том, что, если Котову удастся его задумка, сюда явятся москвичи. И кому-то придется говорить с ними. Мне страшно, Андрей. Я заранее боюсь струсить. Они приедут, увидят результаты, отечески похлопают нас по плечу и уберутся восвояси. А я буду смотреть москвичам вслед и плакать от стыда, потому что побоялся объявить им войну. И все останется как прежде. А этого нельзя! Такие дела, Андрей. Есть идеи?

– Пойдем кофе пить, – сказал Лузгин.

Не было у него идей. Он устал и хотел домой. Только Вовку бросить казалось предательством. Теперь, зная о возможностях «старших», Лузгин уже не рискнул бы вытащить оборотня в Москву, чтобы привлечь к нему внимание спецслужб. Понятно было, в чьи руки угодит мальчишка. Но и оставлять вервольфа здесь… «Неужели обратно в Зашишевье? Нет. Не верю, что Вовка там приживется. И Котов это говорил».

Уже на выходе из кухни его осенило.

– Тебе совсем ничего не сказали про результаты обследования? – спросил он Долинского. – Ну, обследования тебя? Я имею в виду химию крови.

– Общий прогноз. Мол, буду жить и развиваться. О крови ни слова.

– Что будет с человеком, если вколоть ему чужой крови?

– Если группа не совпадет, как минимум температура подскочит, – сказал Котов совсем рядом. Он стоял за дверью и подслушивал. – Это называется иммунный ответ. Поболеет твой человек. Та-ак… Понятненько.

– Вот и я о том же. А если вампиру подсунуть кровь переломавшегося?

– Э! – возмутился Долинский.

– Ты подумай. Вдруг?

– Бессмысленно. Паразит давит все инородное в их крови.

– Но твой-то паразит измененный, разве не так? Чей сильнее?

– Да что за х… ня! – рявкнул Котов. – Игорь, звони доктору, пока я не позвонил!

– При чем тут доктор?! Если бы из моей крови удалось выделить антидот от паразита, ты бы уже давно бегал по городу с полными шприцами! Сколько лет назад «старшие» взяли мою кровь? И никаких повторных анализов. Значит, дохлый номер.

– А если наоборот?

– Я не понимаю, – Долинский попятился. – Вы что предлагаете? Травануть Мишку и Катерину моей кровью? Только им этого не хватало. Они и так несколько дней при смерти будут, зачем усугублять риск? Подумайте головами, какой резон «старшим» все усложнять?

– Что нам известно о резонах «старших»? Я звоню доктору. – Котов достал мобильный.

– Его-то зачем дергать?

– Потому что он доктор, – веско ответил Котов.

– Стой. – Долинский выставил ладонь. – Я сам.

– Хорошо. Ты начни разговор, а дальше я.

– Не понял?..

– Потому что ты зассал.

– А залупу тебе на воротник?!

Лузгин вышел на веранду и принялся расставлять посуду. Зыков и «коммерсант» с нескрываемым интересом прислушивались к сваре.

– Капитан всегда такой напористый? – спросил Лузгин.

– Он им бошки топором рубил, – ответил Зыков.

«Коммерсант» внимательно посмотрел на Зыкова поверх очков, и Лузгин случайно заметил: один глаз у респектабельного мужчины заметно больше другого и сильно косит. Так он и подозревал с самого начала.

На кухне громко ругались, потом Котов утих и что-то забубнил Долинский. Пискнула мобила, давая отбой. Ругань возобновилась с новой силой. «Да он тоже зассал!» – «А я тебе, блядь, не дойная корова!» – «Кругом пидарасы!» – «Да на, подавись, жри мою кровушку, мусор!» – «Сам ты чмо кагэбэшное!» – «От чмыря слышу! Полицай! Тебе бы только убивать!» – «А кто бабу красивую ногами отп… дил?!» – «А некрасивую ты мне разрешил бы, да?!»

Появился Котов – губа закушена, руки глубоко в карманах. Долинский, весь красный, обогнал его и залпом опрокинул чашку обжигающего кофе. Вытер губы.

Котов ходил вокруг стола.

– Ладно, – сказал он. – Не хочешь – не надо. Родина вам этого не забудет, гражданин Долинский.

– На. – Долинский протянул ему руку ладонью вверх. – На, успокойся. Я уже все тебе отдал, все позволил, возьми и это. Сегодня твой день, ты командир. Но смотри, не откуси больше, чем сможешь прожевать! Гражданин начальник!

– Два готовеньких трупа у него в подвале, а ему их жалко! Эксперимент, понимаешь?

– Доктор Менгеле, блядь.

– А ты интель вшивый.

– Пусть я Катерину терпеть не могу, но Миша мой друг! Не хочу причинять ему лишних страданий!

– Послушайте, господа, – вмешался «коммерсант». – Сдается мне, вы обсуждаете не самую насущную на сегодня проблему.

– Это проблема вечная, проблема жизни и смерти, – процедил Котов.

– Если бы «старшие» знали, как сделать вакцину…

– Олег, я вас очень уважаю, – перебил Котов. – То есть я бы с удовольствием заковал вас в наручники и избил резиновой дубинкой, да поезд уже ушел. Остается признать, что вы талантливый менеджер, ценный член общества и вообще наш союзник. Но сейчас, простите, вы совершенно не в теме! Вакцина-шмакцина! А на хрена «мастера» е… утся с кем попало?! Кусают людей ночами – зачем?! Пьют они кровь! Пусть не все. Но голову даю на отсечение, что некоторые – пьют! Да они вообще есть, эти ваши «старшие»? Или это легенда для доверчивых? Типа все под контролем?!

Воцарилась тишина.

– Дураки мы, – заключил Котов, усаживаясь за стол. – Тебя, Игорь, я не осуждаю, ты давно живешь с этим враньем, привык к нему, поверил. Ты сам, извини, наполовину вампир. Тебе и подсунули легенду о многомудрых «старших». Тайный смысл бытия придумали для тебя, понимаешь? Секретную карту мира нарисовали! А вот нам с Робокопом кажется, что это фуфло! Вон хоть Андрея спроси, как утки запускаются, он специалист, его учили массам лапшу на уши вешать…

Котов, точь-в-точь как раньше Долинский, хлопнул чашку кофе и не поперхнулся.

– Нету «старших», – сказал он. – То есть люди они, нормальные люди. Узнаю знакомый почерк. Когда дебильную ситуацию консервируют из боязни, как бы еще хуже не стало. Выпустили джинна из бутылки и обосрались. Потом еще окажется, что упырей наши военные наплодили, бля буду! Оружие возмездия, хе-хе. А может, это кому-то выгодно… Прости, Игорь. Тебе, наверное, совсем одиноко станет, если ты мне поверишь. Ты не верь. Не надо.

– Я знаю, что одинок, – произнес Долинский негромко. – А насчет твоей версии… Подумаем об этом завтра, если останемся живы-здоровы. Мишу и Катю – мучай, раз так решил. Шприц у тебя есть, подходи, когда захочешь. Возможные последствия на твоей совести. Умываю руки.

Котов удовлетворенно кивнул.

Лузгин смотрел на Долинского и не знал, сочувствовать ему или нет. Похоже, этот властный человек столкнулся в лице Котова с совершенно непреодолимой силой. Капитан был из тех, кто затрахает мертвого. Или вампира.

Пока что для разнообразия он затрахал Долинского. Операцию разработал Котов, основной риск брал на себя Котов, всюду был сплошной Котов. Но ощущения, что Котова слишком много, не возникало.

Не было в капитане того внутреннего надлома, который временами нет-нет да и проглядывал из-под толстой шкуры Долинского. Может, потому, что Котов, хотя и пережил страшное – Лузгин приблизительно знал его историю, – остался просто человеком. Всего лишь.

– Теперь о деле, – сказал Долинский. – Олег?

«Коммерсант» выложил на стол ключи.

– Маленький от входной двери, большой от ворот. Дом Азиза я попросил очистить. Въезд в тупик когда блокируем? Это вообще надо? Туда все равно чужие не суются, а чем меньше поблизости людей, тем меньше случайных трупов.

– На въезде сначала встанем мы с Вовкой. Днем с такой дистанции нас «мастер» не учует. Потом, когда начнется, мы двинемся к особняку и будем прикрывать наших. Женя, ты уверен, что все рассчитал правильно?

Котов молча кивнул.

– Значит, до часа духу вашего поблизости быть не должно. Во избежание… случайных трупов. Ровно в час ждем бетономешалку, потом вы загораживаете въезд. Думаю, гости пойдут ближе к двум. Ваша задача прогонять мирных обывателей. Город будет крайне взбудоражен, и сколько-то любопытных непременно явится посмотреть, что случилось.

– Честно говоря, смущает меня эта версия с массовым побегом из психиатрического отделения.

– По-моему, как раз очень удачно. Это придумала наша славная милиция, а она вышла из народа и близка ему по духу. Бешеных собак народ скушал и не подавился. Значит, слопает и психов. А вы фильтруйте поток и без крайней необходимости не покидайте машину. Как отличить человека от вампира…

– Я буду на въезде лично, не беспокойтесь, – заверил «коммерсант». – Сам прослежу. Бетономешалка гарантированно в час, за рулем мой человек. Бедный Суслик… Накрылась его сауна.

– Бедные мы, – отрезал Долинский. – Вампиров припрется от тридцати до сорока. А нас сколько? И серебра у Жени всего двадцать ампул. Эх, если бы…

– Тему поджога и взрыва – закрыли! – твердо сказал «коммерсант». – А мои ребята за вами приберут. Слушайте, последний раз спрашиваю, может, бригаду возьмете в подмогу?

Котов и Зыков синхронно замотали головами.

– Ну, как хотите. Помните, я рядом, постоянно на связи, и со мной трое надежных бойцов. Если что, только позовите.

– Тогда давайте собираться, – резюмировал Котов. – Игорь, я пошел за шприцем. Работай кулаком.

– Начинается русская боевая фантастика, – пробормотал Долинский. – Никогда я ее не любил.

* * *

Замысел Котова был очень прост. «Мастер» средь бела дня вряд ли обеспокоится тем, что неподалеку бродят люди. Они для него не представляют опасности. Людям надо сильно растормошить «мастера», чтобы тот на них среагировал.

А вот насчет Долинского и Вовки у Котова имелись обоснованные сомнения. От «внутреннего радара» обычного упыря получеловек и оборотень заслонялись легко, но не учует ли их «мастер»? Вдруг он всполошится, если Вовка примется заранее, издали «глушить сигнал»? Здесь начинались вопросы, на которые Долинский не мог ответить. А Котов хотел получить гарантированный результат – взять «мастера» и использовать как приманку для остальных городских упырей.

Поэтому Котов рассудил, что легче всего подобраться к «мастеру» будет им с Зыковым. Они уже встречали эту нелюдь, не боялись ее и особенного воздействия на мозг в прошлую стычку не ощутили. «Не на что оказалось воздействовать», – прокомментировал Долинский. «Просто было уже светло», – скромно заметил Котов. «Да, но все равно вы удрали, не добив его. Думаешь, по собственной воле? Это он вас оттолкнул. Не беспокойся, когда «мастер» поймет, что дело пахнет жареным, он тебя изо всех сил шандарахнет. Покажет, на что способен. Даже в светлое время суток». – «Этого я и хочу добиться. Больно сделать ему, суке, больно, понимаешь?»

Прикрыть людей в ответственный момент должен был Вовка. Его талант «глушилки» оказался решающим. Без Вовкиной помощи «мастера» пришлось бы брать Долинскому, в одиночку. Малейшая оплошность могла стать для него роковой, и тогда все шло насмарку.

А так получился четкий и вполне реализуемый план, расписанный почти до минуты. С одним недостатком – он обрывался в районе часа дня, а затем предполагалось действовать по обстоятельствам.

Долинский изначально думал превратить особняк в мышеловку и ближе к вечеру его сжечь или взорвать, однако по этому пункту столкнулся с упорным сопротивлением Косого. Да, ничто не мешало «ночной команде» поступить как ей заблагорассудится. Но некоторые рассчитывали при удачном исходе дела остаться в городе. А Косой слыл человеком щепетильным и всегда осложнял жизнь тем, кто нарушал договоренности. Долинский намекнул, что Суслик все равно из дома съедет. «Это не принципиально, – отрезал Косой. – На моей территории десять лет ничего не взрывалось. И не будет! Я сказал». – «Шухера опасаетесь!» – поддел его Котов. Мафиозо в ответ раздраженно фыркнул: «Я обещал народу спокойную жизнь. И я ее обеспечу!» Оказалось, Косой еще и депутат.

Олежка очень хотел участвовать в акции своими бойцами, но его помощь отвергли, побоявшись, что гангстеры наломают дров с непривычки. Вампира бить – это вам не арбузную лавку рэкетировать. А кто-нибудь, глядишь, и заразу подцепит, бегай за ним потом.

Косой явно обиделся, но спорить не стал. Глядя на него, Лузгин никогда бы не подумал, что этот воспитанный и сдержанный мужчина гонял по городу поливалки со святой водой. А теперь он взваливал на свои плечи организацию самой грязной работы. Конечно, в обмен на гарантию невмешательства от генерала. Котов, например, подозревал, что трупов из дома Суслика вынесут несколько больше, чем туда зайдет живых. «Вы просто, извините, дурак какой-то, гражданин начальник, – надменно отвечал ему Косой. – Тогда я сам взорвал бы эту халупу. Больно мне надо возиться с кровавыми ошметками! Вы поймите, у города ре-пу-та-ция! Тихое место и все столичные удобства. Здесь лет через пять будет – ого-го! Сюда москвичи переезжать начнут! Вот я еще химзавод прикрою, все равно еле пыхтит…» – «Кстати, да, второй год не воняет совсем, воздух как на курорте». – «Ну я же фильтры там поставил, фильтры! Разориться можно! Подготовим новые рабочие места – и на фиг эту химию…» – «В мафии рабочие места подготовите? Перекуем, так сказать, химиков на вымогателей?» – «Слушайте, Котов, я про вас тоже знаю пару гадостей, но я ведь молчу!»

Был, конечно, в отказе брать на дело гангстеров и некий моральный подтекст. Котову идти в бой вместе с уголовниками казалось западло, а Долинский ими брезговал. Но эту лирику заслоняли разумные доводы. Первый контакт с упырем всегда лотерея. Какую реакцию выдаст человек, пусть вооруженный и привычный к драке, спрогнозировать невозможно. В небольшом закутке, где должен был решиться исход противостояния, Котов хотел видеть только проверенных. Он даже Вовку записал в команду с оговорками, а по поводу Лузгина отозвался весьма уклончиво. Внимание журналиста ему льстило, но если оный журналист вдруг не туда стрельнет, не того стукнет или не вовремя испугается…

«И вообще там будет слишком много крови, – сказал Котов. – Я уж на что привычный, и то иногда крыша едет, к доктору на поклон бегаю. А у тебя нервы гражданские, тонкие».

Лузгин уже сам опасался предстоящего. Он еще ночью почувствовал, что ему вампирская катавасия надоела дальше некуда. Видимо, нервная система перегрузилась впечатлениями и просила отдыха.

Но все-таки он был обязан досмотреть это кино до конца.

Даром, что ли, играл в нем роль второго плана.

* * *

Сначала потемнело в глазах. Потом в голову вгрызся отвратительный скрежет. «Господи, – подумал Лузгин, судорожно цепляясь за подлокотники кресла, – отсюда до особняка километров пять, если не больше! Как же там ребята?!» И тут отпустило. То ли «мастер» умер от натуги, то ли включил свою «глушилку» Вовка. «Мастер» был нужен живой, но сейчас Лузгин от души желал ему провалиться сквозь землю. Он не хотел видеть это чудовище, не хотел ехать помогать, ничего уже не хотел.

Грэй участливо лизнул его в руку. Но сил не было погладить в ответ пса.

Минут через пятнадцать у калитки загудели. Лузгин заставил себя встать из кресла, взял ружье и на заплетающихся ногах побрел к машине.

Это была «Волга» Долинского, за рулем сидел водитель, бесцветное лицо которого Лузгину так и не удалось запомнить.

– Шеф сказал вам отдать, – водитель не глядя сунул назад короткую помповую гладкостволку с пистолетной рукояткой, похожую на зыковскую, только фирменную, дороже раз в десять. – Там очень тесно, вы со своим не развернетесь. Перезаряжайте. Ружье оставьте здесь, я за ним присмотрю.

Рука водителя сильно дрожала. И передачу он не с первого раза воткнул. «Волга» рыкнула и, отчаянно мотая кормой, пошла ввинчиваться в тесные переулки.

– Тяжело пришлось?

– Я был в центре, наблюдал. Там… Ничего. Удивились все. Шеф ждал худшего.

Водитель помолчал и добавил:

– Удачи.

Въезд в тупик перегораживал серебристый «Мерседес», вымытый до ослепительного блеска. «Волга» поперла на него как советский штурмовик, которому сдуру подставился «Мессер». Берегись поезда. Изделие немецкого автопрома шустро отпрыгнуло с дороги.

Особняк Суслика оказался большой двухэтажной коробкой с нахлобученной сверху тяжеловесной многоскатной крышей. В распахнутые ворота задом впихивалась громада камазовской бетономешалки. Ее продвижением руководил Зыков, выразительно размахивая обрезом. Внешность сержанта удивила Лузгина. Что-то в Зыкове было странное.

Только выйдя из машины, Лузгин понял – сержант потерял шляпу и стал весь в крапинку. С ног до головы уделан кровавыми брызгами.

– Ага! – приветствовал его Зыков. – Сюда давай! Есть тебе работенка! Кувалду возьмешь у крыльца! И бегом по дому! На каждом окне подъемники для ставней… ставен… хер знает, как правильно! Чтобы раздолбал все до единого! И электрику, и механику! Уничтожить! Оба этажа! Вперед!

– Ты чего кричишь? Все живы?

– Кричу? Разве? Все живы, все, давай!

Тут Лузгину тоже заложило уши. Воздух жужжал. Именно так – жужжал воздух.

На высоком крыльце сидел Вовка. Встопорщенный до последней шерстинки, он казался вдвое больше себя обычного.

– Что с тобой, сынок?! – воскликнул Лузгин.

Оборотень поднял на Лузгина страшноватые прищуренные глаза.

– Я-а ра-а… ра-а-бо… та-ю, – сказал он. – Хо-о-рошо. Ты-ы иди.

Лузгин принял решение ничему больше не удивляться и пошел в дом.

– Как я блева-ал!!! – орали голосом Котова где-то внизу, на цокольном этаже.

Внутри дом тоже напоминал крепость. Прихожая была тесной, за ней – узкий коридор с ответвлениями под прямым углом. Лузгин искал дорогу вниз, пока не наткнулся на кровавые следы. По ним вышел к Т-образному перекрестку коридора с лестницей, спустился, толкнул массивную дверь, вполне достойную бомбоубежища, и оказался в сауне.

Первой мыслью было – лучше б он сюда не заходил. Второй – бегом отсюда!

Жужжало здесь на грани выносимого. Наверху тарахтела бетономешалка. А из-под самого потолка с улицы хлестал свежий цементный раствор. Через узкое оконце. Под окном был бассейн, примерно три на три. Перевесившись через край, в бассейне орудовали лопатами Котов и Долинский. Котов был сильно измазан кровью, Долинский совершенно чистый.

– Баю-баюшки-баю! – орал Котов.

Из потолка торчал крюк, от него вниз уходила туго натянутая веревка. Лузгин, в общем, догадывался, что болтается на ее конце. Но он был должен увидеть это своими глазами. Короткими шагами Лузгин приблизился к бассейну.

– Вот он, сука! – крикнул Котов радостно. – Красавец! Любуйся!

«Мастер» не был похож на живое существо. Он вообще ни на что не был похож. В цементе утопало по пояс человеческое туловище, увенчанное нечеловеческой головой. Ближе к собаке, чем к обезьяне. Привыкший иметь дело с Вовкой, Лузгин в первый момент не почувствовал особого шока. И тут лицо «мастера» ожило. Приоткрыло единственный глаз. Показало зубы. Лузгин выронил обрез, упал животом на край бассейна, и его начало рвать прямо «мастеру» под ноги.

– Ага! Еще одно жертвоприношение! – орал Котов. – Все правильно, Андрей! Обряд инициации охотника на вампиров! Не ссы! Проблюешься – и морального кризиса как не бывало!

Повешенный за шею «мастер» заходился в беззвучном крике. Котов въехал ему лопатой по морде и продолжил разгонять по бассейну раствор.

Лузгин достал носовой платок, утерся, подобрал обрез и снова посмотрел на «мастера». Жуткий лысый череп покрывали неровные обрывки пергаментной кожи. В районе макушки виднелась черная дыра. На торчащих вперед челюстях висели ошметки мяса – наверное, все, что осталось от губ. Лузгина скрутило по новой.

– Руки показать не можем, покидали вниз, – раздался спокойный голос Долинского. – Женька их отрубил. Ноги, кстати, тоже. Вот живучая тварь…

Лузгин с трудом разогнулся. Долинский мешал раствор, покрывший «мастера» уже по грудь. Шум по-прежнему стоял оглушительный, значит, получеловек говорил с ним мысленно.

Да, рук у «мастера» не было.

– Тебе Зыков про кувалду сказал? Будь другом, сделай. Вдруг какая-нибудь дрянь убежит. Нельзя, чтобы она открыла ставни.

Лузгин кивнул, бросил последний – как он надеялся – взгляд на «мастера» и почти бегом выскочил из сауны.

– Игорь! – кричали сзади. – Ты активнее шуруй! Косой сказал, это четырехсотый портленд! Сорок пять минут! Андрей! А ты ставни ломай! Вот-вот начнется!

На крыльце Лузгин осторожно погладил Вовку, забрал кувалду и пошел ломать подъемники ставен.

Или ставней.

* * *

– Первыми будут вожаки. Трое или четверо. Это самые опасные для нас твари. Появиться могут откуда угодно – скорее всего, с тыла, через забор. Они умные, подвижные, могут принимать нестандартные решения. Если хоть один догадается удрать – надо перехватить любыми средствами. Под ноги кидайтесь, зубами рвите. Я не шучу. Олег, слышишь? Выскочит кто из тупика обратно, дави его машиной и расстреливай в капусту… За вожаками пойдут случаи полегче и дальше по убывающей. Всем, кто вышел на вампира в первый раз, объясняю: могут попадаться самые разные экземпляры. Женщина, допустим, неземной красоты. Ребята, никакой жалости. Потом жалеть будете. Запомните, что мы им ничем помочь не можем, а вот они нас убьют, съедят и облизнутся… Так, расстановка. Ваше слово, товарищ капитан…

Подвальное окно заслонили колесом бетономешалки. Теперь проникнуть в сауну, минуя засаду, было невозможно. Долинский и Зыков взяли кувалды. Котов достал из багажника «свой верный меч», то есть острейший мясницкий топор. Еще они добыли где-то три пожарных багра.

Лузгину и Вовке холодного оружия не дали.

– Расстановка простая. Мы трое заживо хороним себя в сауне. Чтобы или мы их, или они нас!

– Вот же у некоторых тяга к красивым словесам…

– Цыц! Владимир – на второй этаж. Разведка и прикрытие, никакой драки. Вова, заруби себе на носу, ты самый ценный в команде, бережешь наши мозги и показываешь обстановку в доме. Попробуешь влезть в мочилово, я тебя потом высеку. Андрей, ты у лестницы наверх, за углом. Если кто-то проскочит мимо поворота к сауне, хоть на пару шагов, выходи в коридор и стреляй в брюхо. Мы высунемся, затащим к себе баграми и прикончим. В таком вот аксепте. Капитан Котов инструктаж закончил.

– И последнее. Тоже всех касается. Сейчас Вова попробует дать нам картинку. Мы с Андреем ее, скорее всего, получим. Как остальные, не знаю. Если не выйдет, это ничего не меняет. Теперь совсем последнее. Едва Вова снимет глушение, «мастер» наверняка по нас врежет. Он очень устал, но шанса не упустит. Потом одумается и все силы бросит на зов о помощи. Предупреждаю – когда мы начнем давить упырей, короткие удары «мастера» еще возможны. Вова их блокировать не будет, его задача ставить помехи, чтобы от «мастера» наружу вырывались только жалобные вопли и никакой информации о засаде. Наш Владимир тоже не батарейка «Энерджайзер». Так что держитесь. Ну, по местам. Олег, я выключаю телефон. Если понадобишься, сам позову. Удачи нам. Андрей, лапу!

Все принялись жать друг другу руки. Зыков, вдруг расчувствовавшись, сгреб Вовку и прижал к груди. Оборотень выглядел задумчивым и отстраненным, он по-прежнему глушил «мастера», хотя прежнего ожесточения в Вовкиных глазах не было. «Мастер» действительно слабел с каждой минутой.

Лузгин представил себе живое существо, лишенное рук и ног, закатанное по подбородок в быстро-схватывающийся цемент… Все еще живое! Содрогнулся и наконец-то понял, какой заряд ненависти к вампирам несут в себе четверо его товарищей. Лузгин жалел «мастера».

А теперь ему предстояло стрелять в его порождения, гораздо более человекообразные. Вдруг они будут похожи на Катю? Сможет ли он?

– Вова, давай. Закрываем глаза, расслабляемся, ищем картинку.

Лузгин привычно нащупал в эфире волну оборотня и тут же увидел… Нет, ощутил дом и пространство вокруг. Радиус метров полтораста, как раз до выезда из тупика. А вот и «Мерседес». В нем четверо. Можно опознать Косого. Дом, цоколь, сауна, отлично чувствуются трое в засаде. Вовка наверху. Блеск.

– Долинский картинку взял.

– Лузгин взял.

– Котов взял. Голова кружится.

– А я ни фига не вижу.

– Одно слово, железный человек. Зато я тебя вижу и слышу.

– Хорошо, друзья, этого достаточно, теперь пробуем открыть глаза и удержать картинку в голове.

Лузгин послушно разжмурился. Ощущение пространства нарушилось, потом восстановилось. «Ну, Вова, ты даешь!» – «Я быстро учусь, – пришел ответ. – Я ведь говорил тебе, у меня в школе были хорошие отметки!» И Лузгин понял: Вовка никогда не обманывал его. Мыслеречь оборотня не позволяла лгать.

– Долинский картинку держит.

– У Котова все смазалось.

– Смажьте Котову мозги.

– А у нас с собой есть? Кстати, Робокоп, где мой акушерский саквояж? Намечаются трудные роды, а я не вижу инструмента.

– Да ты что! Вот он!

– Виноват. День безумный. Давай, когда все закончится, нажремся! В говно!

– И еще по бабам.

– Заметано.

– Женя, ты держишь картинку с открытыми глазами или нет?

– В общих чертах. Очень непривычно. Может, лучше мне не отвлекаться? Ты же расскажешь, что и как.

– Ладно, договорились. Внимание! Вова, снимай глушение полегоньку. Если кому-то будет совсем плохо, кричите, он снова прижмет нашего приятеля.

– Да приятель уже не дышит.

– Робокоп, в прошлый раз ты говорил то же самое. Дышит он, дышит. Грудь держал надутой до упора, пока цемент схватывался. Не дурак, сука.

– Вова, поехали.

Жужжание, к которому Лузгин уже отчасти притерпелся, начало убывать. Вместо него возвращался знакомый скрежет. Перехватило горло, заныла переносица, картинка от Вовки расплылась.

– Вяло, – сказал Долинский.

Через секунду «мастер» врезал, да так, что Лузгин повалился на пол. Голову стиснул невидимый обруч, человек машинально схватился руками за виски.

Никогда еще Лузгина не тошнило от боли. Теперь его рвало желчью, а потом выворачивало наизнанку пустой желудок, и это была ерундовая боль по сравнению с той, что раскалывала череп пополам.

– Всего-то десять секунд, – сказал Долинский.

– Я тебе морду набью… – прошептал Лузгин.

– За что?

– Вот за эти слова. Десять секунд! Я думал – минут.

– Ничего, теперь отдохнем полчасика. Эй, коматозники! Живы?

– Ну все, Долинский, ты меня достал своим юмором… – послышалось шипение Котова. – Следующее купание в цементе – твое.

– Ребята, что, правда вам плохо было?

– Мудак.

Лузгин кое-как уселся, положил на колени обрез и трясущейся рукой достал сигареты. Кто-то погладил его по голове.

Это был Вовка.

– Иди наверх, сынок. Я в порядке. Спасибо.

Вместо жужжания теперь в ушах стоял тихий свист.

«Это он зовет на помощь своих детенышей, – передал Вовка. И, поняв вопрос Лузгина раньше, чем тот успел сформулировать его, ответил: – Да, он так к ним относится. Он их родитель. Потом они вырастут и разбегутся, а он будет рожать новых и новых».

– Час от часу не легче, – вздохнул Лузгин.

– Андрей, картинка есть? Звук есть? – деловито выяснял Долинский.

– Все есть, отстань. Дай покурить.

– Перекур.

– Мудак, – сказал Лузгин вслух.

– Ружье протри заблеванное.

Лузгин, чертыхнувшись, полез за носовым платком.

* * *

Город оповестили о групповом побеге из психиатрического отделения, и он не слишком впечатлился. Ну, кое-где видели странные фигуры, все почему-то замотанные в одежду с головой. Одни психи шли быстро, другие еле ползли. Да и черт с ними. По сравнению с двумя загадочными приступами массового помутнения рассудка – ничего сверхъестественного. А о приступах уже разошелся слух, мол, случилась адской силы магнитная буря.

На южной окраине города беглые сумасшедшие вызвали куда больший интерес. Когда по вашей тихой улочке раз в две-три минуты проходит нечто из ряда вон – поневоле озадачишься. Как и ожидал Долинский, любопытствующих нашлось достаточно.

Фильтром грубой очистки толпы работал милицейский наряд. Милиционеры держались молодцевато, даже покрикивали на психов: «Давай, чмо, проходи, не задерживайся, по тебе доктор соскучивши!», но мало-мальски пытливый глаз увидел бы, что трусят менты изрядно. Да и больница находилась совсем в другой стороне. Тем не менее основную часть зевак милиция завернула назад.

Бойцы Косого «отсечку» на последнем рубеже провели отменно. Припугнули четверых неорганизованных граждан, одному начистили рыло – это был всамделишный псих, затесавшийся среди вампиров, – и засветили пленку внештатному фотокору местной газеты. Олежка оказался феноменально наблюдателен и ни одной невампирской морды в тупичок не пустил. Хотя ушлый псих, например, правдоподобно накрылся одеялом и приволакивал обе ноги.

В тупичке события развивались совсем не так весело.

Первый вожак прибежал на тридцатой минуте. Ему было очень худо от дневного света, но он нашел силы двигаться со скоростью, заметно превосходящей человеческую. Торопливость его и сгубила. Вожак прыгнул через забор, влетел в дом, мигом унюхал сауну, открыл дверь – и тут же был поражен сокрушительным ударом кувалды в висок. «Мастер» попытался надавить на людей, но силы его были на исходе, и он только лишний раз схлопотал по морде лопатой. Тест системы прошел успешно – Вовкин «помехопостановщик» работал, и чего бы там «мастер» ни передавал о засаде, вампиры ее не видели.

Зыков так саданул вожака, что тот полностью утратил боеспособность и едва дернулся, когда Котов всадил иглу ему в сердце.

Следующий вожак появился еще через три минуты. Этот не спешил, экономил силы, но тоже полез в ловушку как миленький. Почуял неладное, отскочил, так что удар Зыкова прошел вскользь, попытался драться, но его забили кувалдами до состояния холодца, а потом спокойно укололи.

Вместо третьего вожака пришли сразу два вампира. Пара девчонок лет семнадцати. Скинули в прихожей капюшоны зимних курток и остановились, наслаждаясь защитой от солнца. Постояли-постояли, да и в сауну. Шевелились они не ахти, Котов отказался тратить серебро на такой мусор и порубил девиц топором. Лузгин прекрасно видел эту дикую сцену на своем внутреннем «мониторе» и решил, что Котов хоть и симпатичный мужик, но действительно маньяк. Сам Лузгин заметно отупел. В нем жило одно желание – выполнить задачу наилучшим образом, а потом напиться вдрызг.

После того как Котов хладнокровно разделал следующих двоих, Лузгин усомнился, что сможет теперь общаться с этим человеком.

Долинский злился – не шел очередной вожак.

Пришли еще два вампира, поодиночке, совсем никакие, легкая добыча.

Потом трое почти без интервала. Вовка поднял тревогу в последнюю секунду. Третьим был вожак, маскирующийся под «рядового». Засада попряталась за углы, пропустила двоих к «мастеру» и набросилась на третьего. Обошлось без неприятностей, правда, Котову оторвали рукав пиджака, а Зыкову расцарапали щеку.

Долинский смывал кровь водой из шланга. Котов запихивал трупы в раздевалку. У Зыкова сильно болела вывихнутая рука, и Долинский встал «на первый удар» вместо него.

Дальше пошла толпа. Упыри так и ломились в дом, среди них попадались на диво подвижные экземпляры. В игру вступил Лузгин. Через два гостя на третьего он выскакивал в коридор и начинал стрелять. Так удавалось затормозить поток.

Лузгин очень боялся первого выстрела, но, когда нажал на спуск, оказалось, что вести огонь по вампирам не труднее психологически, чем когда-то по ястребу. Лузгин просто убедил себя: перед ним жестокий и кровожадный враг. Вряд ли все получилось бы так легко, не будь того детского опыта, и мысленно Лузгин поблагодарил отца.

«Твой папа был хороший», – передал Вовка, и Лузгин почувствовал: оборотень слабеет, только виду не подает.

Из сауны тоже раздавались выстрелы. Зыков пропустил несколько ударов по здоровой руке и больше не мог махать кувалдой.

Один вампир полез на Лузгина, и тот израсходовал четыре заряда сразу. Вампир сдох в ужасных корчах, но Лузгина уже не тошнило. Он словно окаменел внутри. Эта сволочь хотела его убить – так ей и надо. Зыков, улучив момент, подбросил боеприпасов и попросил экономить. Выглядел сержант неважно. Долинский тоже устал, один Котов держался бодрячком, но понятно было, что это на голых нервах, а потом он вообще упадет.

Двадцатый упырь попытался задушить Котова, когда тот сунулся к нему со шприцем.

Двадцать третий атаковал Лузгина, был сбит выстрелом, зацеплен багром и утянут в сауну, где по-бульдожьи повис на руке Зыкова, как назло, здоровой. Сержанта перевязали, но он теперь с ружьем едва управлялся.

Лузгин заряжал обрез через один – серебром и обычной дробью. Патронов осталось мало.

«Эти двое у нас в подвале ужасно кричат, особенно мужчина», – пожаловался Вовка. И Лузгин не сразу понял, кого имеет в виду оборотень.

В раздевалке тела лежали уже штабелем.

Вокруг дома бродил озадаченный вожак. Он смотрел, как исчезают за дверью вампиры, и не решался идти внутрь. Долинский всерьез раздумывал, не натравить ли на него Косого. Вся надежда была, что вожак устанет шляться по солнцу. Он и так совершил подвиг, добравшись сюда с другого конца города.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

– Вожак пошел.

– Андрей, стрельни ему в поясницу, когда будет у двери сауны.

Лузгин зашел сзади и выстрелил, свалив вожака. Дверь распахнулась, мелькнула кувалда, череп кровососа разлетелся вдребезги. Истерически засмеялся Котов. Лузгин передернул затвор и вернулся на место. «Я робот. Я робот. Я робот. У меня нет эмоций. И не было никогда».

Двадцать восемь. У Долинского рассечена бровь.

Двадцать девять. Котов поскользнулся в луже крови и не может встать. Долинский льет на него холодную воду.

Тридцать. Прелестная девушка, совсем молодая, остановилась у двери сауны и вдруг повернула назад. Не смогла уйти, заметалась туда-сюда.

– В чем дело, Вова?!

Вовка был озадачен. Юная вампирша разрывалась между двумя криками боли – тем, что из сауны, и доносящимся из подвала Долинского. «Мастер» властно тянул девушку к себе, но второй сигнал, от Миши, казался для нее почему-то не менее значимым.

– Андрей, да подстрели ты эту несчастную! Ну, Мишка, ну, подонок… Вернусь живой – яйца оторву!

Лузгин встал над лестницей, навел на девушку ствол… И опустил его.

Прижавшись к стене, вампирша горько плакала.

Распахнулась дверь, мелькнули багры, впились острыми крюками девушке в бок и плечо, дернули, повалили на пол… Лузгин отвернулся.

Не хватало воздуха. Лузгин пошел по коридору к выходу. В прихожей скинула покрывало – дорогую тяжелую занавеску – высокая блондинка с холеным безжизненным лицом. «Наверное, она и при жизни была такая», – подумал Лузгин, уступая женщине дорогу.

Блондинка ударила его в затылок.

Дальше Лузгин все видел как в тумане и не мог поручиться, что некоторые эпизоды действительно имели место. Вроде бы прибежал Вовка и сломал женщине хребет, а потом отгрыз голову. А шатающийся от усталости Котов с безумным хохотом расстегнул штаны и мочился голове в раскрытую пасть. И кого-то бил из пистолета Зыков. И метался Долинский с залитым кровью лицом. И рвал у Лузгина обрез, а тот не отдавал. А Вовка вытащил Лузгина на улицу. И тот прямо на крыльце расстрелял еще одного упыря. А потом сверху, с крыши, на них свалился вожак, да-да, еще один вожак. Он с лету попал Вовке ногой в голову, так что оборотень кубарем укатился под забор и не смог подняться. Вожак стоял над Лузгиным, оскалив зубы – черное пятно под надвинутым капюшоном и два белых-белых ряда зубов. И Лузгин выстрелил ему в пах, но раздался только щелчок бойка.

И вожак занес лапу для смертельного удара.

Но его рвануло за ногу и куда-то унесло.

Лузгин сполз с крыльца на землю, сел и глядел, качаясь из стороны в сторону, как Грэй дерет в клочки глотку вожака, а потом отпрыгивает и снова напрыгивает, и снова кусает, и отпрыгивает, и так без конца. А вожак пытается встать, но, помогая собаке, его немилосердно плющит яркое летнее солнце, вынырнувшее из-за облаков. И перемазанный кровищей Котов носится по двору с топором, отсекая лишнее от ошалевшего вампира. И Долинский у самых ворот в кого-то вонзает шприц.

И Вовка ползет, ползет, ползет от забора, чтобы обнять Лузгина.

Лузгин потянулся навстречу оборотню и упал лицом в песок.

И все кончилось.

* * *

Последних двух вампиров прикончил Грэй, прямо на улице. Долинский попросил Косого увезти избитую команду домой, выждал для верности еще час, потом спустился вниз и загнал единственный оставшийся шприц «мастеру» в глазницу.

Он сказал, макушка умирающего «мастера» долго курилась черным дымом.

А Олежка, посетив сауну, заявил – надо было дождаться, пока набьется полный особняк упырей, и взорвать его к едрене матери. Хер с ней, с репутацией города. И с имуществом Суслика тоже хер. Здоровье дороже.

Но Долинский возразил – ты видел, как получилось с вожаками? Они бы не дали запереть их. Нет, мы поступили единственно верным образом.

Дом Долинского превратился в лазарет. Здесь был психиатр. И личный врач Олежки. И еще мафиозный хирург, потому что у Зыкова обнаружили закрытый перелом.

Психиатр очень пригодился Котову. Тот никак не мог расстаться с головой блондинки. Хотел сделать из ее черепа ночной горшок. Подарить художнику Ефимову. Олежка тихонько спросил Долинского, в чем тут хохма – он как раз собирался заказать у Ефимова портрет своей жены. Долинский объяснил. Косой схватился за сердце, посинел, ему сделали укол и положили тут же отдыхать. Он после сауны плохо себя чувствовал.

Приехал генерал. Тоже после сауны. Поцеловал Долинского. Поцеловал Котова. Пожал руку всем, даже по ошибке какому-то бандиту. Отечески потрепал Зыкова по плечу – все равно у того руки никуда не годились. Погладил Грэя. Потом увидел голову блондинки. И сразу уехал.

Увезли Косого. Он оставил Долинскому вооруженную охрану и прислал немного погодя миловидную кухарку, пару девиц «широкого профиля», несколько корзин провианта и ящик коньяка. Девицы прибрали в доме, кухарка наготовила вкуснятины. Долинский заглянул в подвал, отнес туда еды и питья, выбрался обратно какой-то задумчивый, и вдруг у него подкосились ноги. Охрана унесла хозяина наверх. Котов уже давно спал. Зыков пил водку с девицами и не столько пьянел, сколько дурел. «Три осталось! – повторял он без конца. – Три штюк. Трое штуки. Больше нету. Всё, аллес! П… ц! Две тут и одна у папы. То есть две тут, но одна мужик. Значит, двое? А у папы? Одна. Всего три, значит. Так выпьем же за это замечательное число».

Лузгин тоже спал, а рядом на матрасике лежал в забытьи Вовка. Он был настолько истощен, что не мог заснуть.

Уже стемнело, когда Вовка заскулил. Лузгин проснулся, сполз с кровати и на четвереньках отправился в дом. Отыскал Зыкова, дрыхнущего с девицами и кухаркой. Нащупал в ворохе одежды пистолет. Кое-как поднялся на ноги и, держась за стенку, вернулся в «гостевую».

– Вам нравятся серебряные пули? – спросил он.

Нечто, имеющее внешность человека, посмотрело на Лузгина бездонными глазами. «Не надо, – подумало оно. – Двумя патронами вы не сможете убить меня, а я не хочу убивать вас».

«Зачем вам мальчик?» – подумал Лузгин.

«У него редкая мутация. Мы посмотрим, что с ним. Возможно, удастся помочь».

«Вы никому не помогаете никогда. Вы только наворачиваете тайны вокруг тайн и используете людей как расходный материал. Убирайтесь».

«Все не так. Хотите поехать с нами и убедиться?»

«И не вернуться?»

Нечто удивилось.

«Но я же тогда расскажу людям правду о вас. Напишу».

«Какую именно правду? Вы расскажете не больше, чем люди согласятся услышать. Любая история – это не то, что написал рассказчик, а лишь то, что усвоили читатели».

«Демагогия. Кто вы?»

«Грядущие. Так понятно?»

«А убивать и пить кровь для этого обязательно?»

«О чем вы?»

«О вампирах».

«Мы не имеем отношения к вампирам».

Лузгин сел на кровать и опустил пистолет. Это странное нечто не лгало. Хотя оно не открывалось перед человеком, как это делали Вовка или Долинский. Специально для Лузгина нечто думало словами, по-русски. Но думало правду.

«Косвенно мы связаны с вампирами, поскольку изучаем их как интересный феномен. Ничего больше. Вампиры – побочная ветвь человечества, очень малочисленная, вырождающаяся, почти совсем вымершая. К несчастью, она попала в поле зрения людей. Вампиров давно пытаются использовать. Они не принесли бы столько горя, не вздумай люди искусственно разводить их».

«Погодите, но тогда кто такие «старшие» и «мастера»? Кто присылал сюда ликвидаторов и поставил здесь этого безумного ночного смотрящего?!»

«Люди. Вампиров контролируют люди. В той или иной мере так было всегда. И всегда находились вампиры, готовые пойти на сотрудничество с людьми. Самые умные и хитрые. Они платили конфиденциальными услугами за неприкосновенность и комфорт. Убивали непокорных сородичей. То, что произошло в вашем городе, – всего лишь несчастный случай. Вырвался из-под опеки такой убийца, решил основать собственное вампирское княжество. С ними это бывает изредка».

«Все равно не понимаю. Разве не вы охотились за смотрящим?»

«Нет. Мы пришли только что, специально за мальчиком. Между прочим, по смотрящему и его выводку вы нашли прекрасное решение проблемы. Вот увидите, какие будут последствия. Сами увидите».

«Опять не понимаю. А кто обследовал Долинского, кто искал оборотня?»

«Говорю же – люди. Долинский нам безразличен, его история совершенно понятна, даже банальна. А оборотня мы искали давно. Вот он нас очень заинтриговал. Просто мы не хотели гоняться за ним по лесам и дожидались, пока мальчик сам выйдет к людям».

«Вовка сказал про тех двоих, которых убил, что это были вампирские «мастера».

«Скорее всего. Мы не теряли своих. Никогда. А те, кого вы называете «мастерами», это хорошо тренированные оперативники. Похожи на людей и могут по полгода обходиться без крови. Собственно, чем меньше они поддаются своим инстинктам, тем дольше живут. Вот один потерял голову – и сами видели, во что превратился. Обратный пример – ваш Долинский».

«Хорошо, а про «старших» можете рассказать?»

«Нечего рассказывать. Их нет. «Старшими» в переносном смысле можно назвать людей, отдающих приказы вампирам».

«Но как они управляют ими?!»

«А как люди управляют людьми? Жизнь вампира, предоставленного самому себе, лишена перспектив. Он, будто наркоман, постепенно утрачивает связь с реальностью и человеческий облик. Чтобы вампир прожил много лет и был счастлив, нужен какой-то смысл. Люди умеют придумывать смыслы. Например, вампиров легко задействовать в секретных операциях. Когда ловят разведчика, можете быть уверены – он точно не вампир. Некоторые занимаются телевидением. Есть политтехнологи. Это то, для чего они подходят лучше всего. Везде, где нужно професионально обманывать, ищите вампира. Ту же сказку про тайную организацию «старших» и «мастеров» они придумали сами. Чтобы осведомленные люди запугивали неосведомленных».

«Странно. Так много возни ради шпионажа и пропаганды?»

«Последствия неудачного проекта. Надо же их куда-то девать. Почему бы не использовать, пока совсем не вымерли. Сейчас их популяцию уже не поддерживают искусственно, скорее наоборот. Просто в двадцатом веке была идея создать из вампиров оружие сдерживания, аналогичное бактериологическому. Этим занялись почти одновременно в нескольких странах, особенно активно в неядерных. Но оказалось, что развитому государству вампиры не могут принести серьезного вреда. С ними слишком легко справиться».

«Легко?! Это вы называете – легко?!»

«Подождите результата. Вы выбрали самый логичный способ решения проблемы. А он и есть самый эффективный. То, до чего может додуматься любой, и называется – легко».

«Я запутался, – подумал Лузгин. – По большому счету, если вы не вампиры, то иметь с вами дело совсем неинтересно. Нашлись исследователи, понимаешь! Какой от вас толк? Знаете… Приходите как-нибудь потом. Мне нужны твердые гарантии того, что, если вы не сможете помочь мальчику, он вернется сюда, к нам. Дайте убедительные доказательства. А сейчас либо я лягу спать, либо открою стрельбу. Вам как больше нравится?»

«Спокойной ночи, – подумало нечто. – Я ухожу. Мы умеем ждать. У нас достаточно времени».

Гость бесшумно исчез в ночи. Вовка перевернулся на другой бок и наконец-то, кажется, нормально уснул.

«До чего все эти полубоги и супермены любят похвастаться своим превосходством! – думал Лузгин, укладывая пистолет между стеной и матрасом. – Времени у него достаточно, скажите на милость! А Фима видит двадцать оттенков ночи. А я? Просто домой хочу. Как только перестанет кружиться голова, уеду. Вовку пока оставлю здесь. Эх, сынок, как же нам с тобой дальше?»

Утром Лузгин подскочил как ужаленный, скривился от головной боли, выдернул из-за матраса пистолет, уставился на него дикими глазами, обернулся к Вовке…

Оборотня не было.

– Вовка-а!!! – закричал Лузгин. – Вов-ка-а-а!!!

Вошел и остановился в дверях Долинский.

– Не ори, – сказал он. – И так череп раскалывается. Хватит того, что ты полночи по дому ползал туда-сюда с пистолетом. А мне чертовщина снилась. Про тайный орден «грядущих». Которые не вампиры, но тоже дерьмо порядочное. Котов прав, кругом пидарасы. Доктор его в стационар увез. Плохо с мозгами у Котова. А Мишка умер, сволочь. Такие дела.

* * *

«Мастера» появились в полдень. Сначала раздался знакомый до отвращения скрежет в ушах, туман перед глазами. Крики, ругань, собачий лай. Потом зажужжал воздух. И все стихло.

Охрана лежала на траве, привычно заложив руки за спину. Посреди двора Долинский с трудом удерживал за ошейник очень злого Грэя. У калитки стояли длинные черные машины. Рядом – трое в строгих костюмах, человекообразные, но странные, Лузгин почему-то не мог толком разглядеть их.

«Это ведь твой дом?» – подумал Вовка.

Лузгин не сразу понял картинку, которую оборотень передавал ему, а потом сообразил – ну да, этот муравейник называется Москва. И это здание на окраине столицы он когда-то видел, проезжая мимо.

«Я сказал, что не поеду один. Они хотели заставить меня, но я оказался сильнее. Теперь они приглашают нас обоих. Мы будем вместе. Ты не дашь им обмануть меня, а я не позволю, чтобы они туманили голову тебе. Спасибо за объяснение, что такое обман. Теперь я готов к этому, но лучше поезжай со мной, а?»

Ложь в Вовкиных мыслях выглядела отвратно – клубок шевелящихся жадных щупалец.

Оборотень был совсем рядом, у крыльца, он скалился и топорщил шерсть. Не от напряжения, а просто демонстрируя силу. Здесь только что произошла небольшая ментальная драка, из которой Вовка легко вышел победителем, один против троих «мастеров».

Лузгин оглянулся на Долинского, тот кивнул. За калиткой стояли настоящие «мастера». Раздосадованные, деморализованные, не знающие, как вести себя. Они были вооружены, но боялись показать стволы. Вовка, Долинский, Грэй, даже Лузгин – пугали их.

– Смерть почуяли свою, – хмыкнул Долинский. – Ну что, Андрей, съезди, поторгуйся. Нам много чего надо из «старших» выбить.

– Свободу хотя бы, – сказал Лузгин. – Вовкину.

Вовка удивился. Свободой он располагал и так. Его больше никто не смог бы посадить на цепь.

Лузгин не стал объяснять Вовке, что свобода и воля – разные вещи.

Это трудно втолковать такому молодому человеку.

– Какие-то они несерьезные, – сказал Лузгин, разглядывая «мастеров». Сейчас он видел их лучше. Ничего в «мастерах» не было общего с приснившимся ему «грядущим». Тот казался внутренне человечным. А эти…

– Чего ты хочешь от них, роботов несчастных? Бедная моя девочка сейчас, наверное, такая же. Господи, как я их ненавижу! Поубивал бы. Если б не Вовка…

«Они мне не нужны, – передал Вовка. – Обойдусь. Решайте».

«Мастера» топтались у калитки. Лузгин размышлял. Долинский злился. А Вовке было почти уже весело. Вялотекущее противостояние грозило затянуться, но тут на веранде раздались тяжелые шаги.

– Да когда же это кончится?! – взревел Зыков. – Да какого же х… я вы лезете и лезете в наш город?! А вот я вам сейчас!..

– Э! – крикнул Долинский. – Сержант, не сходи с ума!

«Мастера» сдали назад и прижались к своим машинам.

А потом быстро полезли внутрь.

Лузгин оглянулся и от изумления уронил челюсть. На веранде стоял голый Зыков. В левой руке он держал обрез, а из кулака правой торчала граната. Лузгин впервые увидел такую вблизи. Это была РГО, современная «лимонка» со стометровым разлетом осколков, которая взрывается от удара о препятствие. Вздумай Зыков швырнуть ее в «мастеров», у тех не осталось бы ни одного шанса.

Впрочем, тут всем бы хватило, случись Зыкову гранату просто уронить.

– Вон из моего города! Вон! – орал Зыков. – Всех убью, один останусь!!!

Кто-то из лежащих на земле охранников тоненько завыл.

Машины тронулись с места. Развернулись… Уехали.

Зыков шумно выдохнул.

– Знаете, сержант, – произнес Долинский медленно, – вы такой же маньяк, как и ваш командир.

– Почему? Я на понт их взял. Граната учебная.

– Чего-о?!..

– Я просто себя убедил, что она настоящая. Меня так Котяра научил. Он всегда говорил – если кого боишься, просто выдумай, будто ты еще страшнее. Поверь в это. И враг убежит. Ну, кто скажет, что он не прав?

Лузгин сел на ступеньки.

– Ладно, – сказал он, – я к ним потом заеду поболтать. Торговаться все равно надо. Они слишком боятся нашего парня, чтобы просто так о нем забыть. В прямой драке он их делает как маленьких, но можно ведь застрелить его издали.

Вовка презрительно фыркнул и показал Лузгину, что он теперь «мастера» учует с любой дистанции, даже во сне. И пусть «мастер» пеняет на себя.

– Лишнего риска для тебя не хочу, – Лузгин помотал головой. – Игорь, а ты мне организуй, будь любезен, встречу с их «крышей».

– Тебя на Лубянку завтра же вызовут, без моей помощи, – отмахнулся Долинский. – А Владимира – спрячем пока. Честно говоря, странно все это. Как-то слишком легко мы отделались. И почему мы раньше так их боялись?

– Они думали, что страшнее нас! – усмехнулся Зыков.

– Возможно, – Долинский постоял секунду, задумчиво глядя под ноги. – Что-то я Катю не слышу. Вообще не слышу.

– Сходи посмотри, – сказал Лузгин. – Сходи посмотри…

* * *

Автобус на Зашишевье следующим летом пошел. Целых два рейса в неделю. Лузгина эта новость обрадовала. Впрочем, сам он приехал на машине.

– Рожать, говоришь, осенью? – прищурился Муромский. – Кто намечается, парень небось? Ну, дело привычное. Один-то парень у тебя уже есть!

И Муромский расхохотался.

– Да, – кивнул Лузгин. – Есть отличный парень. У меня. Не у вас.

Муромский почесал в затылке.

– Сам жалею, что так по-дурацки вышло, – признался он. – Долго тут к нему привыкали. Такой народ. Здесь человеку-то, чтобы прижиться, годы нужны, по себе знаю. Ты Вовке это… Привет большой. Скажи, помним, дурным словом не поминаем, всегда ждем в гости. Правда, если сможешь, привози его.

– Посмотрим. Будет оказия – привезу.

– А где это лесничество?

– Севернее, – неопределенно ответил Лузгин. Долинский нашел подходящее для Вовки место чудом, нажав, как говорится, «на все педали». А денег сколько он вбухал в этот проект… Лишний раз светить местонахождение оборотня просто боялись. Пойдут слухи, налетит пресса… Не надо. «Севернее» Вовка, и все. Откуда севернее, насколько – какая разница? «Карелия» – уже слишком точная привязка.

И не лесничество. Биостанция. Вовка там даже образование получал. Читать он пока не приспособился, зато вовсю крал информацию напрямую из голов специалистов. Походя освоил видеосъемку. Научился ловить рыбу, ездить на велосипеде и играть в домино. Биологи к Вовке быстро привыкли и уже забыли, как обходились без него раньше.

Кажется, оборотень был наконец-то счастлив. Еще бы – он запросто вел «в поле» наблюдения, с которыми не управится ни один человек…

Братья Яшины угостили Лузгина фирменным тошнотным самогоном, ударились в воспоминания и расспросы.

– Представляете, – объяснял Лузгин, захмелев, – я ведь ехал сюда, чтобы спокойно разобраться в себе. А угодил вместе с вами в передрягу – и разобрался! Нашел смысл. Понял, зачем я! Вроде бы.

– Слушай, да место здесь такое, – сказал Юра.

– Точно! – подхватил Витя. – Чем дольше тут живу, тем умнее становлюсь. Чувствую, скоро во всем разберусь вообще. Тогда расскажу тебе, Андрюха, а ты книгу напишешь. И назовем мы ее…

– Опять Библия? – предположил Лузгин.

– Нет. «Окончательная книга про жизнь»!

– Слушай, братка, зачем длинно? Назови ее коротко – «П… дец!». Конкретно и понятно.

– Не напечатают, – вздохнул Витя.

Зашишевские хотели знать, как дела у вервольфа, и чуть ли не в любви к нему признавались. Но почему-то одному егерю Сене Лузгин показал свежую фотографию Вовки.

– Как подрос-то! – обрадовался Сеня. – Возмужал. Скоро подружку ему такую же ловить будем!

– Ой, не трави душу. Я этого его возмужания заранее боюсь.

– А ты не бойся, милок, – сказал Сеня. – Ничего не бойся. Видишь, как хорошо все устроилось. И дальше образуется.

Лузгин посмотрел на него исподлобья и воздержался от комментариев. Он теперь знал твердо, что образуется все непременно у всех, только очень по-разному.

В городе стало еще больше рекламы, магазинов и автомобилей. Ездить по-московски здесь пока не научились, и пару раз Лузгин чуть не врезался в аборигенов, закладывавших поперек дороги немыслимые пируэты.

Грэй встретил его, радостно помахивая хвостом. Пес заметно постарел, и у Лузгина от предчувствия скорой разлуки с ним защемило сердце.

Долинский на веранде расчесывал Кате волосы.

– Смотри, как отросли. Скоро будет ниже пояса коса.

Катя мягко улыбнулась Лузгину. Она всем улыбалась.

Потом Долинский унес Катю в дом и вернулся с бутылкой коньяка.

– Ты остаешься, – распорядился он. – Завтра с утра берем Зыкова и едем к Женьке в больницу. То-то капитан обрадуется.

– Если опять не примет нас за вампиров. Или агентов тайного ордена «грядущих».

– С ним уже не так страшно. В прошлый раз Женя был почти адекватен. Доктор говорит, он медленно, но уверенно идет на поправку. Только надо терпеть и ждать. Ничего, мы еще молодые. Дождемся. Да, на обратном пути и к Мишке на могилу заглянем. Помянем нашего живописца. Кстати, Наташа весной умерла, бедная девочка.

– Какая Наташа?

– Дочь генерала.

– Просто умерла?

– Просто, Андрей, совсем просто. Остановка сердца.

– Значит, – сказал Лузгин, глядя сквозь рюмку на заходящее солнце, – ночных осталось двое. И вы вместе. Формально не самый плохой конец истории.

– Формально? А если, – Долинский понизил голос до шепота, – я тебе скажу, что в это полнолуние Катерина вот здесь, на газоне, танцевала?

– Голая.

– Зачем ей при луне танцевать одетой?

– Врешь.

– Она пыталась. Ей трудно держать равновесие, но она уже пыталась.

– Извини, пока сам не увижу, не поверю.

Долинский помялся.

– Вообще я стал ужасно ревнивый, – сказал он. – Но для тебя сделаю исключение по старой дружбе.

– Договорились. Как с вампирами?

– Ноль особей. Пока я здесь ночной смотрящий, вампиров в городе не появится. Заразу подцепили за прошедший год двое. Это случайность, оба были в отъезде, когда мы устроили ту бойню. Местные теперь для упырей невкусная добыча. Мы все на себе носим метку предсмертного ужаса «мастера». Вот, оказывается, как просто решалась проблема – кто мог подумать…

– Не так уж просто. Кстати, ты начальству своему доложил?

– Да. Но сам понимаешь, кому было положено, тот давно знал рецепт выведения упырей. Мне передали на словах язвительное спасибо за экспериментальное подтверждение известной теории. Ладно, не пристрелили в благодарность, и то хлеб. Убить меня, конечно, сложно, но если очень постараться… Тебя не дергают больше?

– Нет. Одной беседой ограничились, я даже ничего не подписывал. Объяснил, что печатать нашу историю бессмысленно, а рассказывать глупо. Это, в общем, так и есть.

– Правильно, – кивнул Долинский. – Ведь частный случай, в рамках одного городка. Если бы это угрожало всей стране, тогда мы были бы просто обязаны рассказать людям, а так… Правда ведь?

– Наверное, – уклончиво ответил Лузгин. – Слушай, а что ты сделал с зараженными?

– Отловил на ранней стадии и заставил ломаться. Конечно, теперь никаких душеспасительных бесед. Хватит с меня Михаила. Забираю, сажаю в камеру. Мне специальное помещение выделили.

– И они там дохнут.

– Один умер, другой жив. Пока непонятно, чем это закончится, но парень очень хочет выкарабкаться.

– Инъекции больше не пробовал?

– Зачем обманывать больных? Переломаться можно только на голой силе воли, я это с самого начала знал. А Котову тогда поддался, чтобы помочь Кате с Мишей – слишком далеко у них зашел процесс. Укол таинственного снадобья должен был дать им лишнюю надежду. Мише не хватило, но он всегда был слаб. Он не боролся за жизнь, а жалел себя. Это его и угробило всего лишь за сутки.

– То есть рецепт спасения на любой стадии – не пить кровь? И все?

– Конечно. Не пить кровь. Не принимать наркотики. Не убивать. Не воровать. Не лгать. Это общий принцип. Если хочешь переломить себя – ломай! Уясни, что с отказа от слабости начинается путь к радости. Я, обычный человек, отказался, а почему не можешь ты?

– Я – могу, – заверил его Лузгин.

– Радостнее себя почувствовал?

– Поеду домой, – сказал Лузгин.

Он не мог тут больше оставаться. Не хотел встретить разжиревшего на кухаркиных харчах Зыкова, совершенно довольного. Не хотел слушать проповеди нашедшего счастье Долинского, совершенно правильные. И уж никак не хотел вновь посмотреть в глаза Котову, совершенно безумные. Он был по горло сыт всяческим совершенством. Лузгина воротило от совершенства с той самой ночи, когда Миша описал ему систему ценностей высшего существа.

Существа, которое знает все ответы. Которое знает, «как надо».

Только почему же оно так ущербно?

Неважно, как оно называет себя – «мастер», «старший», «грядущий». Неважно, человек оно или уже не человек.

Лузгин затормозил у светофора. С уличного плаката на него глядел совершенно ровными и совершенно одинаковыми глазами Олежка Косой, кандидат в мэры. Возле плаката стоял грузовик, заслонив надпись, призывающую собираться под знамена и идти верным курсом. Видны были лишь первые буквы длинного трехстрочного слогана.

> ЗА-

> БУ-

> ДЕМ

– А вот хрен! – сказал Лузгин. – Сам не забуду и вам не позволю.

Он высунул в окно руку и показал лозунгу дня оттопыренный средний палец. Озадаченные прохожие закрутили головами. Вспыхнул зеленый. Лузгин рассмеялся, нажал на газ и повернул руль в сторону, противоположную от Москвы.

Севернее.

Туда, где жил один парень, который тоже ничего не забыл.


В романе использованы реальные тексты реклам из личной коллекции автора. Про объявление «Могу охуеть» рассказал Макс Тимонoff. Ценник «Кровавое месиво» увидел Олег Дивов. Образ «города» собирательный. Настоящее село Зашишевье с описанным не соотносится никак.

## Молодые и сильные выживут

Эта история приснилась мне. Конечно, не целиком, только самые яркие моменты. Остальное я реконструировал, а имена героев и названия городов изменил. Но в целом это остался сон. Просто некая знаковая система, расшифровывать которую можно по-разному.

Предупреждаю – сон был кошмарный.


ФРОНТИР (англ. frontier): 1) граница, 2) граница продвижения поселенцев в США.

### Часть первая. Эпилог. В здравом уме

Хаммер подъехал к Москве с калужского направления в ясный летний полдень. Машина у него была – черный «Хаммер» с тульскими номерами, из-за которого он, собственно, и заработал свое нынешнее имя. Черт знает какое по счету и как всегда далекое от истинного.

Одет он был словно из салона «Мальборо Классик»: брюки, куртка, сапоги – сплошь кожа и немного замши, добротные и удобные вещи. Он подозревал, что это не совсем его стиль, но сама одежда ему нравилась. Получился удачный образ: Хаммер ни на кого не смахивал, всюду и для всех он оказывался человеком совершенно не местным. Поэтому его никто еще не принял по ошибке за родственника или знакомого. Узнать Хаммера мог лишь тот, кто вспомнил бы его лицо. Или настоящее имя.

С транспортом тоже повезло. Продукт американской конверсии жрал солярку галлонами, да и трансмиссия у него оказалась не для чайников. В серьезной грязи на этом танке можно было и утонуть с непривычки. Зато способность машины расталкивать дорожные заторы пришлась весьма к месту. Легковушки просто улетали в кювет, а грузовики он осторожно сдвигал ровно на столько, чтобы просочиться дальше.

Наконец, при случае можно было обменять диковинный экипаж на что-нибудь полезное. Разбойного нападения с целью захвата машины опасаться не приходилось. Те немногие, кого он встретил на своем пути в Москву, были озабочены совсем другим. Барахло теперь ничего не стоило, тряпок и железа хватало на всех. А самое ценное – информацию – любой раздавал охотно и бесплатно. В надежде услышать хоть что-то дельное взамен…

Он подкатил к мосту Кольцевой дороги, под который ныряла калужская трасса, и убрал ногу с педали газа. Впереди была застава. Первая серьезная застава за всю дорогу. Блокпост. Хаммер выключил музыку и опустил дверное стекло.

– Узнаю земляков… – пробормотал он с невеселой ухмылкой.

Под мостом расположилась монументальная баррикада из железобетонных строительных конструкций. Узкий проход справа затыкал ни больше ни меньше настоящий «Т-80». А наверху, на мосту, стояла зенитная установка «Шилка», и ее четыре ствола таращились прямехонько новоприбывшему в лоб. Он посмотрел по сторонам в поисках живой силы, но таковой не обнаружил. И чуть влево от «Шилки» заметил массивную башню, подозрительно знакомую.

«Гаубица сто пятьдесят пять миллиметров, – пронеслось в голове. – Ничего особенного, видали и побольше. Самоходная база стандартная – СУ-100П… Интересно, как же эта штука называется? Забыл. Черт побери! А я ведь, наверное, в армии служил! И похоже, на самоходках. Ну и ну! Ай да я!»

Это открытие настолько его удивило, что он начал притормаживать с некоторым опозданием – до баррикады оставалось метров пятьдесят. И чуть не оглох, когда невидимый динамик проорал на всю округу:

– Стоя-а-ать!!!

Он резко осадил машину и, показывая свои мирные намерения, развернул ее к заставе левым бортом. Он приехал домой и собирался войти. Любым доступным ненасильственным способом.

– Ну, и кто тут у вас главный? – громко спросил он, высовываясь в окно.

– Тебе что было сказано?! – рявкнул динамик. – Тебе же сказано было не появляться здесь больше! Мы же тебя застрелим к чертовой матери, козел!

– Ничего не знаю! – крикнул гость. – Ничего не помню! И сам ты козел!

Динамик озадаченно умолк. Раздалось неразборчивое бурчание – видимо, у микрофона о чем-то спорили. Гость закурил и приготовился ждать.

– Ну-ка, скажи, как тебя зовут! – потребовал динамик уже нормальным голосом.

– Понятия не имею! – ответил гость.

– А приехал зачем?

– Да местный я! Москвич я был в прошлой жизни!

– Эй! Похоже, он проснулся! – крикнули из-за баррикады. – Может, вблизи посмотрим?

– Мужик, ты что, проснулся наконец? – спросил динамик.

– Да я уже месяц в порядке…

– Ну слава богу! Как же ты нас достал, мужик! Эй, ребята, идите, взгляните, что он за деятель такой. Ковбой несчастный…

– За ковбоя ответишь! – крикнул гость весело, открывая дверь и выпрыгивая из машины.

Через баррикаду ловко полезли молодые люди с автоматами, одетые в самые замысловатые комбинации уличного камуфляжа с джинсой и кожей.

Гость привычно сунул руку в салон и выволок наружу гладкоствольный охотничий карабин четвертого калибра.

Увидев оружие для стрельбы по низколетящим бегемотам, персонал заставы дружно спал с лица и посыпался обратно в укрытие.

– Пушку на землю!!! – заорал динамик. – Пушку на землю!!! Считаю до трех и огонь!!! Раз!..

Гость не спеша положил карабин на капот и на всякий случай поднял руки.

– Извините! – крикнул он. – Дурная привычка! Больше не буду!

– Ковбой… – прохрипел динамик. – Убили бы!

– Ну все, все! Да не буду я стрелять! Я домой хочу!

– Все домой хотят… Так как зовут тебя?

– Да понятия не имею! Сейчас вроде бы Хаммер. Но ты сам подумай – откуда у русского человека такая фамилия?

Из-под танка, непочтительно волоча за ремень тяжелую снайперку, выполз парень в черном берете набекрень.

– Я его знаю! – крикнул он наверх. – Это же Гош!

Поименованный так удивился, что даже руки опустил.

– Я что, и правда нерусский? – спросил он обалдело.

Над баррикадой появились заинтересованные физиономии.

– Да нет же! – рассмеялся «снайпер», подходя ближе и стягивая с головы берет. Винтовку он так под танком и бросил. – А меня ты не узнаешь?

– Да знаю я тебя отлично… Ты Рэдди. Игорь Родионов. Херсонская, дом один. Ой, блин…

– Ну!!! – обрадовался Родионов. – Ну, видишь! Слушай, Гош, ты Ленку мою не встречал, а?

– Погоди, погоди… – Гош привалился спиной к машине. – Вот так новости… Дай отдышаться хоть секунду. А что за Ленка?

– Да жена моя! Во! – Родионов продемонстрировал кольцо на пальце.

– Жена… – Гош зачем-то посмотрел на свою правую руку. – Знаешь, Рэдди, если честно, мы с тобой после школы ни разу не виделись.

– Обидно, – потупился Родионов.

– Извини. Скажи, пожалуйста… Что это за имя такое – Гош?

– Да ты его сам выдумал. Чуть ли не в первом классе. Ты же Георгий. Забыл?

– Забыл, – признался Гош. Судя по выражению лица, он сейчас примерял вновь обретенное имя на себя и, похоже, оно ему не особенно нравилось.

– Бывает и хуже, – сочувственно кивнул Родионов. – Но реже.

С баррикады потихоньку сползали все новые и новые люди, и постепенно вокруг Гоша и Родионова собралась небольшая толпа. Парням явно хотелось как следует расспросить приезжего, но уж больно у него был удрученный вид.

– Уникальный случай, – сказал гордо Родионов. – Сижу, никого не трогаю, и вот на тебе – одноклассник…

– А ты ошибиться не мог? – вдруг спросил Гош.

– Чего?! – обиделся Родионов.

– Да нет, это я так… Я насчет имени.

– Георгий Дымов, – сказал Родионов с нажимом.

– Час от часу не легче… – буркнул Гош.

– У тебя прадед был болгарин, – объяснил Родионов. – По фамилии Димов. А здесь его в Дымова переделали. Ты сам рассказывал.

– Родионов, – печально сказал Гош. – А расстояние от Земли до Луны ты, случаем, не помнишь?

Родионов цыкнул зубом и поглядел на Гоша укоризненно.

– А начальную скорость пули у этой твоей… «СВД»? – не унимался Гош.

– Успокойся, – попросил Родионов очень мягко. – Я не помню совершенно ничего. Я дурак. Кретин. Полный идиот. Знаю, что у меня жена была, Ленка. Красивая. А все остальное – будто стерто.

– А про меня?.. – спросил Гош с надеждой в голосе.

– Не обольщайся, старик. Детские воспоминания мои все на месте. Но толку от них… Зато наш класс я знаю хорошо. Ты с Лехой Романовым за одной партой сидел. А я – сразу за вами.

– Кто такой Леха Романов?.. – пробормотал Гош себе под нос.

– В общем, ты – Георгий Дымов, – заключил Родионов. – Отчества не знаю, извини.

– Викторович! – ляпнул Гош и сам от удивления застыл с открытым ртом.

– Процесс идет! – обрадованно заметил кто-то в толпе. – Видите, мужики, идет же!

– Это у него идет, – хмуро сообщили оптимисту. – А у меня, например, задом пятится.

Гош поднял глаза на собравшихся вокруг молодых людей.

– Мы вспомним, – сказал он негромко. – Мы обязательно вспомним все. Но знаете, коллеги по несчастью…

– Лучше бы нам и не вспоминать, – заключил все тот же хмурый голос из задних рядов.

– Боюсь, что так, – кивнул Гош.

* * *

У метро «Коньково» под ослепшим светофором прямо в центре перекрестка стоял огромный столб пыли. Даже смерч. Внутри его шла драка – кого-то там волтузили, трепали и рвали на куски. Гош сбросил газ, прижал машину к обочине и попытался разглядеть, что же впереди творится. При всей своей нелюбви к насилию, он даже слегка обрадовался. Это было первое реальное проявление жизни в полумертвом городе. Из сцепившихся на перекрестке особей никто явно не страдал амнезией и уж тем более по этому поводу не переживал. Там бурлила яростная схватка в лучших традициях «постхолокостной» литературы. Там убивали.

В центре пыльной бури здоровенная черная с белым псина, очень лохматая и явно породистая, колотила в одиночку целую стаю ободранных дворняг. Пока еще колотила. Зубами она пережевывала глотку самого крупного противника, а мощной растрепанной задницей по-хоккейному бортовала тех, что поменьше. Из кучи-малы то и дело улетал вверх тормашками очередной зашибленный. От визга и хрипа закладывало уши. В воздухе парила разноцветная шерсть.

Гош осторожно подвел машину чуть ближе, опустил стекло и нашарил правой рукой свою пушку. Лохматая собака билась насмерть, но перевес был явно на другой стороне. Разнокалиберных противников Гош насчитал сначала шесть, потом сбился. Наседала стая по-дворовому крепко и въедливо. Окажись на месте лохматой какой-нибудь метрового роста профессионал-кавказец из питомника «Красная Звезда», и то ему пришлось бы туго. Хотя он не допустил бы драки. Запугал бы дворняжек до нервного поноса и упадания на спину, перекусил бы для острастки пополам самого мелкого и назойливого, да и прошел бы сквозь эту стаю, будто ее и не было… Гош прищурился, но не чтобы целиться, а вслед своим мыслям, отслеживая важную информацию. «И о собаках я знаю, кажется, больше, чем положено рядовому гражданину… Черт побери, откуда? А ведь люблю я собак. Опять-таки – кажется». Он высунул ствол из окна, упер приклад в сиденье и выстрелил.

Драку разметало во все стороны, на непрошеного гостя уставились обалделые морды. Не среагировала только лохматая зверюга. Наоборот, она поймала момент. Подмяла жертву под себя, навалилась всем весом, и в зубах у нее смачно захрустело.

Гош выпрыгнул из машины.

– Убью! – крикнул он, наводя оружие на ближайшую дворнягу, окровавленного и взмыленного отпрыска нескольких овчарок и как минимум одного спаниеля. Пес с визгом бросился наутек. Гош выстрелил поверх голов. Картечь с адским грохотом проломила стену придорожного магазинчика и вынесла ее напрочь. Собаки дружно взвыли и растворились в пространстве, только когти шваркнули по асфальту.

– Фу! – рявкнул Гош. – Фу! Фу, я сказал!

Победительница выплюнула изжеванного врага и облизнула с носа кровь. Псину откровенно трясло, лапы у нее подгибались. Помощь явилась в самый подходящий момент – еще минута, и красотка лежала бы распоротым брюхом кверху, и уже другие носы были бы в крови. Жадное чавканье, растаскивание лакомых кусочков по кустам… Что им, крыс не хватает? Гош поежился.

– Молодец, умница, – похвалил он.

Лохматая хмуро глянула на него и разве что не кивнула.

Из шеи поверженной собаки густо хлестало красным. Она медленно отползала, давясь и захлебываясь.

Гош положил ружье на капот и не спеша направился к лохматой псине.

– Тебя бы отмыть да расчесать… – сказал он ласково. – Цены бы тебе не было, прелесть ты моя.

Псина нервно сглотнула и помотала головой, совсем по-человечески. Даже не присматриваясь, по одному только сложению и форме морды Гош определил, что это сука, лет четырех-пяти от роду, очень дорогой и глубоко несчастный зверь, остро нуждающийся в ласке, расчесывании и средстве от блох. Под растрепанными клочьями на шее виднелся тонкий кожаный ошейник. Как это холеное выставочное животное адаптировалось к самостоятельной жизни на московских улицах, Гош не представлял. Но то, что собака уцелела, говорило в ее пользу.

А то, что она не боялась стрельбы и воспринимала человека как союзника, указывало на полный курс дрессировки, включая защитно-караульную службу, и отсутствие серьезных психических травм. Последнее Гоша не удивило – вряд ли на такую красивую собаку решил бы поохотиться даже самый отпетый кретин. Скорее он попытался бы ее приручить. Внутренне Гош потирал руки и пускал слюни. Судьба обворовала его по полной программе. Но она же и подбросила в утешение неплохой подарок. В том, что это именно судьба, он нисколько не сомневался.

Собака оторвалась от созерцания умирающего врага и медленно повернула голову к человеку. Хвост ее все еще висел безвольно, но кажется, животное приходило в себя.

– Здорово, красавица, – сказал Гош. – Меня зовут… Вроде бы Георгий. А тебя?

Он протянул собаке руку тыльной стороной ладони вперед, сам удивляясь, как естественно у него это получилось. Собака обнюхала руку, душераздирающе зевнула и села. Ей было, судя по всему, нехорошо. Гош присел рядом на корточки и осторожно потрепал зверюгу по холке. Сантиметров в этой холке было не меньше семидесяти, вполне прилично даже для кобеля. Гош откопал под шерстью ошейник и подтянул к себе металлическую пластинку с мелкой гравировкой. Нагнулся, чтобы прочесть, и тут его лизнули в щеку.

– Девочка моя, – пробормотал он растроганно, мягко оглаживая собаку по спине. – Все теперь пойдет как надо, я тебе обещаю. Так… Белла. Значит, ты у нас Белла? Белла! Привет.

Услышав имя, собака вскочила, замахала хвостом и принялась рассматривать Гоша, будто спаситель повернулся к ней какой-то совершенно новой стороной.

– Белла, – повторил Гош, и тут на него с радостным воплем наскочили и принялись облизывать.

– Спокойно, детка, спокойно! – бормотал Гош, заслоняясь рукавом. – Это у тебя истерика. Это пройдет. Да все нормально! Да погоди ты, дура блохастая… Вот мы тебя вымоем, расчешем, подкормим слегка… Да, да, это я, твой папочка, я вернулся, теперь все будет о’кей…

От заставы послышался надвигающийся басовитый треск – словно оттуда несся на всех парах сильно охрипший «Запорожец». Белла тут же сползла со вновь обретенного хозяина и воинственно гавкнула на звук. Гош оглянулся. По дороге летел ярко-красный «Бокстер».

– Молодцы… – одобрительно хмыкнул Гош, поднимаясь на ноги.

Вместо того чтобы тормозить, как все нормальные люди, водитель для начала поставил свой аппарат боком и, отчаянно дымя резиной, выписал на асфальте замысловатый крендель. Белла гавкнула снова.

– Ну, ты чего?! – крикнул Родионов, осаживая машину в двух шагах от попятившегося на всякий случай Гоша.

– Да вот… Собачку из беды выручил.

– А-а… – Родионов бросил на Беллу пренебрежительный взгляд. – Эта собачка кого хочешь сама выручит. Знаю я ее. Она тут весь район терроризирует.

– Что значит – терроризирует?

– Да жрет всех напропалую.

– Кого это – всех?

– Ну… Кроме людей. Странно, а чего это она одна? Их две таких было. Вторая с ней ходила такая же, правда больше раза в полтора.

– Такой же расцветки? – уточнил Гош, присаживаясь рядом с Беллой и запуская руку ей под брюхо. Белла сумрачно разглядывала Родионова.

– Один в один. А ты чего там нашарить пытаешься? Вымя?

– Идиот… – прорычал Гош. – Ну вот, сбил меня…

– Да в чем дело-то?

– Да не знаю я!

– А-а… – протянул Родионов понимающе. – Извини, пожалуйста. Со мной тоже бывает. Делаешь что-то на автомате из прошлой жизни, и тут как ляпнут под руку – все, ушло. Зачем делал, чего хотел – совершенно непонятно. Правда, извини. Я не нарочно. А ты, значит, в собаках понимаешь. Очень ты, старик, профессионально ее трогал. Да и вообще, она ведь людей-то к себе не того… Мы ее прикормить сколько раз пробовали – ни в какую. Самостоятельная псина. И этот, здоровый, он вроде как при ней был. Слушался.

– Когда ты его видел в последний раз?

– Неделю где-то. Или две, не помню.

– Бедная ты моя девочка… – пробормотал Гош.

– Себе возьмешь? – спросил Родионов с нескрываемой завистью. – А что тут вообще было?

– Дралась она. Против десятерых в одиночку. Я едва успел. Конечно, попробую уговорить пойти со мной.

– Счастливый, – вздохнул Родионов. – Ладно, я парням скажу, они рады будут. Мы все за нее очень переживали. Непростая ведь псина. Что за порода-то?

– Помнишь рекламу «Педигри»? Самую первую?

Несколько секунд Родионов сосредоточенно глядел куда-то в приборную доску.

– Пора мне, – сказал он вдруг. – А то они волнуются.

– Спасибо, что приехал, – кивнул Гош. – Всегда так?

– Считай, что всегда, – уклончиво ответил Родионов.

– Я хотел спросить… Чуть не забыл. На вашей заставе учет какой-нибудь ведется?

– Кого? – хмуро спросил Родионов, думая о своем.

– Прибывших.

– Ага. С сегодняшнего дня прямо и начнем.

Гош отпустил загривок Беллы, подошел вплотную к приземистому красному родстеру и сел на корточки рядом с открытым настежь окном, в котором угрюмо насупился Родионов.

– В чем дело, старина? – спросил Гош негромко. – Я какую-то глупость сморозил?

– Так что за порода? – поинтересовался Родионов, не поворачивая головы.

– Бернская овчарка.

Родионов уныло кивнул.

– Ничего я не помню, Гош, – сказал он горько. – Ни-че-го-шень-ки. Я ж тебе сказал – полный идиот. Вот зачем у меня кольцо на пальце – это помню. А где она может быть сейчас…

– А я не знаю, где мое кольцо, Рэдди.

– У тебя что, тоже?.. – встрепенулся Родионов.

– Я безумно гордился этим кольцом, – сказал Гош очень тихо. – Куда я его дел? Его могли снять с меня только с мертвого, понимаешь? Я не променял бы его даже на жизнь.

– Ну что за глупости, старик… Кольцо – это символ, да… Но не до такой же степени.

– До такой. Вот именно до такой. Рэдди, я проснулся тридцать пять дней назад. И каждый день я плачу, как ребенок, у которого пропала мама. А на прошлой неделе вспомнил, что у меня была жена, самая прекрасная женщина на свете. И поехал сюда. И теперь уже не знаю – может, не плакать больше? Может, сразу застрелиться?

– Перестань, Гошка. Все плачут. Все хотят с собой покончить. Каждый. Каж-ж-дый. У нас вся застава по утрам ходит с красными мордами и друг на друга не смотрит. А мы-то проснулись кто в начале лета, а кто и весной… Некоторые помнят, что у них дети были… Ты, главное, ищи. Ты плачь и ищи. Мы все ищем. Каждый как может, так и ищет. Иначе нельзя. Иначе ведь никакого выхода, да?

Белла ткнулась мокрым носом в дрожащую щеку Гоша и вздохнула.

– А у нее вот мужика убили, наверное, прямо на глазах, – предположил Родионов.

– Она собака, – помотал головой Гош. – Она умеет забывать.

– Мы тоже.

– Не так быстро. И потом, я не хочу забывать, понимаешь? Я фамилию свою забыл, я не помню, чем занимался, где жил – тоже не помню. Но любовь… Я не забуду. Ты не забудешь. Нам ведь тогда жить будет незачем, Рэдди. Окончательно незачем.

– Вот поэтому и нужно искать, – сказал Родионов твердо. – Знаешь, Гош, мне действительно пора. То есть я уже на подходе доложил, что все нормально, когда тебя увидел, но тем более мне нужно обратно.

Гош потер ладонью глаза.

– Еще раз спасибо, что приехал. Но ты мне не сказал. Насчет учета новичков. Вы их считаете, или как?..

– Ты первый, кого мы пропустили. Единственный проснувшийся, который пришел с нашей стороны. И по-моему, двадцать пятый, кто вообще пришел. Или двадцать шестой.

– Ясно, – вздохнул Гош. – Эта антенна у тебя – это рация?

– Да. Тебе дадут. В Кремле дадут. Поезжай в Кремль прямо сейчас, там все тебе расскажут, что захочешь, и все дадут. У нас каждый человек на вес золота, ты же понимаешь. Даже такие, как я.

– Какие? – усмехнулся Гош.

– А такие, что в ноль, – не очень ясно, но вполне понятно высказался Родионов. – Зомби.

Гош закусил губу, чтобы сдержать улыбку. Уж на кого Родионов не походил, так это на зомби. Эмоции из него перли во все стороны.

– Ты небось заставу строил? – поинтересовался Гош, надеясь если не польстить однокласснику, то хотя бы переменить тему.

– Не-а. Понятия не имею, кто ее строил. Она была уже. И техника стояла. Откуда взялась… Тоже загадка, Гош. Все подъезды к городу закупорены. Даже наверху, на Кольцевой, все проемы в отбойнике завалены. Как будто здесь кто-то оборону держал. И не пехоту ждал, а танки. Короче, армию.

– Ты, я надеюсь, армию не ждешь? – осторожно спросил Гош.

– Почему? Вдруг припрется.

– Военные мертвы, Рэдди. Все. Поверь хотя бы на слово. Я видел. Я проехал несколько городов и везде первым делом совался в воинские части. Кругом истлевшие трупы в погонах. И знаешь, Рэдди… Очень истлевшие. Чересчур. А оружейные комнаты вскрыты, причем грубо. И разграблены. Как ты думаешь, сколько мы проболтались без понятия о себе? И чем мы занимались в это время?

– Я не пытался считать, – вздохнул Родионов. – Но с такой информацией тебе, честное слово, обязательно нужно в Кремль. Тебя ждут давно.

– Не понял? – удивился Гош.

– Не знаю, чем занимался я, пока спал. Но чем занимался ты, я в курсе.

– Совсем не понял… – упавшим голосом повторил Гош.

– Ты несколько раз появлялся у нашего поста. Два, три месяца назад. Стрелял по нам из этой своей штуковины, требовал, чтобы пропустили, и крыл матом всех московских и Бориса в отдельности. Мы уже совсем было собрались тебя пристрелить, но Борис запретил. Сказал, что нужно ждать, что ты обязательно проснешься, и тогда уж выяснится, откуда ты его знаешь, и почему так не любишь москвичей.

Гош ошарашенно молчал. Ему хотелось извиниться – но за что? Никогда он сюда не приезжал, ничего не просил, и никакого Бориса ведать не ведал.

– А этот… Борис, – пробормотал он наконец. – Борис меня помнит?

– Не знаю. Похоже, нет. Так что тебе прямая дорога в Кремль. Там наш Комитет, а Борис его председатель. Вот и встретитесь…

Гош помотал головой, стряхивая оцепенение.

– Хорошо. Я буду в Кремле завтра, – сказал он. – Слушай, а если крысы, или собаки те же, или еще что-нибудь?

– Ну?

– Ну, я стрельну, а вы опять на уши встанете.

– Мы не услышим. Ты отъедешь еще на пару километров, и мы просто не услышим. Да, кстати! Точнее, между прочим – так, кажется, надо говорить?

– Смотря о чем.

– О бензине. Водопой с одиннадцати до шести у храма Христа Спасителя. Помнишь, там была такая ведомственная колонка напротив? Когда еще вместо храма был бассейн? Это если хочешь, чтобы тебе культурно налили. А если готов руками вычерпывать, тогда возьми карту… – Родионов сунул руку в бардачок.

– Не нужно. Сам найду.

– Помнишь, гад? – оскалился Родионов. – Все помнишь, да? Ух, зараза!

– Полчаса назад я не знал своей фамилии, – напомнил Гош.

– Да зачем тебе фамилия, друг ты мой ситный? Да я бы сейчас не фамилию, а имя променял бы на то, чтобы помнить какую-то там рекламу столетней давности!

– А откуда бензин? – перебил его Гош.

– То есть – откуда? От верблюда. Из колонок. Там же хранилища.

– А в колонках откуда?

– В прошлой жизни налили.

– А комбинат?

– Какой?

– Нефтепре… пере… Ну, ты понял.

– Понял, но я не знаю. А зачем нам комбинат? В городе от силы триста машин. Мы даже бэтээры, и те с колонок соляркой заправляем. У нас топлива – хоть ты в нем утопись.

– Топливо не вечное, Рэдди, – объяснил Гош.

– Выдыхается?! – прошептал Родионов с неподдельным ужасом в голосе.

– Вроде того. Разлагается. Падает октановое число.

Родионов повернул ключ зажигания, двигатель басовито затарахтел.

– Детонирует, – заметил Гош. – Отчетливо слышу, как детонирует.

– От тебя одно расстройство, мужик, – сказал Родионов, нажал на газ и, развернув машину почти на месте, умчался к заставе.

Гош встал, посмотрел на Беллу и невольно приоткрыл рот. Снизу вверх собака испытующе разглядывала свое новое приобретение.

– Хоть тебе-то я еще не испортил настроение? – спросил Гош. – Ну, и на том спасибо. И что у них здесь творится? Храм вместо бассейна… Зачем? Когда успели?..

* * *

Собака прыгнула на заднее сиденье уверенно и без раздумий. Гош восхищенно цыкнул зубом. С каждой минутой черно-белая красотка с рыжими подпалинами нравилась ему все больше и больше.

«Хаммер» объехал стеклянный павильон метро, небрежно повалил ограждение газона, потом еще одно, и оказался среди торговых палаток, выстроившихся вдоль узкой асфальтовой дорожки. Справа, в низине, Гош увидел знакомый универмаг и задумчиво сморщился. Он не жил в этих краях, но что-то его с ними связывало. Бывал он здесь не раз. И отоваривался в местных торговых точках неоднократно.

Нужная ему палатка стояла именно на том месте, где и должна была. Стрелять попусту Гош не хотел, и просто вышиб запертую дверь углом бампера.

– Сиди пока, – небрежно бросил он собаке, выбираясь наружу.

Внутри палатки оказалось по колено сухого корма вперемежку с крысиными экскрементами. Все коробки и пластиковые мешки были распороты и изжеваны. Самих крыс не было видно – то ли они предпочитали ночной образ жизни, то ли их спугнул шум на перекрестке.

Консервные банки оказались целы. Гош перетащил в багажник несколько ящиков из подсобки (Белла принюхалась, и глаза ее вспыхнули голодным огнем), взял набор гребней, большую пластмассовую миску, несколько баллонов собачьего шампуня и антиблошиных средств. Выбрал ошейник и поводок сообразно внушительным размерам и физической мощи Беллы. Увидел, что карабин на поводке слишком прочный. Нашел другой, тоже массивный, но помягче, который собака в случае чего смогла бы разогнуть, дернув изо всех сил. Задумался: а почему это важно? Внутренне пожал плечами и махнул рукой. Самой верной тактикой сейчас было не перечить тому, что говорило подсознание, а, наоборот, подсматривать за собой и у себя же учиться. Заново учиться жить.

– Сначала мыться, – сказал он Белле, тоскливо уставившейся на ящик с собачьми консервами. – А то заснешь еще от удовольствия, буди тебя потом…

Следующей остановкой был универмаг. Здесь тоже не нашлось следов человеческого присутствия, только следы крысиных зубов. У крыс сейчас был трудный период – кардинально изменились условия обитания. Вымерший город вовсе не рай для зверя, питание которого завязано на отходы жизнедеятельности людей. Исчезли привычные места прикорма, негде согреться зимой. Недаром птиц на улице не видно. Городская птица с трудом обходится без вкусной помойки и теплого чердака.

Гош с наслаждением выкинул из машины ящик тульской водки и водрузил на его место упаковку «Смирновской». Разжился вкусными консервами, тщательно обследуя каждую банку на предмет вздутия. С тоской прошелся по отделу электротехники. Покопался в коробке с батарейками, зарядил ими первый попавшийся магнитофон и включил. Застоявшийся музыкальный ящик радостно взвыл. Гош присмотрелся к сроку годности на упаковке от батареек. «Май девяносто девятого. Интересно, какой нынче год на дворе. Месяц-то июль, если часы не врут. А вот летоисчисление тю-тю. Мне, наверное, уже за тридцать».

Предаваясь этим невеселым мыслям, Гош взял с полки утюг, раскокал им стекло аптечного киоска и набрал охапку таблеток от всего, чем опасался в ближайшее время заболеть. В крайнем случае, лекарствами можно было и отравиться. Панадола набралось как раз столько, чтобы угробить печень. Сутки – и готов. Откуда Гош знал об этом, он понятия не имел. Временами его пугало то, как хорошо он разбирается в импортных товарах, коих вокруг лежало выше крыши. Гораздо труднее было найти что-нибудь родное, советское, да и на том стояла надпись: «Сделано в России». А на улицах повсюду красовались иностранные рекламные щиты. Похоже, за последние лет десять-пятнадцать родина Октября совершила грандиозный скачок в загадочном направлении. То ли интегрировалась в мировое сообщество, то ли подмяла его под себя. Но в любом случае, как бы ни называлась эта страна, больше ее не существовало.

Магнитофон сладким женским голосом звал по-английски на помощь доктора Дика. Гош прислушался к тексту и чуть не расхохотался. Чудесная песня. Завести бы ее на какой-нибудь комсомольско-молодежной дискотеке году этак в восемьдесят пятом… И никому, совсем никому не объяснить, что «дик» на американском сленге – член. «Черт побери, какая досада – совершенно не помнить времени, когда прилавки ломились от барахла и звучали такие лихие песенки… Но я ведь жил тогда! Нет, я обязан, просто обязан вернуть себе память. Только вот как?..»

Громкость вдруг ощутимо упала. Батарейки испускали дух. Гош печально кивнул своим мыслям. Разумеется, девяносто девятым на дворе и не пахло. Скорее всего, давно пора было отметить приход нового тысячелетия. А заодно и свой «тридцатник». Может, год назад, а может, и два. «Все равно не застрелюсь. Не дождетесь».

В машину Гош вернулся со щемящей болью в сердце. Он миновал еще один этап на пути к родительскому дому. Можно было, конечно, оттянуть момент возвращения в юность, например, завернуть в «Охотник» и позаимствовать там нарезной карабин с оптикой – при условии, что никто раньше не подсуетился. Но какой смысл? Воевать сейчас не с кем и незачем. Воевать?

… Внутренности тягача наполнил оглушительный звенящий рокот – это по броне ударили пули…

Гош крепко зажмурился и до хруста в пальцах вцепился в руль. Он старался поймать воспоминание за хвост, но оно уже проскочило мимо. Несколько минут Гош пытался сообразить, что за ассоциации навели его на эту картинку из прошлой жизни: полумрак, какие-то механизмы, все вокруг жесткое и металлическое, и этот оглушительный звон, будто колотят молотком по кастрюле, надетой тебе на голову… Гош даже вышел из машины и сел в нее снова, пробуя воспроизвести ситуацию. Белла озадаченно следила за его священнодействием – иначе и назвать было нельзя то, что сейчас делал человек.

Воспоминание не вернулось. Гош сунул в зубы сигарету и вздохнул. Неподалеку отсюда его, возможно, поджидал целый ворох информации о прошлом. Но одно дело читать документы и рассматривать фотографии, а совсем другое – когда начинает работать твоя память, собственная, настоящая.

А главное, внезапное видение наверняка относилась к периоду «сна», когда Гош неизвестно чем занимался и неизвестно где разгуливал. Этот запах пороховой гари внутри машины и звонкий грохот пуль по обшивке… Гош был совершенно уверен, что в его прошлой жизни никаких боевых эпизодов не случалось. Просто знал это, и все тут. А вот что он делал «во сне»?

И чего ради он ломился в Москву, поминая недобрыми словами некоего Бориса, который тут главный?

Это, конечно, сильно: в одиночку с дробовиком против целого блокпоста.

Но как-то чересчур.

– Ладно, – снова вздохнул Гош, поворачиваясь к собаке. – Поехали тебя приводить в порядок. Да?

Собака покосилась на ящик с консервами и плотоядно облизнулась.

Гош провел «Хаммер» напролом сквозь жилые кварталы, распихивая бампером малолитражки и переворачивая мусорные баки. Настроение у него после давешнего приступа хорошей памяти установилось гаже некуда. Но вскоре, миновав широкий проспект, машина должна была углубиться в лес. Гош очень хотел почувствовать себя лучше. А в лесу, стоит лишь привлечь немного воображения, можно запросто убедить себя, что ничего особенного и не произошло.

Если, конечно, не обращать внимания на вопиющее безлюдье вокруг.

И если…

Гош нажал на тормоз. Машина выбралась из дворов, впереди был тот самый проспект, за ним раньше начинался лес.

Леса не было. На верный километр вперед простиралось грандиозное пепелище, слегка поросшее молодой травкой.

– Черт возьми! – пробормотал Гош. – Это кто здесь так погулял? Годзилла со Змеем Горынычем?.. Бр-р-р… Эй, животное, ты что-нибудь понимаешь?

Животное сунулось носом ему в ухо, как будто на самом деле хотело что-то объяснить. Гош протянул руку и благодарно потрепал собаку по холке.

– Угробили мой город, – сообщил он Белле. – Стоило ненадолго отлучиться – и вот, на тебе. Ладно, зверь, поедем все-таки. Очень хочется умыться. Надеюсь, пруды не испарились, как ты думаешь, а?

Машина тронулась с места.

– Знаешь, подруга, а ведь я об этом мечтал когда-то, – сообщил Гош собаке, небрежно подправляя двумя пальцами легкий руль. – Когда совсем молодой был. Чтобы куда-нибудь всех к едрене-матери унесло. Просыпаешься однажды, а никого вокруг нет! Тишина, пустота, чистый, стерильный, яркий, залитый солнцем мир. И вот – пожалуйста… Огреб на свою голову.

Белла нервно зевнула.

– А потом я Ольку встретил, – продолжал рассказывать Гош. – И вдруг оказалось, что жизнь и без того сияет яркими красками. А все, что меня в ней раздражало – люди в основном – не имеет значения. И я просто был маленький, глупый и чертовски одинокий. Вот… И стало хорошо. А потом – ха-ха – сбылась мечта.

«Хаммер» выехал на центральную аллею бывшего лесопарка и резво покатил по асфальту, перемалывая колесами головешки.

– И вот мы с тобой здесь, – резюмировал Гош. – Спрашивается, все эти несчастья для чего стряслись – чтобы я в конце концов завел собаку?!

Он свернул направо и таранным ударом прошиб то, что раньше было густыми зарослями боярышника, а теперь превратилось в сюрреалистическое черное месиво. Белла на заднем сиденье едва пошатнулась. Она явно в прошлой жизни много ездила на машинах.

– А вот с другой стороны, – не унимался Гош. – Допустим, что у меня и так была собака. Наверняка была. Тогда зачем это все вообще? Чтобы я потерял жену, имя, профессию и обручальное кольцо?! Сомневаюсь. Чтобы я принимал участие в боевых действиях? Слушай, Белла, ведь в меня стреляли! Точнее, я сидел внутри здоровой железной штуковины, а стреляли по ней. И зачем все это было? Какой в этом высший смысл? А? Молчишь? Вот то-то. Ладно, выходи, приехали.

«Хаммер» стоял на берегу небольшого пруда. Гош выпрыгнул из машины и выпустил Беллу. За бортом оказалось жарко – Гош снял куртку и небрежно швырнул ее на сиденье. Подошел к воде, присел, опустил в пруд руку.

– Нормально, – сказал он, выпрямляясь и стягивая через голову футболку. Справа из-за пояса высунулась черная рукоятка. – Верных двадцать градусов. Подойдет нам с тобой, подруга, а?

Белла зашла в воду по брюхо и принялась ее лакать.

Гош бросил футболку под ноги. Достал из-за пояса небольшой и очень красивый пистолет и уронил его в траву, туда, где она была повыше. Не спеша выбрался из сапог и джинсов. Снял трусы, скомкал их в кулаке и чуть было не швырнул в воду отмокать, но вспомнил, что у Беллы может быть хороший навык апортировки, а белье нужно беречь.

Собака зашла в воду чуть глубже и теперь, стоя в ней по плечи, шумно отряхивалась, вздымая тучи брызг. Гош усмехнулся – эта манера купания была ему хорошо знакома. Так же… «И что так же? Кто еще так же стоял на мелководье и отряхивался, поднимая радугу? И что это был за пес? Мой пес? А где он теперь? Тьфу!»

Вода оказалась действительно не слишком холодной. Гош обработал собаку шампунем, от чего та превратилась в уморительную четвероногую снежную бабу, и погнал на глубину, чтобы смыть белые хлопья. Плавала Белла очень хорошо, но довольно-таки неохотно. Сама процедура мытья была ей явно в кайф, а вот изображать ньюфаундленда Белла не собиралась. Гош тщательно промыл ее шерсть и осмотрел те места, откуда дворняги нарвали клочьев. Не нашел серьезных дырок, только пару ерундовых царапин, обрадовался и повел собаку на берег. Вывалил в миску порцию консервов. Белла от возбуждения пустила слюну, вся подалась вперед, но без команды есть не стала. Гош усмехнулся, подставил под миску ящик, чтобы собаке было удобнее, и махнул рукой – давай. Псина так бросилась к миске, будто на ее дне лежал ответ на все вопросы бытия. Минуту Гош с удовольствием наблюдал за собачьей трапезой, а потом отметил, что скоро уже вечер, и пора заняться собой.

Стирка и мытье не заняли много времени. А вот бриться Гош долго не решался, критически разглядывая себя в зеркалах «Хаммера». Из машины доносилось утробное рыгание и дробное пукание – так организм Беллы реагировал во сне на собственную жадность.

– И все-таки! – провозгласил Гош, добыл из рюкзака бритвенный прибор, зачерпнул воды в кружку, пристроился к зеркалу и, страдальчески кривя лицо, принялся мазать его мыльной пеной.

– Никогда я это дело не любил, – сообщил он.

Собака в ответ всхрапнула.

* * *

Вечером того же дня Гош лежал на диване в комнате, где ночевал без малого двадцать лет, и смотрел в потолок. На письменном столе оплывала свеча.

Здесь он жил с родителями, а потом они жили уже без него. Здесь оказалось вдоволь фотографий и бумаг, но ни одна из них не отвечала на самый главный вопрос.

Его действительно звали Георгий Дымов. Как и все нормальные дети, он окончил среднюю школу. Судя по завалявшимся на шкафу конспектам, поступил в какой-то гуманитарный вуз. И похоже, очень рано ушел из этого дома. Может быть, иногда возвращался и наверняка вскоре снова уходил. В столе лежал альбомчик, где несколько страниц занимали фотографии смутно знакомых девушек. А на секретере в спальне родителей стояло фото, на котором был он сам и еще одна женщина, знакомая отнюдь не смутно. Его жена.

Гош чуть не взвыл, когда увидел эту фотографию. Выдрал ее из рамки и спрятал в отцовский бумажник, который здесь же подобрал.

Ушел в свою комнату, повалился на диван и постарался успокоиться. Надо же, какая неудача! Покидая этот дом всерьез и надолго, он забрал с собой все документы и сколько-нибудь памятные вещи. Ничто здесь не могло ему подсказать, где он жил последние годы перед обрушившейся на человечество бедой. Он ведь ехал в Москву именно за этими воспоминаниями. Жену найти понадеялся. А на поверку вышло, что с таким же успехом он мог бы искать ее в каком-нибудь Сыктывкаре. Разумеется, если она вообще жива.

Гош скрипнул зубами. Белла приподнялась на передних лапах и внимательно посмотрела на человека. Решила, что он в порядке, и снова легла посреди комнаты.

Гош почувствовал, что на него давит эта обстановка – полки с любимыми книгами детства, старый добрый стол, зеленые шторы… Он взял свечу, ушел на кухню, встал у окна и закурил. «Что же дальше? Придется, наверное, ехать в Кремль. Там у москвичей штаб – может, этот загадочный Борис расскажет нечто полезное. У москвичей? Интересная мысль: а я кто? Нет, что-то недоброе произошло со мной за время «сна». Недаром я очнулся не здесь. Интересно, сколько времени продолжался этот проклятый «сон»? Минимум год. А если честно? Больше? Судя по состоянию техники, батареек и аккумуляторов – гораздо больше. И топливо портится на глазах. Годы прошли, годы… Гошка, признайся хотя бы себе – у тебя никаких шансов. Ты ее не найдешь. А может… Ведь я же вернулся. И она вернется, обязательно. Если только цела».

А уцелеть в новом мире, судя по всему, было непросто. Человека, которого не скосила загадочная пандемия, убившая каждого в возрасте примерно до двадцати и после сорока, вполне могли угробить другие выжившие. Гош до сих пор вспоминал момент «пробуждения» с легким ознобом. Он впервые осознал себя в дичайшей ситуации. Именно в этой одежде, на подножке того самого «Хаммера», с тем самым ружьем поперек колен. А неподалеку валялись двое с размозженными головами. И две огромных гильзы под ногами. И легкий дождичек…

Он чуть с ума тогда не сошел.

Первая мысль была: «Хорош кошмар!» Потом оказалось, что вода с неба льется настоящая, а тело буквально деревянное. С превеликим трудом он разогнулся, охая и кряхтя прошелся вокруг машины, пытаясь узнать места. Стараясь убедить себя, что спит, подошел к трупам и увидел: им минимум суток трое. Помотал головой, отгоняя наваждение, забрался в машину и снова уснул. Радостно уснул, надеясь, что утром все образуется. Но вскоре проснулся от сильнейшего приступа голода. Опять в той же машине. Высунулся наружу и почувствовал, что перед глазами все плывет. Он был незнамо где, непонятно зачем… И НЕПОНЯТНО КТО!!!

Несколько часов он провалялся в совершенной прострации. Трудно было привыкнуть к мысли, что все это – на самом деле. Потом он догадался убедить себя, что раз уж такая беда, пора на разведку. «Не думай. Просто смотри». И с такой вот позитивной установкой начал жить. Наверное, только это и спасло его от сумасшествия. Испугался-то он почти до истерики. Руки тряслись, ноги подгибались. Даже трупы его не так беспокоили, как отсутствие памяти. Если он сам и застрелил двоих, это был какой-то другой он, прежний. А нынешнему ему позарез надо разобраться, что к чему. Он повернул ключ в замке, и машина завелась. И поехала.

В машине он нашел запас пищи, одежду, патроны и охапку умело склеенных армейских карт. Судя по картам, он успел изрядно покататься вокруг Москвы, побывать в Твери и Туле. Когда? Зачем? Нынешний город назывался Обнинск, но его карты в бардачке как раз не было. Гош поколесил по улицам, отмечая, что они совершенно мертвы. Зашел на пробу в несколько домов, везде натыкаясь на истлевшие тела. И как-то тупо, на автопилоте, взял тульскую карту, нашел отмеченный знакомой (своей?) рукой квартал и решил – туда.

Позже он сообразил, что бессознательно воспринимал происходящее как непривычно яркий кошмар. И просто старался вести себя рационально, не визжать и не метаться, чтобы сон не стал еще страшнее. Принял условия игры. А когда настало время смириться с реальностью, он уже вжился в нее. Поэтому новый мир и не сломал его психику. Согнул ее основательно, но не сломал.

В Туле Гош впервые увидел живых людей, таких же ошарашенных и растерянных. Там его впервые обозвали Хаммером, просто чтобы было имя. Потом он нашел дом – уютный коттедж в пригороде, где когда-то прожил несколько месяцев, если не больше (зачем?). Здесь все было свое, устроенное им (когда?), а в кабинете лежали толстые подшивки газет. Видимо, он пытался восстановить картину того, что было ДО. Лучше бы догадался взять карандаш и хоть где-нибудь написать свою фамилию… Да еще черкнуть пару строк о том, каким ветром его занесло в Тулу и почему он тут застрял. Но все равно обстановка в доме помогла. Гош начал вспоминать. Так интенсивно, что просто до боли. И очень скоро эта боль погнала его в Москву.

Он яростно хотел узнать: если не свое имя, то хотя бы каким образом его утратил. Если не найти жену, то хотя бы вычислить того, кому оторвать голову за ее потерю. Сплошные «если».

Пока что он нашел только чужую собаку и убитого горем одноклассника.

Но для первого дня поисков этого было даже много.

За окном окончательно стемнело. Гош прошел в большую комнату и огляделся. Зачем-то открыл шкафчик под телевизором. Там навалом лежали видеокассеты. Гош пристроил свечку поудобнее и стал перебирать цветастые коробочки, стараясь не думать, почему его совсем не удивляет то, как небрежно он обращается с заморскими диковинами.

Никакие это были не диковины. Стоило потрогать вещь руками, и простейшие тактильные ощущения будили в душе столько всего… Похоже, Гош в прошлой жизни был из тех, кто взаимодействует с миром в основном на ощупь. В памяти тут же всплыла соответствующая градация. Люди разные, и как бы хорошо ни работали у человека все органы чувств, на самом деле один – визуалист, другой больше слушает, а третий даже на расстоянии воспринимает в первую очередь фактуру поверхности. Гош положил руку на круглый джойстик видеомагнитофона и слегка усмехнулся. «Помню. Только зачем это мне?» Он вернулся к кассетам и улыбнулся вновь.

Отец тоже любил вестерны. Или, скорее, заразил этим сына. Подборка была правильная: классический «Дилижанс», полный комплект фильмов Серджио Леоне, «Буч и Санденс», «Непрощенный», «Тумстоун», первые и вторые «Молодые стрелки»… А вот это на любителя – «Пэт Гаррет и Билли Кид». В свое время кто-то вывел кодекс чести ковбоя. На основе вестернов, разумеется. Мол, ковбой не бьет женщину, не стреляет в спину, не поднимает ствол на безоружного и прочая галиматья. А Сэм Пекинпа, большой охотник замахнуться на святое, отснял вот этот провокационный фильмец. Воссоздал, так сказать, реальную обстановку. Ведь действительно, по официальной версии шериф Гаррет, как последний негодяй, пристрелил своего бывшего подельника и лучшего друга Билли, когда тот без сапог и револьвера топал к кладовке положить чего-нибудь на зуб.

Гош усмехнулся, бросив взгляд на «казаки», аккуратно стоящие в прихожей. Дверь выломал, а обувь-таки снял. «Вот почему я так интересно одет. Замороченное Голливудом бессознательное расстаралось. Интересно, а стрелять в людей я тоже из вестернов научился? Вряд ли. Мы сейчас все будто на фронтире. Ни одного безоружного. Хотя никто вроде бы не проявляет агрессию. Но какой-то атавистический страх подсказывает: в трудное время держи пушку ближе к телу».

…Он лежал на столе, руки что-то сдавило за спиной, наверное, они были связаны. Над ним склонились незнакомые лица…

Гош дернулся, будто его ударило током. «Опять! Господи, когда же это было, и неужели именно со мной?» Воспоминание мгновенно растворилось, но чтобы успокоиться, пришлось выкурить несколько сигарет. Эта картинка была в чем-то еще страшнее, чем грохот пуль, бьющих в корму.

«Хватит!» – приказал себе Гош. Достал из шкафа старый плед, долго его вытряхивал, потом упал на диван и постарался заснуть. Думал он в это время о чем угодно – например, хвалил отца за то, что в окнах мощные стеклопакеты. Иначе пыли в квартире было бы по колено. А вот дверь не стальная, обычная: тоже повезло. Вспомнил, что отца давно нет, и мамы нет, машинально начал копаться в прошлом…

– Семеныч!!! – воззвал на улице металлический трубный глас.

Гош подпрыгнул, Белла тоже.

Осторожно выглянув в окно, Гош увидел, как по проспекту медленно катится автомобиль, а из люка на крыше торчит кто-то с мегафоном и зовет Семеныча.

– Кошмар… – пробормотал Гош.

И впервые за долгое время заснул по-человечески, без слез в подушку.

* * *

Чумазого и веселого Бориса он нашел на берегу Москвы-реки, напротив Кремля. Председатель загадочного Комитета стоял в окружении таких же изгвазданных ребят в спецовках и радостно таращился на Гоша, его собаку и «Хаммер».

– Здорово! – сказал Борис. – Извини, руки не подам, весь в солидоле. Пытаемся запустить эту машинерию, – он махнул рукой куда-то за спину, на неказистое здание вполне промышленного и весьма запущенного вида.

– Знаменитая кремлевская ГЭС-1? – догадался Гош. – А я думал, это просто легенда. Ну, здравствуй. Ты, значит, будешь местный князь?

Борис расхохотался. Его окружение, напротив, грозно насупилось.

Гош пригляделся к Борису и решил, что совершенно не помнит этого человека. Довольно высокий, крепкий, стрижка ежиком, пронзительный взгляд лидера.

– Ребята, – сказал Борис, обтирая руки о замызганную куртку. – Нечего обижаться. Видите же, издалека гость. Вы дуйте пока по местам, а мы с Георгием поболтаем.

– Здесь князей нет, – заметил кто-то из толпы. – У нас все пашут. Не то что некоторые…

«А пулю в голову не хочешь?» – чуть не вырвалось у Гоша, но он вовремя прикусил язык. Сегодня утром на Ленинском проспекте ему загородил дорогу мобильный патруль, и дело чуть не кончилось перестрелкой. Патрульные могли бы быть и повежливей. Потактичнее. Но не обязаны. А Гош неожиданно для себя озверел и здорово наехал на четверых вооруженных парней. Да так нагло, будто в прошлой жизни ел на завтрак техасских рейнджеров. Что интересно, патруль в его крутизну уверовал, попрятался за машинами, стал звать по рации подкрепление, и только личный приказ Бориса пропустить «ковбоя» погасил конфликт. А Гош, отъехав подальше, остановился и долго сидел, унимая дрожь в руках. Форменная психопатия – но откуда? Неужели он съезжает с катушек?..

– Тихо! – рявкнул Борис на словоохотливого подчиненного. – Это здесь князей нет. А по матушке-России их, я думаю, предостаточно. Ага?

Он вопросительно посмотрел на Гоша.

– Не помню. Не видел. Эй, братишка! Извини. Я понимаю, что моя внешность и манеры вызывают законное раздражение. Потерпи немного, привыкнешь…

С этими словами Гош упер руки в бока, полы куртки разошлись и показалась рукоятка пистолета. Гош сделал это не подумавши, жест устрашения вышел сам собой. Но возмущавшийся парень тут же заметно побледнел и отшатнулся.

– Я же сказал – идите! – прикрикнул Борис. Крепко взял Гоша за плечо (Белла в окне машины начала тихонько рычать) и увел к парапету набережной. Сзади воинственно фыркали и переговаривались.

– Засветишь лампочку Ильича? – Гош мотнул головой в сторону здания ГЭС.

– Хотелось бы. В первую очередь для водоснабжения, насосы запустить. Слушай, браток. Ты чего такой злой?

– Понятия не имею. Какая-то истероневротическая реакция. – Гош поперхнулся незнакомым словом и умолк.

– Ты бы придержал эту реакцию, ладно? Народ пугается.

– Честное слово, я постараюсь. – Гош виновато оглянулся на уходящих в здание людей. Некоторые озирались довольно опасливо.

– Убедительно прошу. Я не знаю, может, за Кольцевой дорогой начинается Дикий Запад, но в Москве, ей-богу, воздержись от этих ковбойских штучек.

– Но там и правда Дикий Запад, – сообщил Гош. – Все нервные, все с оружием. Любой разговор начинается с предложения убрать ствол подальше. Я, конечно, убираю, и сразу порядок – любовь до гроба, улыбка до ушей, обмен информацией.

– А ты не пробовал по-нормальному? – спросил Борис, прищурившись.

– В смысле – вообще без ствола? – Гош всерьез задумался. – Как-то в голову не приходило. А ты не пробовал убрать людей с заставы?

– Пока нельзя. Подумай, что случилось бы, пропусти мы тебя в город пару месяцев назад. Ты был просто сумасшедший. Это во-первых. А во-вторых, от кого-то ведь эти блокпосты город охраняли! Их же не просто так строили. Значит, была угроза. Кто сказал, что она не появится теперь?

– Резонно, – согласился Гош.

– Ты же ехал через Беляево и Калужскую, должен был видеть…

– Нет. Я ехал лесом. Тем, что от него осталось.

– М-да… И это тоже… И это тоже важно. Понимаешь, Георгий… Или лучше Гош? Понимаешь, Гош, в Москве немало поврежденных домов. Кто-то упражнялся в стрельбе из танковых орудий. Но мне кажется, это были не враги. Я думаю, это тренировались прежние защитники города. Потому что есть разрушения и совсем иного порядка.

Гош закурил. Борис попросил глазами, и Гош протянул ему сигареты. От набережной отъехало несколько машин, и теперь они остались вдвоем – хозяин города, уверяющий, что он не князь, и его гость, изо всех сил изображающий бедную овечку.

– Спасибо. Так вот, Гош. Что я тебе хотел сказать… Да, есть совсем другие разрушения. Окраинные районы кто-то обстреливал из огромной пушки. Мне даже представить страшно, какого она была калибра.

– Или бомбил, – подсказал Гош.

– Вряд ли. Мы насчитали с десяток одиночных попаданий. Несколько на юго-западе, несколько на Кантемировской, еще на Можайке. Каждый снаряд по отдельности либо развалил целый дом, либо оставил такую воронку, что пару трейлеров похоронить можно. На пересечении Можайского шоссе и Кольцевой тоже была застава, нам ее пришлось восстанавливать. Там полмоста снесло, а зенитка лежала на боку. Представляешь, что будет, если этот ужас вернется? А кто спалил лес? Что там произошло? Нет, дорогой мой, как ни крути, а мы должны обеспечить хотя бы подобие обороны. Вот, стараемся…

– Думаю, это стрелял не я, – сообщил Гош после минутного раздумья.

– Да уж надеюсь! – рассмеялся Борис. – Но какие-то претензии лично ко мне у тебя есть. Из чего можно делать самые фантастические выводы. Настолько дикие, что я от них пока воздержусь.

– Ты был местный князь, а я – варяжский гость… Хватит ржать! Что смешного?!

– Да какой из меня князь?! Я простой физик, кандидат наук. Голодранец, можно сказать…

– Помнишь?! – изумился Гош.

– А ты – нет? – В голосе Бориса послышалось искреннее участие.

Гош отвернулся. Из машины за ним внимательно следила Белла. Гош подошел к «Хаммеру» и выпустил зверя погулять. Белла тут же сунулась к Борису и с грозным кряхтением его обнюхала. После чего, страшно довольная, уселась между ним и Гошем.

– У меня другие проблемы, – негромко сказал Борис.

– Могу представить.

– Вряд ли.

Гош бросил на собеседника испытующий взгляд и поверил. За внешней развязностью этот человек скрывал очень серьезную боль. Прятал ее старательно, чтобы не напрягать других. Этакий чрезмерно совестливый Наполеон.

– Хороший ты мужик, Боря. Хотелось бы подружиться, – честно признался Гош. – Я ведь сюда надолго. Чем могу быть полезен?

– А что ты умеешь?

– Да все. То есть ничего. Но обучиться могу чему угодно. Я так мало знаю о своей профессиональной ориентации, что мне просто наплевать, чем заниматься. Главное – как можно скорее восстановить память.

– Не прибедняйся. Мне сказали, у тебя колоссальный объем знаний. А нам сейчас важно знать как можно больше обо всем на свете. Иногда слово, брошенное вскользь, будит такие неожиданные ассоциации… Не исключено, что на ближайшие дни Комитет поставит тебе очень интересную задачу. Ходить и болтать. Просто говорить с людьми. Провоцировать их вспоминать.

Гош бросил на Бориса неожиданно хмурый взгляд.

– А вот злиться не надо, – попросил Борис. – У тебя больше нет повода. Здесь все свои. Можешь перестать злиться и начать просто разговаривать. Это будет полезно и для тебя тоже, сам начнешь лучше вспоминать… Ну, как думаешь – справишься?

Гош щелчком выстрелил окурок в реку.

– Ну-ну, – пробормотал он. – Допустим. В тысяча семьсот первом году некий француз основал в Северной Америке поселение Вилль Де Труа. А как была фамилия этого француза? Время.

Борис нахмурил брови и тяжело задышал носом.

– Ладно, – махнул рукой Гош. – Это трехходовка. Снимем один ход. Фамилия была Кадиллак. Скажи, как называется теперь основанный им город. Время.

– Хватит… – задушенным голосом попросил Борис.

– Или вот еще вопрос… – не унимался Гош.

– Хватит! – крикнул Борис. Снизу раздался громовой рык – это вскочила на ноги и раскрыла пасть Белла.

– А вот такой вопрос, – издевательским тоном сообщил Гош. – Позируя художнику Миллеру, он сказал: «Я совершил в этой жизни немало славного, и никого не сделал несчастным. Не подписал ни одного смертного приговора. Бывал мал, бывал велик». Ну? Кто это? Время.

Борис, держа руки на отлете, пытался задом взгромоздиться на парапет. Белла медленно надвигалась на него, выразительно скрежеща когтями по асфальту.

– Может, я все-таки не буду ходить и трепаться? – миролюбиво осведомился Гош. – Может, я лучше буду… Ну, хоть на заставе сидеть? А когда понадобится – по мере сил отвечать на конкретные вопросы. Белла! Отставить! Фу! Фу, кому сказано!

Белла попятилась, не сводя глаз с Бориса. Тот глубоко вздохнул, уселся на парапет и взъерошил рукой волосы.

– Худо с тобой, как я погляжу, – заметил он. – Весьма худо.

– Угу, – кивнул Гош. – Слыхал про такую монгольскую сельскохозяйственную газету – «Социализм Худа Ашахуй»?

Борис фыркнул и отвернулся.

– Слушай, что мы с тобой, как ученицы младших классов препираемся?! – возмутился Гош. – Чем занят твой Комитет?

– Не «мой Комитет». Наш Комитет. – Некоторое время Борис для солидности молчал, глядя в сторону, но потом все же смилостивился. – Мы занимаемся учетом и распределением всех ресурсов, включая людские. Обеспечиваем санитарный контроль, следим, чтобы не было мародерства. У нас централизованная система поиска, складирования и раздачи продуктов. Есть полицейские силы. Есть отдельная служба, которая занимается техникой – ремонт машин, наладка оборудования. К зиме откроем больницу.

– Школа есть?

– Для кого? Средний возраст москвича – двадцать пять. Приблизительно, никто же не знает толком, сколько ему лет.

– Я неправильно выразился. Ты сам хочешь, чтобы я провоцировал людей шевелить мозгами. Так почему бы не организовать что-то вроде психотерапевтической группы? Будет народ собираться и вместе потихоньку вспоминать.

– Они и так вспоминают.

– Только они все травмированы своими воспоминаниями, – покачал головой Гош. – И дальше будет только хуже. Ты хочешь управлять сумасшедшим народом? Невелика радость.

– Я никем не хочу управлять, – отрезал Борис.

– Не надо ля-ля, – попросил Гош. – Кандидат наук, а туда же, пытается мне очки втирать. Сколько людей в городе?

– Тебе-то что?

– Несколько тысяч.

– Допустим.

– Все они у тебя посчитаны, ты стараешься селить их компактно и пресекать любые самовольные действия, так?

– А ты чего хотел?! Как мы еще можем тут выжить, если не принимать мер?! Если каждый будет шляться сам по себе?!

– Ладно, остынь, – попросил Гош. – Хватит. Ты не против, если я тихонько покатаюсь сегодня по городу и присмотрюсь, что к чему? Обещаю – никаких эксцессов. Я буду тих и скромен.

Борис неприязненно скривился.

– Вдруг у меня толковые идеи появятся? – предположил Гош.

– Черт с тобой, – процедил Борис. – Если что – пеняй на себя. И к вечеру, будь добр, найди, где залечь. Ночью у нас…

– Комендантский час, – подсказал Гош. – Я уже понял.

– А утром приезжай ко мне, – проигнорировал замечание Борис. – Разберемся.

– Ладно. Ну, пока. – Гош повернулся к машине и поманил за собой Беллу. Собака нехотя оставила Бориса и затрусила к «Хаммеру».

– Слушай! – позвал Борис. – Так кто это был, все-таки?

– Кто? – не понял Гош.

– Который «бывал мал, бывал велик»?

– А-а… Суворов, – бросил через плечо Гош, открывая Белле дверцу.

– И ты не помнишь, кем был в прошлой жизни? – усомнился Борис.

– Не-а! – усмехнулся Гош. – А вот еще вопрос… Да не дергайся ты! Есть в мозгу такой орган, называется гиппокамп. Если по-простому, это коммутатор. Посредник между оперативной памятью и долговременной. Он решает, что именно ты из оперативной памяти запишешь на вечное хранение. И наоборот, от него зависит, что ты можешь вытащить из хранилища. Также считается, что гиппокамп принимает решения, исходя из эмоциональной значимости информации. То есть фамилию чемпиона мира по боксу ты, скорее всего, запомнишь. А чемпиона мира по плевкам в длину – только если он в тебя самого плевал. Гиппокамп отправит в долговременную память информацию обо всех привычках твоей женщины. О том, как выглядел человек, ударивший тебя по морде. И так далее. Теперь вопрос. Чего хотели заказчики от создателя вируса, частично блокирующего функцию гиппокампа? Почему у большинства пораженных срезало именно ту информацию, которая наиболее близка сердцу? Хотя при этом мы помним, как едят, ходят, умываются, и так далее?

– Не все помнят, что надо умываться… – пробормотал Борис.

– Ты подумай над этим, ученый, – посоветовал Гош. – Кому и зачем понадобилось сделать из нас манкуртов? Помнишь такое слово?.. Сдается мне, была война. Конечно, совсем не похоже, чтобы нас в ней победили. Но кого теперь завоевывать нам?

С этими словами Гош сел в машину и уехал. Борис проводил его напряженным взглядом и неодобрительно покачал головой.

* * *

Полдня Гош колесил по городу, наблюдая за его новой жизнью, вспоминая и удивляясь, снова вспоминая и удивляясь вновь. Иногда он натыкался на фуражирские команды (несколько парней с оружием, пара грузовиков, десяток грузчиков), занятые организованным разграблением магазинов и складов. Несколько раз мимо на бешеной скорости проносились стаей дорогие спортивные машины. А однажды дорогу перебежала странная оборванная компания с туго набитыми мешками. Следом за ней катил, лениво постреливая в воздух, БТР, облепленный камуфлированными автоматчиками. Похоже, в хозяйстве Бориса не все обстояло так уж гладко. Кое-кому здесь на лампочку Ильича и водоснабжение было явно наплевать. «Прижмет вас Боря, – подумал Гош, наблюдая, как один из мародеров споткнулся, упал, растерял вещи, бросился собирать их, ползая на коленях, а на него с БТРа прыгнуло несколько человек и принялось деловито пинать ногами. – Ох, прижмет… Боря у нас начинающий Пиночет, вы уж попомните мое слово. Будет вам лампочка и сливной туалет, будет вам за это и диктатура. Эх, куда же бедному крестьянину податься?!»

Гош выехал на Можайское шоссе, намереваясь рассмотреть поближе следы артобстрела, о котором рассказал Борис. В паре километров за Триумфальной аркой его внимание привлек странный знак. Это был огромный щит, с которого оборвали рекламу и написали на белом поле красным вкривь и вкось: «Свободная зона». Корявая стрелка показывала направо. Под щитом стоял джип и загорали трое с автоматами.

– Привет! А это что значит? – спросил Гош, притормаживая.

– А-а, новенький… Туда нельзя.

– Почему? – делано удивился Гош, кладя руку на карабин.

– Там уроды живут, – объяснили ему. – Ненормальные.

– Анархисты, – вспомнил один из охранников. – Законов не признают, чуть что – стреляют. Мы тут специально, чтобы никто к ним не совался. Они тебя шлепнут и все барахло себе заберут.

Гош покосился в направлении, указанном стрелкой. Дорога уходила к Москве-реке. Из-за мощных зарослей едва виднелись кирпичные дома. Кажется, здесь раньше был правительственный санаторий или что-то в этом роде. «Ненормальные? Анархисты? Почему же за ними не гоняются на БТРах, как за теми оборванцами? Слушай, Гош, а не съездить ли?»

– А я, пожалуй, все-таки загляну туда, – сказал он.

– А мы тебя не пустим, – сообщили ему вполне миролюбиво.

– Мальчики и девочки, – произнес Гош надменно. – У меня личное разрешение Бориса на осмотр города. Если сомневаетесь, вызовите Кремль. Но учтите, я ждать не буду.

Между охранниками завязалась короткая дискуссия вполголоса. Гош подтянул на колени свой карабин и приготовился грозно ругаться матом.

– Да проезжай, – сказали ему. – Но мы тебя предупредили.

– Молодцы, – похвалил охранников Гош и двинул машину под стрелку. Над головой тут же сомкнулись зеленые кроны, стало прохладно, уютно и неожиданно легко на душе. Почему-то от ненормальных анархистов Гош ничего дурного в свой адрес не ждал.

Впереди показалась еще одна бывшая реклама. На щите все тем же почерком было написано: «Свободная зона. Друг, пожалуйста, не держи оружие в руках». Гош помотал головой. Ему показалось, что примерно такую же надпись он видел раньше. Где?

…Небольшой табун лошадей уходил за горизонт, и тонкая девчоночья фигурка, оседлавшая крепкого жеребца, казалась на его широкой спине игрушечной…

– Черт возьми! – почти крикнул Гош.

Белла, как всегда, обеспокоенно ткнулась носом ему в шею.

У развилки примостился магазинчик. Перед ним стояло несколько машин, сразу видно – не брошенных, а имеющих хозяев. На ступеньках восседал громадный длинноволосый бородач с внешностью байкера и соответствующим пивным брюхом. А рядом устроился – Гош вытаращил глаза – мальчишка. Подросток лет четырнадцати.

Гош остановил машину, вышел и направился к двери магазина.

– Здорово, брат! – пробасил бородач. – Как это тебя пропустили?

– Уговорил, – небрежно бросил Гош.

Он рассматривал подростка. «Обычный мальчишка. Живой. И сумасшедший. Может, поэтому живой? Или наоборот?»

– Что-то я не слышал, как ты их уговаривал, – заметил бородач.

– Я словами, – объяснил Гош.

– Силен! Откуда ты, брат?

– Зюйд-зюйд-вест, сэр. А что тут у вас?

– Как что – магазин. Да ты зайди.

– Зайди, – неожиданно резким лающим голоском поддакнул мальчишка. – Он и тебе продаст немного жизни!

Гош нерешительно поднялся по ступенькам. Подросток встал и шагнул к нему вплотную. Чувство дистанции у мальчика отсутствовало напрочь.

– А завтра ты будешь? – спросил мальчишка, крепко хватая Гоша за рукав и пытаясь заглянуть ему в глаза.

– Петя! – Бородач протянул руку, зацепил парнишку за ремень и потянул назад. Гош мягко разжал горячие влажные пальцы, впившиеся в локоть. Петя, сопя, пытался вырваться и все шарил безумным взглядом по лицу Гоша.

– Жутко привязчивый, – вздохнул бородач. – Да ты заходи, не стой. Там интересно.

– Там продают жизнь! – выпалил Петя, безуспешно пытаясь вырваться. – Не ходи туда! Не ходи туда-а!!! Не на-а-до!!!

Гош почувствовал, что с него хватит, и шагнул к двери, вытирая на ходу руку о джинсы. Пропустил молодую женщину с большой хозяйственной сумкой. И оказался в магазине.

Это действительно был минимаркет, небольшой магазин самообслуживания с длинными стеллажами, на которых стояли разнообразные товары. Но в отличие от всех магазинов, которые Гошу попадались на пути, этот – работал. За единственной кассой сидел какой-то парень, и к нему выстроилась небольшая очередь.

– Однако… – пробормотал Гош. У него на глазах старенький механический кассовый аппарат выбил чек, и из рук в руки перешли деньги. Продавец отсчитал сдачу.

Полная иллюзия того, что жизнь продолжается. Безумный мальчишка, как и многие психи, на самом деле зрил в корень. Здесь вполне могли продать немного жизни. Вот какие-то девчонки сосредоточенно копаются в ящике с колготками. А вон и грузчик катит на тележке упаковки с минеральной водой…

Гош выскочил из магазина как ошпаренный.

– Вот так и живем, – философски сказал бородач. – Каждый сходит с ума по-своему. Шиза косит наши ряды. Маразм крепчает. Но если про это не знать, можно долго быть молодым.

Гош огляделся в поисках мальчика Пети и облегченно вздохнул, увидев, что тот выглядывает из-за кустов неподалеку и, кажется, выходить не спешит.

– Вот так сидишь, пьешь свой утренний кофе, читаешь газету, и вдруг как подумаешь – а не повеситься ли мне? – сообщил бородач.

– А где твой «Харлей-Дэвидсон»? – угрюмо спросил его Гош, просто так, чтобы перебить этот словесный понос.

– Борькины прихвостни раздавили, – с готовностью ответил тот. – В лепешку. Танком.

Гош счел за лучшее промолчать и зашагал к машине.

– Тебе направо! – крикнули ему в спину. – Там все наши. Если дома никого, значит, у реки валяются.

Гош уселся за руль и крепко потер ладонями глаза.

– Долго я так не выдержу, – сказал он Белле. – Ты меня останови, если что. Ладно?

«Дом», где жили «наши», оказался симпатичным зданием гостиничного типа с парковкой, забитой ухоженными машинами. По ступеням, небрежно помахивая цветастым полотенцем, спускалась высокая светловолосая девушка в шортах и короткой майке.

Гош узнал ее сразу, но как-то странно, по частям. Ноги… Грудь… Волосы… Лицо. Есть! Ему вдруг стало очень неуютно, и все поплыло перед глазами. Он съежился на сиденье, пытаясь стать маленьким и незаметным. Зачем? Этого Гош не понимал, но дурное предчувствие оказалось сильнее него.

– Гошка! – крикнула Ольга, роняя полотенце.

У нее даже имя было такое же. И вообще, она чертовски напоминала его жену. Только волосы не бронзовые, а цвета платины. И лицо попроще. И совсем другое отношение к жизни. А так – один в один. Красивый, и в свое время очень близкий человек.

Гош вышел – скорее выпал – из машины и попытался хоть что-то сказать. Но на него уже с криком набросились, крепко обняли, впились в губы, повисли на шее.

– Любимый! – выпалила Ольга, на миг отрываясь от мужчины и слегка его встряхивая, дабы удостовериться, что это не галлюцинация. – Мой! Наконец-то! Господи! Любимый! Как я тебя искала… Как ждала… Гошка! Это ты?!

– Здравствуй, – пробормотал Гош.

Когда они в последний раз встречались, Ольга уже третий год была замужем, а ее дочери исполнилось полтора.

– Единственный мой! – простонала она, сжимая Гоша в объятиях.

«Мама! – взмолился Гош про себя. – За что?! Ее-то за что так?!»

Ольга радостно плакала у него на груди.

– Как ты? – спросил он через силу, чувствуя, что и сам может сейчас разреветься от тоски и безысходности.

– Все… Теперь все хорошо. Ты вернулся. Ты нашелся. Как ты меня нашел? Гошка… Милый…

«Она не помнит, – поставил диагноз Гош, обнимая плачущую Ольгу. – Ни как и почему мы расстались, ни Ваську своего, ни девочку… Как ее звали? Неважно. Остался в памяти только я. И что же нам теперь делать?»

* * *

Ближе к вечеру Гош вышел из дома, сел на ступеньки, закурил и положил руку на крепкое мохнатое плечо доверчиво прижавшейся к нему Беллы. От реки, беззаботно переговариваясь, возвращались «анархисты» – веселый и приветливый народ, силой вырвавший у Бориса этот клок московской земли и устроивший здесь нечто среднее между первобытным коммунизмом и пиром во время чумы. На Гоша и его собаку поглядывали с интересом, даже небрежно здоровались, но близкий контакт наладить никто не пытался. Захочет человек – приживется, не захочет – уйдет. Такие здесь были порядки.

Гош смотрел на людей, улыбался им и думал, насколько же их нынешняя расслабленность зиждится на предчувствии скорого конца. Уже через месяц-другой наступят холода, и вместо праздника начнется тупое выживание. И рано или поздно «Свободную зону» раздавит княжество Бориса. Либо проглотит, либо вышвырнет из города. Но это будет завтра. Пока что молодые люди с инфантильным упорством обреченных хотят не выживать, а просто жить.

Гош оглянулся на окна, за одним из которых спала Ольга. Бедная так перенервничала, что у нее начался сильнейший постстрессовый «отходняк». Гош уложил ее и сидел рядом, держа за руку, пока она не уснула. Нервным и тревожным сном, но все-таки уснула. Конечно, она ничего не помнила. И конечно, Гош не нашел в себе достаточно мужества рассказать ей хоть что-то. Но и мужества лечь в постель с остро нуждающейся в ласке женщиной, с которой провел когда-то много ночей, он тоже в себе не чувствовал. Он любил другую.

Означала ли эта негаданая встреча, что у него появился шанс найти ту, без которой жизнь потеряла смысл? Нет. Даже наоборот. Чудес не бывает дважды. Лимит удачи исчерпывался. Впереди, скорее всего, ждали неприятности.

Он не найдет больше никого. Ни-ко-го. Пора с этим смириться.

А в доме звенели посудой и смеялись. На площадку въехала мокрая автоцистерна, дала гудок, из дверей посыпался народ с ведрами и канистрами. «А может, выкарабкаемся как-нибудь?» – подумал Гош, наблюдая за веселой суетой у крана, из которого хлестала вода.

Он знал теперь очень много о том, что произошло в Москве за последние месяцы, когда люди начали «просыпаться» и сбиваться в стаи по интересам. Здесь у каждого была своя история, как правило, очень горькая. Тот же Борис – уникальный случай «пробуждения» с полным объемом памяти и хорошо сохранившейся личностью при этом – сумел найти семью: жену и сына. Мертвыми. Бородатый толстяк, опекавший мальчика Петю, был раньше учителем. Очнувшись незнамо где, он вспомнил координаты летнего загородного лагеря, где должен был по идее находиться. Бросился туда и увидел, что в корпусах лежат мирно на кроватях ссохшиеся трупики его подопечных. Ольга вернулась в дом, который помнила с детства, и нашла останки своих родителей.

Сколько времени прошло со дня, когда мир поразила загадочная пандемия, никто не знал. Звучали разные цифры, от года до трех лет, но считать их достоверными не имело смысла. Чем люди занимались в этот период беспамятства, они тоже понятия не имели.

А многие просто не хотели знать.

Гош докурил сигарету и тяжело вздохнул. Его так и подмывало спуститься по ступенькам, усесться за руль и бежать, бежать, бежать… Куда? Зачем? Ему предстояло очень многое вспомнить, а для этого нужно было остаться здесь, в Москве. И терпеть, и ждать, и ежедневно подстегивать непослушную память. В надежде, что появится хоть малейшая зацепка.

– Оля… – прошептал Гош. – Оля, дорогая… Где же ты? Как же мне теперь быть?

Собака легла и положила морду ему на колени. Закрыла глаза. Задремала.

– Прости меня, Оля… – прошептал Гош.

Он спрятал в ладонях горящее лицо.

…А где-то на окраине сознания уходило в поле стадо, и хрупкая девчонка колотила пятками по бокам гнедого жеребца, а кто-то сидел на заборе, держа под мышкой автомат и дуя пиво из бутылки, и играла музыка, и еще кто-то с очень знакомым лицом, гарцуя неподалеку на коне, радостно заорал: «Регуляторы, в седло-о!!!», и ускакал вслед за девчонкой, визжа и улюлюкая. Гош обернулся, рядом стояла громоздкая боевая машина с непомерно толстым стволом, и пожилой мужчина прислонился спиной к броне.

– Кто такие Регуляторы? – спросил негромко мужчина. – Мальчишки теперь себя по-другому и не называют… Что за заразную историю ты им подбросил?..

Здесь, в Москве, на теплых каменных ступенях, Гош не знал, как ответить призраку, явившемуся ниоткуда. Но там, в той жизни, он что-то ему сказал.

И сказал, улыбаясь.

### Часть вторая. Годом раньше. В поисках себя

Объездчики вернулись на рассвете. Кряхтя и ругаясь, они волоком затащили добычу в прихожую и кое-как поставили на ноги.

– Ну, Сан Сеич, получите-распишитесь, – сказал Цыган. – Вот и он, неуловимый Джо. Собственной, так сказать, персоной. С вас десять баксов за моральный ущерб.

Пленник обвел помещение мутным взглядом, закатил глаза, выпал из рук объездчиков и с деревянным стуком рухнул на пол лицом вниз.

– Только за моральный? – спросил пожилой мужчина, садясь на корточки и заглядывая потерпевшему за правое ухо. Там густо запеклась кровь.

– Ну, дырок-то он нам в машинах наделал порядочно, – важно заявил Белый. – «Тойоте» вообще, гад, все стекла раскокал до единого.

– И мое колесо, – подал голос Большой.

– И твое любимое колесо, – согласился Белый.

Костя и Цыган зашмыгали носами, но решили пока не смеяться.

– В лохмоты, – горестно вздохнул Большой. – А где я новое возьму?

– Если бы не это колесо у тебя на капоте, ты бы сам был в лохмоты, – сказал Белый. – Перестань ныть, я тебя умоляю.

– Некрасиво без колеса, – объяснил Большой.

– Достану я тебе новое! – утешил его Цыган. – Десять баксов.

– Главное, все живы, – сказал пожилой мужчина. – Чем вы его так?

– Это Костя. Прикладом. Мы его зажали в канаве и не давали подняться, а Костя сбоку подполз.

– Опасный трюк, мальчики.

– Вы же просили живьем. Вот он вам, малость по башке стукнутый, а в остальном целый и невредимый. Я, правда, не понимаю зачем.

– Я сказал «по возможности – живьем». Цыган, принеси аптечку, пожалуйста.

– Момент, Сан Сеич.

– Это было дело принципа, – сказал Костя. Он устало присел на край стола и положил автомат на колени. – Застрелить человека может любой недоносок. Особенно такого опасного человека. Его просто грех не шлепнуть, когда он к тебе спиной повернется… А мы его по всем правилам. Блокировали, прижали, стукнули. Знаете, Сан Сеич, есть у меня все-таки подозрение, что я в прошлой жизни воевал.

– И что ты об этом думаешь? – спросил пожилой, внимательно глядя на Костю снизу вверх.

– Ну… Я думаю, что мне это не нравится. Теперь, во всяком случае. Не мужское это дело – война. Там убить могут.

– Хор-рошая философия, – неодобрительно протянул Белый и полез в карман за сигаретами.

– Какая есть, – ответил Костя без малейшего вызова в голосе.

Цыган принес аптечку.

– Может, на стол его? – спросил он. – Неудобно же вам.

– Давайте на стол. Костя, лампу, пожалуйста, сделай поярче.

– Поедем сегодня за керосином, да, мужики?

– Только поспать вам надо, мальчики. Кто у нас дежурит с утра?

– Я, – сказал Большой, нависая над бесчувственным телом и примериваясь, как бы его половчее ухватить. Росту в Большом было два с лишним метра, весил он килограммов сто двадцать. Никто в комнате даже не подумал ему помочь. Это считалось в порядке вещей: если нужно передвинуть тяжелое, зови Большого. А то еще обидится, что не позвали.

– Руки бы ему развязать, – задумчиво сказал пожилой, глядя, как Большой, словно пушинку, отрывает тело от пола и кладет на стол.

– Черта с два! – с неожиданной злобой рыкнул Костя. – Я бы ему еще и ноги к рукам присобачил. Загнул колени, и за лодыжки – к кистям. И в зубы кляп.

– Да ладно. – Белый положил было Косте руку на плечо, но тот дернулся, уклоняясь.

– Это опасный человек, – с нажимом сказал Костя. – Я его не для того ловил, чтобы он нас всех загрыз. А действительно, Сан Сеич, для чего я его ловил? Вы же так и не объяснили толком…

Пожилой раскрыл аптечку, достал ножницы и примерился с ними к ране на голове пленника. Волосы у того были черные, густые, слегка вьющиеся и очень неровно остриженные. Под ярким светом лампы оказалось, что крови на них видимо-невидимо.

– Сильно ты его, – упрекнул Костю пожилой. – Боюсь, не было бы сотрясения.

– Выбирать не приходилось, – заступился за Костю Белый. – И вообще, шеф, этому деятелю по любому жить оставалось недолго. Туляки уже против него целое ополчение собрали, человек двести, не меньше. Кстати, Цыган, запустил бы ты движок и радировал в Тулу, что он у нас. И не забудь отметить, что с них причитается. Конечно, не десять баксов…

– Сделаем, – кивнул Цыган. – Только зачем движок? Я с машины.

– Не добьет.

– А я попробую.

– Не добьет, – прогудел Большой.

Цыган обиженно хмыкнул, сделал несколько шагов к двери, но потом решил, видимо, что на самом деле не добьет, и пошел на задний двор, к дизелям.

– Погоди, – остановил его Белый. – Лучше я. А то у некоторых здесь и руки-крюки, и язык без костей.

Цыган снова хмыкнул, но возражать не стал, а, напротив, с видимым облегчением вытащил сигареты и вернулся к столу. Похоже, его не слишком радовала перспектива общения как с дизельной электростанцией, так и с радистом городских.

– Не сердись, – попросил его Белый, уходя за дверь. – Что-то я злой сегодня. Это все стрельба по людям.

– Нервное занятие, – согласился Цыган.

Костя зевнул. Цыган, выпуская клубы дыма, смотрел на пожилого мужчину. Тот все стоял с ножницами над телом, о чем-то глубоко задумавшись.

– Красивый парень, – заметил Цыган. – Лицо такое… Стильное лицо. Интересно, кто он был в прошлой жизни?

– Сан Сеич знает, – сказал Большой.

– Не исключено, – кивнул пожилой. – Но мне даже себе признаться в этом как-то боязно. Вот смотрю на него, а сам думаю – вдруг не выйдет? Очень стыдно мне будет, мальчики, если вы рисковали понапрасну.

На заднем дворе противно взвыл бензиновый стартер. Понадрывался секунд десять и затих. Все дружно повернули головы в ту сторону, где сейчас Белый колдовал у станции электропитания.

Стартер взвыл снова и на этот раз добился своего – в ответ ему раздался глухой тракторный рокот.

– Ф-фух! – выдохнул Цыган. – С каждым разом все хуже, а?

– Чистить надо, – сказал Костя. – Перебирать… И все такое прочее. Я вот думаю, Сан Сеич, неужели мы не сможем развинтить эту штуку по частям и заново собрать? По-моему, снаружи она выглядит не очень страшно. Да и внутри…

– Там форсунки, – буркнул Большой.

Все в недоумении посмотрели на него.

– Вот это да! – усмехнулся Костя. – Большой, скажи еще какое-нибудь слово.

Большой смутился и покраснел.

– Давай-давай! – подбодрил его Цыган.

Большой опустил глаза и в полном замешательстве что-то сдавленно промычал. Костя повесил автомат на гвоздь, подошел к столу и осторожно погладил великана по плечу.

– Главное не думай, – сказал он ласково. – Просто говори. Не держи в себе, когда накатывает. Проговаривай вслух. Слово за слово, что-нибудь полезное да и выскочит.

– Да я… – начал Большой, но тут тело на столе ожило.

Пленник, видимо, дожидался момента, когда все его враги окажутся в поле досягаемости. А еще он сумел точно оценить степень опасности каждого из них. И первый удар схлопотал Костя. Пленник резким движением перевалился на бок и так звезданул ему носком сапога под ребра, что тот отлетел в угол и там замер.

В отличие от многих чрезмерно крупных людей, у Большого реакция была отменная. Но огромный парень оказался слишком погружен в себя и теперь просто растерялся. Поэтому вторым ударом пленник угостил стоявшего с другой стороны Цыгана, лягнув назад той же ногой. Цыган как раз отпрыгивал, но его достали каблуком в живот и вывели из строя.

Большому пленник засветил уже обеими ногами. Целился он, похоже, в горло, но попал в грудь, и тоже свалил на пол.

– Георгий! – крикнул пожилой, в ужасе отскакивая от стола.

Пленник стоял на одной ноге, занеся вторую над лицом Большого.

– Веревку! – прошипел он. – Руки!

– Георгий, вы нас не так поняли! – взмолился пожилой. – Мы ваши друзья!

– Не трожь Сан Сеича, гад! – с трудом выдохнул Большой, глядя круглыми глазами в зависшую над своим носом подошву.

– Лежать! Из-у-р-родую! Режь веревку, ты… Сан Сеич!

– Сейчас, – покорно сказал пожилой.

Из-под стола доносились звуки, как будто там орудовали ручной клизмой. Это Цыган пытался набрать в легкие воздуха.

– Веревка толстая, – извиняющимся тоном объяснил пожилой, вовсю работая ножницами.

– Вы кто такие… вообще? – спросил пленник, он же по мнению Сан Сеича – Георгий.

– Мы тут живем, – объяснил Большой. – Дурак, мы тебе…

– Заткнись.

– Ну и дурак. На тебя облава. Тебя убьют. А мы…

– Заткнись.

– Готово, – сказал пожилой.

Пленник нагнулся и вытащил у Большого из внутреннего кармана пистолет. Громко застонал, с видимым трудом распрямился, прижал левой рукой висок. А правой уткнул оружие стволом в затылок пожилого мужчины.

– Все могут встать, – разрешил он. – И пошли вон туда, на диван.

Большой поднялся на ноги, испепелил пленника взглядом и ушел куда сказали. По пути он демонстративно подобрал бездыханного Костю и аккуратно усадил его в углу.

– Тоже на диван, – распорядился пленник. Уже бывший пленник, а теперь почти хозяин положения.

Цыган на четвереньках выполз на середину комнаты. Дышал он так мучительно, будто вот-вот отдаст концы.

– Ты! – прикрикнул на него пленник. – Медленно достань свою пушку – и под стол ее. Эй, здоровый! То же самое с твоим приятелем.

Цыган вытащил из-за пояса большой никелированный пистолет, секунду подумал, швырнул его под ноги врагу и уполз к дивану.

Большой достал пистолет Кости и взвесил его в огромной лапе.

– Дурак ты, – в очередной раз сказал он, бросая оружие через комнату под стол.

– Это вы дураки, – сообщил пленник. – Так. Сан Сеич, на колени. На колени! Вот, отлично.

Он уселся на стол, критически оглядел Сан Сеича и сказал:

– А теперь будьте добры, сударь, разиньте пасть.

– Что? – удивился Сан Сеич.

– Рот откройте! Александр Алексеевич?

– Да.

– Ну вот и открывайте.

Сан Сеич покорно открыл рот, и в нем тут же оказался ствол пистолета.

– Вы поняли мою идею… мальчики? – ласково спросил молодой человек у собравшейся на диване компании. – Ну и отличненько.

Он нагнулся, свободной рукой взял из-под ног пистолет Цыгана и направил его в сторону двери, ведущей на крытый задний двор.

– Вы меня знаете, – сказал он.

– Ага, – кивнул Цыган. – Мы знаем, что ты сволочь.

Сан Сеич что-то неодобрительно промычал в адрес Цыгана.

– Правильно, – кивнул молодой человек. – Я жуткая сволочь. А еще у меня страшно болит голова. И кружится. Поэтому я очень злая сволочь. Попробуйте теперь в меня выстрелить, и узнаете, какой я мерзавец.

– На тебя облава, – повторил Большой.

– Я сам целая облава, – сказал молодой человек надменно. – Я один могу взять Тулу. Просто она мне не нужна.

– А что тебе нужно? – спросил Цыган с нескрываемым презрением.

Очухавшийся Костя принялся ворочаться, и Большой обнял его, как ребенка, чтобы с дивана не упал.

– Оставьте меня в покое – вот чего нужно, – объяснил молодой человек. – Перестаньте доставать. Что такое, в самом деле, почему я еще ни разу ни с кем не поссорился? Почему я никого не обидел, не тронул, не унизил, не втоптал в грязь его человеческое достоинство? Зато всем позарез нужно поссориться со мной. Даже вам! Я что, такой неудобный? Неправильный? Ненормальный? А?!

Сан Сеич попробовал что-то сообщить, но у него не вышло.

– Потерпи, – сказал молодой человек.

Дизель на заднем дворе умолк.

– Вы же не тупые! – чуть ли не простонал бывший пленник, разглядывая собравшуюся на диване компанию. Та дружно ела глазами висящие на стене автоматы. – Вы же люди! Почему вы со мной так… Ну за что?!

Дверь распахнулась, и в комнату вошел улыбающийся Белый. Впрочем, улыбка с его лица мгновенно спала.

– На диванчик, силь ву пле, – усмехнулся молодой человек. – А пушечку – сюда.

– У меня нет, – сказал Белый.

Молодой человек взвел одним пальцем курок пистолета, глядящего Белому в грудь.

– Там патроны «Эф-Эм-Джей»? – спросил он Цыгана. – Или обычные?

– Не знаю, – сокрушенно признался Цыган. Видно было, что этим вопросом его шокировали не меньше, чем ударом в живот.

– Понятно. В общем ты, блондинчик! Эта пушка называется «Дезерт Игл». Если я правильно разглядел, конкретный экземпляр сделан под патрон «Магнум». Я сейчас с перепугу случайно нажму, и ты улетишь туда, откуда пришел, вместе с дверью. А я уже здорово напуган твоей несговорчивостью.

– У него правда нет, – сказал Большой.

– У-у… – простонал Костя, обретая дар речи.

– Это тебе за удар прикладом по голове, тульский рейнджер! – объяснил молодой человек. – Ладно, блондинчик, садись на диванчик. Будешь дергаться – увидишь, какого цвета мозги у твоего папочки.

– Скотина… – пробормотал Белый, садясь между Цыганом и Большим и закидывая ногу на ногу.

– Вот теперь мне полегчало, – сказал молодой человек, осторожно возвращая курок «Дезерт Игла» на место и убирая пистолет за пояс. – А что, братцы, сколько лет батюшке Александру Алексеевичу?

– За шестьдесят, – хмуро сказал Белый.

– Фантастика. И как вы тут с ним?..

Вопрос повис в воздухе.

– Делаете что? – уточнил молодой человек.

– Живем мы тут, – ответил Большой.

– А почему не в Туле? Что это у вас за ранчо такое?

– Мы объездчики, – сказал Цыган. – Пасем. В город парное молоко, свежее мясо. Они нам все остальное.

– Пастухи, значит… Ковбои. И для чего эти гонки за мной, а, мальчики? Что я вам плохого сделал?

– Нам из города сообщили, что ты сюда едешь.

– И чего?! – Молодой человек начал злиться. – При чем тут город? Или вы на тупых работаете? Да?!

– Они сказали, ты уже десять человек убил.

– Врут! – отрезал молодой человек. – Где мой автомат?

– У меня, – сказал Большой. – В машине.

– Видел на прикладе запилы?

– Да.

– Их тридцать два. Восемнадцать – местные. Столько жизней попросила у меня Тула. Молодых глупых жизней. Что ж, я их взял. А знаете, мальчики, за что?

– Не знаем и знать не хотим, – отрезал Белый. – Отпусти Сан Сеича, гад.

– Ой! – усмехнулся молодой человек. – А я и забыл о нем. Как дела, Сан Сеич? Живой? Ну, потерпи еще немножко. У меня к тебе масса вопросов, долгожитель ты наш. Так вот, мальчики, придется вам узнать, чего от меня захотел славный город оружейников и самоварщиков. Он захотел моей смерти. Просто так, безо всяких оснований. Я чем-то ему не понравился. И он решил меня убить. А вышло наоборот. И честное слово, я еще вернусь туда. И убью там всех. Напрасно они выжили. Зря старались.

Костя сел прямее, держась обеими руками за живот.

– Сдается мне, парень, что ты в прошлой жизни тоже воевал, – сообщил он вполне миролюбиво.

– Сомневаюсь. Очень уж мне не нравится это дело. Противно.

– Еще один совестливый людоед нашелся, – пробормотал Цыган. – Что делать-то будем, ты, народный мститель?

– Как это что? – искренне удивился молодой человек. – Знакомиться.

– Ну ты, мужик, наглец! – усмехнулся Белый. – Отпусти Сан Сеича, я кому сказал!

– Очень вы странные ребята, – сказал молодой человек, вглядываясь в лица объездчиков так внимательно, как будто хотел запомнить их на всю жизнь.

– На себя посмотри, – огрызнулся Белый.

– Да нет, вы действительно странные. Необычные. Разве вам меня убить не хочется?

– Отпустишь Сан Сеича, тут же и убьем, – пообещал Белый.

Молодой человек посмотрел на Сан Сеича, которому, похоже, здорово надоел заткнувший глотку ствол.

– Н-да, ситуация, – пробормотал молодой человек, доставая из-за пояса «Дезерт Игл» и небрежно швыряя его в сторону дивана. Если бы Цыган вовремя не дернул головой, тяжеленная пушка расквасила бы ему нос.

– С чего вы взяли, что мое имя Георгий? – спросил молодой человек, вытаскивая пистолет у Сан Сеича изо рта.

И бросая его Большому.

– Тихо, мальчики! – выдохнул Сан Сеич.

Объездчики рванулись было к автоматам, да так и застыли. Даже Цыган, у которого «Дезерт Игл» уже был в руках, не поспешил направлять его на врага.

Большой машинально поймал оружие и задумчиво почесал стволом переносицу.

Сан Сеич шумно сглотнул, облизнул губы и поднялся с колен.

– А я вас помню, – сказал он.

– Не может быть! – жестко сказал молодой человек. Объездчики переглянулись. В этих словах не прозвучало ни злобы, ни вызова. В них было столько надежды и боли, хорошо им знакомой… Парням стало даже стыдно за то, что еще совсем недавно они воевали с этим яростным, опасным и, судя по всему, донельзя несчастным существом.

– Я вас однажды видел мельком в Туле на рынке, и сразу узнал, – объяснил Сан Сеич. – Я хотел с вами поговорить тогда, но вы как раз начали…

– Помню, не надо, – перебил молодой человек. – Это не я тогда начал. Это недоумки… Значит, Георгий? – Он пошевелил губами, беззвучно проговаривая имя, будто примеряя его на себя. – Не знаю. Странное имя. Какое-то… Нерусское. Не сказал бы, что оно мне нравится. Скорее наоборот.

Объездчики со всех сторон обступили молодого человека, с интересом присматриваясь к тому, как у него идет мыслительный процесс. Они все это уже проходили. Но к сегодняшнему дню свое имя четко осознал только Костя. Цыган стал Цыганом потому что считал, что он – цыган. Масть у него была соответствующая, и говорил он с легким акцентом. Большой вообще не помнил из прошлой жизни ничегошеньки, и Сан Сеич пока не смог ему толком помочь. А Белый просто ничего вспоминать не хотел. По мнению Сан Сеича, у него окопался в сознании очень мощный блок. Видимо, Белому в подростковом возрасте пришлось несладко.

– Неужели я был каким-то Жоржем или Гошей? – бормотал молодой человек. – Ну, Егор, в крайнем случае. Только на Егора я не тяну. Егор это был Чкалов. А я кто? Джордж? Гога?! Тьфу… Гадость какая.

– Гога-то чем тебя обидел? – спросил Цыган. – Вполне серьезное имя.

– Не монтируется. – Молодой человек помотал головой, понуро глядя себе под ноги.

– А фамилия Дымов вам ничего не говорит? – осторожно поинтересовался Сан Сеич.

– Час от часу не легче… – сокрушенно резюмировал молодой человек. Похоже, он совсем упал духом. Костя потихоньку снял с гвоздя автомат. По его опыту вслед за такими минутами депрессии у опасных людей возникали позывы стрелять направо и налево.

– Да не бойся ты, – сказал ему Георгий Дымов, убитый горем человек. – Я тебя уже простил.

– Думаю, мы все сможем поправить, – утешил его Сан Сеич. – Ну, если не все, то многое. У мальчиков были те же проблемы еще пару месяцев назад. Но сейчас они адаптировались, и довольно быстро восстанавливают память.

– Спасибо, доктор! – произнес Георгий весьма саркастически. – Мне вспоминать нечего. Я и так все помню. Кроме сущей ерунды – кто я, чем занимался, где жил. Ничего личного, понимаете? Ни-че-го. Георгий… Н-да. И Дымов – тоже не лучше. Эх… Сан Сеич, вы психотерапевт?

– К сожалению, нет. Я детский психиатр. Совсем другой опыт. Но все лучше, чем ничего.

– Почему вы живы, Сан Сеич?

– Видимо, я еще молодой, – невесело усмехнулся врач.

– Один раз я видел мальчика… Лет четырнадцати-пятнадцати, – сказал Георгий. – Давно. Под Тверью. Человека старше тридцати не встречал ни разу. А я довольно много ездил по стране. Удивительная картина, доктор. Выжили только молодые и сильные. Но вот что с ними стало…

– Я знаю, – кивнул Сан Сеич. – Плохо с ними.

– Не то слово… Как вы набрали… – Георгий показал глазами на объездчиков, – этих своих ковбоев?

– Им тоже не нашлось места в новом мире.

– Заметно, – согласился Георгий. – Хорошие ребята. Вы простите меня, а? Я не хотел вам доставить неприятностей, мужики, честное слово. Это у меня рефлекс такой выработался. Жить очень хочется.

– Да ладно, – ответил за всех Костя. – Что ж мы, не понимаем?

– Значит, Георгий Дымов… Нет, доктор, увольте. Не мое это имя.

– Ваше, ваше.

– Откуда вы меня знаете?

– Видел по телевизору.

– Колесо мне продырявил, – ласково сказал Большой, с умилением глядя на Георгия.

– Заткнись! – Костя пнул Большого коленом в зад. Ему пришлось для этого основательно задрать ногу.

– Мог бы и голову, – огрызнулся Георгий. – И что там про телевизор, а, Сан Сеич?

– Мне бы хотелось, чтобы вы сами вспомнили. Так будет лучше. Рискнете? Не беспокойтесь, мальчики все через это прошли и, как видите, никто не жалуется.

– Гипноз? – поморщился Георгий. – А что… Нормально. Слушайте, почему я вам верю?

– Потому что я здесь, и я живой, – улыбнулся Сан Сеич. – Потому что со мной нормальные ребята. Такие же, как вы.

Георгий крепко сжал кулаки. По лицу его пробежала короткая судорога.

– Не такие же, – тихо произнес он. – Я научился быть жестоким. А они, похоже, нет.

* * *

Ранчо Сан Сеича было в прошлой жизни частным фермерским хозяйством, отлично приспособленным к автономной жизни вдали от цивилизации. Здесь имелся прекрасно оборудованный коровник, несколько загонов для мелкой скотины, конюшня, и вдоволь крестьянской утвари. Вода шла из артезианской скважины, дизельная подстанция обеспечивала ток. Это был сущий оазис в сердце вымершей земли.

– Сколько вы тут уже? – спросил Гош у Цыгана.

Его звали Гош. Он сам придумал себе это имя, когда был еще совсем мальчишкой.

– С прошлой осени, – ответил Цыган.

Струйки молока со звоном били из-под его умелых рук в оцинкованное ведро.

– Блестяще ты это делаешь, – сказал Гош. – Профессионально.

– Захочешь – научу. Такса десять баксов. Ты спрашивай, если что, не стесняйся. Никаких проблем. Я сам здесь столько всего узнал…

– Откуда ты пришел?

– Понятия не имею. Откуда-то с запада. Большого из Тулы выгнали, Белого из Серпухова. А Костя вроде москвич, как и ты.

– Ну, выговор у него действительно московский. А вот у тебя…

– Ты с Костей помягче, ладно? Он переживает страшно. Хуже всех. Мы как-то свыклись, а ему очень больно. Он плачет чуть ли не каждый день. Забьется в угол и ревет. Прямо сердце разрывается смотреть, как его ломает.

– Я не плакал, – сказал Гош. – Давно.

Сколько он себя помнил, ему не давали плакать. Его так отчаянно пытались уничтожить, что на слезы просто не оставалось времени.

Сначала его вышибли из Питера, где он впервые осознал себя личностью, «проснулся», как говорили выжившие. В первый же день один местный от широты души подарил ему автомат, и уже через пару часов был из этого автомата застрелен, поскольку спьяну двинул Гошу в глаз и пригрозил «убить вообще, а то больно умный». Потом Гоша жутко измордовали в Новгороде, и там он тоже стрелял в ответ. После этого у него открылся дар стрелять первым, всегда чуть раньше противника. В Торжке он было прижился, но не смог удержаться и опять начал молоть языком. Там его ранили по касательной в плечо, и он не успокоился, пока не уложил всех, кого счел потенциально опасными.

Его везде ждали одни неприятности, и чем ближе он подъезжал к Москве, тем серьезнее они становились. В каждом более-менее крупном населенном пункте он натыкался на сотню-другую отвязанных молодых людей, пьяных и вооруженных. Совершенно одинаковых.

Потерявших человеческий облик.

Вместе с памятью они утратили личность. Они превратились в зверей, готовых на все ради удовлетворения сиюминутных потребностей. Нет, они не дрались из-за банки консервов или бутылки водки – этого добра было завались. Более того, они любого готовы были принять в стаю. Любого такого же серого, безликого, обходящегося запасом в три десятка слов.

Но любого, хоть чуть-чуть отличного от них, ждала беда.

Они выжили, и все их усилия были направлены на то, чтобы выживать дальше. И повсеместно закон стаи – убей чужака – всплывал откуда-то из глубин подсознания и подчинял себе остальные реакции. Тот, кто что-то помнил, раздражал их. Тот, кто помнил много, безжалостно изгонялся. А такие, как Гош, у которых структура личности сохранилась и бросалась в глаза, были обречены. У них для жизни в новом мире оказалось слишком умное лицо и осмысленный взгляд.

Самое обидное было то, что Гош все равно не помнил ничего, произошедшего с ним после четырнадцати-пятнадцати лет. Но он остался человеком – и его повсюду встречали с нескрываемым отвращением. Словно чуяли: он не такой, как все.

В Москве он почти добрался до своего дома, когда дорогу ему преградила шумная банда, развлекающаяся отстрелом ворон. Он довольно ловко сыграл придурка, и его было сочли таковым. Но едва он попытался от новых друзей отвязаться, чтобы продолжить свой путь, возник конфликт. Этого нельзя было делать: недоумки мигом вычислили чужого. На него устроили форменную охоту, и он чудом пробился за город. Вернулся через сутки, но его уже ждали и вышибли за Кольцевую дорогу снова. И тогда что-то в нем сломалось. Гош озверел.

В Туле он с ходу открыл стрельбу поверх голов, чем весьма расположил к себе местное население. При желании он мог бы стать царьком в каком-нибудь небольшом городе, но это ему не было нужно. Он просто завоевал право жить по-своему, убив главаря местной общины, редкостного даже по новым меркам дегенерата. Занял особняк в пригороде с водой из скважины и огромным запасом угля в подвале, выволок на улицу мумифицированные трупы хозяев, натаскал в дом еды и устроился на зиму. Периодически совершал набеги на местную библиотеку. Несколько раз отбивал атаки каких-то проезжих оболтусов. И упорно гонял с крыльца тульских девчонок, которые к нему так и липли. Их к Гошу толкал тот же инстинкт, который мужчин заставлял хвататься за оружие. Девушки бессознательно чуяли в нем личность.

Некоторые из барышень оказались на вид очень ничего, и с одной из них Гош даже попытался наладить контакт, но с тем же успехом можно было завести себе резиновую женщину. Бедняжка ничего не соображала, и ее с омерзением вытолкали за дверь. Пришлось еще разбираться с ее дружками, которые приперлись мстить и едва не сожгли дом. Но постепенно жизнь наладилась. Город терпел отшельника-книгочея, а отшельник старался не безобразничать. Его даже перестали задирать на рынке, куда съезжались для меновой торговли немногие уцелевшие деревенские. Такие же, как горожане, безымянные дураки, они тем не менее сообразили, что, во-первых, зимой в деревне выжить легче, а во-вторых, натуральное хозяйство вечно. Жратва в Туле рано или поздно должна была кончиться, жить на одних макаронах и консервированной дряни городским уже обрыдло, и сам по себе возник рынок, где откуда ни возьмись появлялись регулярно мясо, картошка и молоко. Гош ходил по рынку, стараясь не задавать слишком умных вопросов, и с тоской прикидывал, что мясо-то еще некоторое время будет – оно самовоспроизводится все-таки, а вот растительным продуктам скоро придет конец. Их ведь надо сажать и сеять, а деревенских выжило слишком мало, и с мозгами у них худо.

Он привычно думал и сопоставлял. И к весне, когда его погнали-таки из Тулы, он уже более или менее определил критерии, по которым действовал истребивший его земляков вирус.

В том, что это был именно вирус, Гош не сомневался.

Откуда он вырвался на свободу, Гош тоже подозревал.

У него был разум подростка, но мощный, аналитический, въедливый. А память хранила массу разрозненных данных. Он помнил такие вещи, о существовании которых окружающие даже не подозревали. Но в то же время для него оставались тайной за семью печатями как собственное имя, так и профессия, семейное положение, образование – короче говоря, все сугубо личное. Он был дьявольски одинок. И ждал тепла, чтобы потихоньку незаметно проползти в Москву. Забраться в квартиру, где жил когда-то с родителями и откопать там что-нибудь меморабельное.

Он помнил в деталях фильм, где прозвучало это слово – «меморабельное». Синхронист не стал его переводить на русский, а просто создал на ходу англицизм. Трогательная история о женщине, страдающей временной амнезией. Она тоже искала старые фотографии, документы…

Это была комедия.

* * *

– Объездчики, по коням! – радостно заорал Цыган. – Погнали!

– Регуляторы, в седло… – пробормотал Гош. – Ты у нас будешь Чавес. А Костя… Вильям Бонни, он же Робертс, он же Билли Кид. Вполне. Блондинчик потянет на Дока. А кто тогда Большой? Забыл, кто же там еще был в этой банде. Ну и моя скромная персона. Георгий Дымов в роли примкнувшего к ним Пэтрика Флойда Гаррета. Тьфу!

– Не скучай, Гош! – крикнул, обернувшись на скаку, Цыган. – Вспоминай!

– Ага, – кивнул Гош. – Размечтался…

Он закрыл ворота и направился к дому. Удаляющееся стадо блеяло и мычало на разные голоса. Объездчики визжали и улюлюкали. Только стрельбы в воздух не хватало для полного счастья.

Гош представил себе, какую титаническую работу провернули объездчики на этой ферме, и вздохнул. Очистить стойла от многопудовых трупов, потом отловить по полям ту немногую скотину, которая на момент гибели хозяев оказалась на воле и успела уже порядком одичать… Если бы не руководящая сила в лице Сан Сеича, черта с два мертвая ферма превратилась бы в ухоженное ранчо. Требующее ежедневного кропотливого труда. Гош откуда-то знал, как тяжела крестьянская работа, даже такая с виду развеселая, как мясо-молочное животноводство на фронтире. А фронтир, увы, проходил буквально у Гоша под ногами. По словам объездчиков, пока на ранчо налетали местные агрессивные индейцы, все было ничего. Пуля в задницу – и никаких проблем. Куда неприятнее оказались городские вымогатели, которые по весне начали прибирать округу к рукам. Сначала они принялись диктовать цены на рынке, а потом взялись за ненавязчивый рэкет. То, что городские не совались на территорию ранчо, еженедельно обходилось Сан Сеичу в одного барана и флягу молока. Овечье стадо таяло на глазах. И вместе с ним, говорили объездчики, Сан Сеич тоже начал чахнуть.

Осознав положение дел, Гош надолго задумался. Он был на ранчо уже пятые сутки, и каждый день Сан Сеич устраивал ему сеанс комплексной терапии. Поэтому сообщение о бесчинствах городских не заставило Гоша тут же схватиться за оружие. Но разозлился он всерьез. Судя по всему, наезжали на фермеров именно те недоумки, которые выдавили Гоша из Тулы. Хотя теперь обзывать их недоумками (на ранчо предпочитали емкое слово «тупые») было бы неправильно. Что-что, а как устраиваться в этой жизни, верхушка тульской общины уже просекла. На это ей мозгов хватило.

Пару месяцев назад, под конец зимы, Гош проворонил зарождение в городе организованной силы. Он почти не высовывал носа из дому. Читал, занимался физкультурой, помногу спал и готовился к броску на столицу. А Тула не только пила, гуляла и совокуплялась, но и постепенно обретала зачатки общественного самосознания. Что выразилось в тенденции наводить порядок и устанавливать контроль.

У Гоша был «АКС» с кучей запилов на складном прикладе, «Моссберг» двенадцатого калибра, «ТТ» и вдоволь патронов. Но заимей он даже тактический геликоптер или, скажем, подводную лодку, все равно пятьсот человек местного населения были ему не по зубам. И когда в гости к отшельнику нагрянула хорошо вооруженная делегация, он согласился на переговоры.

– Вали отсюда, умник, – сказали ему. – Ты нас достал.

– Чем? – спросил Гош. – Ну чем я вас достал? Сижу, никого не трогаю… Шли бы вы по домам, мужики. Как потеплеет, сам уеду. Дайте хотя бы неделю.

– Нет, – сказали ему. – Вали сейчас. Пока цел.

Гош почесал в затылке. Двигаться в Москву по снегу ему не улыбалось. На рынке он услышал крайне тревожную новость. Там говорили, что в Москве народ подсобрался и учинил самооборону. То ли в столицу повадились заезжать банды из пригорода, то ли еще что, но москвичи вдруг проявили удивительную организованность, забаррикадировали дороги так, что на машине не продерешься, и по всему городу пустили моторизованные патрули. Для Гоша это означало, что двигаться к родительскому дому нужно будет ползком. То есть в первую очередь – ждать лета, потому как зима выдалась снежная, и превратиться в сосульку, прячась по сугробам, можно было запросто.

– И куда же мне валить? – поинтересовался Гош.

– Куда угодно.

– Слушайте, мужики… – начал было Гош, но его перебили.

– Ты нам не нужен, – сказали ему. – Времени тебе до утра. Потом застрелим.

«Как же они меня боятся… – подумал Гош. – Боятся, что захочу власти и перехвачу лидерство. Дурачье. Во-первых, я уже успокоился. А во-вторых – поздно. У них тут все схвачено, только они сами еще этого не понимают…»

– Хорошо, – сказал он. – Добились своего. К полудню меня не будет.

Глава делегации посмотрел на часы и весь сморщился.

– К двенадцати ноль-ноль, – объяснил Гош. – К двенадцати завтрашнего дня.

– Нет. Когда солнце встанет. И учти – мы проверим.

– Зря это вы, – от души ляпнул Гош. Пожалел, но уже не смог остановиться. – Вам надо водоснабжение наладить. Кто сообразит как? Рации в машины поставить слабо? То-то же. Карту местности склеить не можете, а там военные склады обозначены. Топливо, оружие, боеприпасы… Кто их найдет? У вас половина девчонок с брюхом. Кто роды принимать будет? Ты, что ли?

– А что, ты?

– Я хотя бы представляю, как это делается.

– Я тебя щас замочу! – рассвирепел главарь. – Исчезни, понял?!

– Понял, – хмуро сказал Гош. – Когда встанет солнце.

– И радуйся, что не убили, – посоветовали ему на прощание.

– Я весь в слезах, – ответил Гош, убрал оружие и захлопнул дверь.

Когда взошло солнце, он погрузил в «Лендровер» свои нехитрые пожитки и выехал за город, так и не решив еще, куда держать путь. В принципе, он рассчитывал найти приют в одном из окрестных сел. Деревенские уже почуяли, что от городских добра не жди, и могли пригреть беглеца хотя бы в знак протеста. Но все расставила по полочкам засада. Тула решила закрыть проблему раз и навсегда, убив неудобного парня, который поначалу вел себя как крутой, а потом отчего-то расхотел быть как все.

Машину ему сначала превратили в дуршлаг, а потом окончательно разнесли из гранатомета. Если бы не лес, начинавшийся прямо у дороги, Гош вряд ли ушел бы живым. Проклиная тупых идиотов, он удрал в чащобу и долго плутал, думая, а не расплакаться ли ему. Но вместо этого замерз, обозлился и за считаные часы полностью утратил человеческое обличье, с большим трудом восстановленное за прошедшие месяцы.

Дни и ночи он старательно вытравливал из себя агрессию. Применяя немудреные психотехники, учился быть человеком. Оказалось – зря. Как он «проснулся» тем же волчонком, что и остальные, так он им и стал опять. Немного холода и голода, много опасности для жизни и очень горькая обида. Идеальные условия, чтобы действительно стать как все.

К вечеру Гош выбрался на окраину города. Тула что-то шумно праздновала, может быть, даже избавление от него, любимого. По улицам носились машины, поэтому Гош не рискнул идти дальше, а заночевал в какой-то развалюхе. Слава богу, внезапно наступила оттепель, и он не совсем закоченел. Утром проверил оружие и двинулся восстанавливать справедливость, как он ее теперь понимал. То есть не «теперь», а «снова», но без особой разницы по результатам. Просто в начале пути Гош отмечал, какие вокруг славные лица и как они не вяжутся с кошмарным внутренним содержанием, точнее – полным его отсутствием. Тула вылечила его от желания вникать в тонкости.

Еще, наверное, повлияло то, что в прошлой жизни Гош уже бывал в этих местах, и они ему активно не понравились. С верхнего этажа редакционного комплекса, единственного двенадцатиэтажного здания в округе, Гош тогда увидел распластанный по земле городишко под тяжелым осенним свинцовым небом. Впечатление осталось жуткое. Его не исправила даже великолепная коллекция «голландцев» в музее. А удивительный оптимизм и жизнелюбие местного населения только усиливали боль от понимания: так жить нельзя. Какого черта Гош делал в Туле, память не сообщала. Она хранила только музейную живопись, обрывки разговоров и тяжкое ощущение того, что места эти прокляты. Дальше на северо-запад лежал отравленный Новомосковск, город большой химии, где каждый пятый ребенок был от рождения болен, а каждый третий заболевал потом…

Гош помотал головой, плотнее ухватил оружие и в два прыжка оказался на другой стороне улицы. Воспоминание могло и подождать. Оно все равно ничего не проясняло в том, кто он был, чем занимался и как его звали. А вот насущная проблема кормления, моторизации и рекогносцировки не терпела отлагательства.

В неприметном гараже он отпер бронированный «Тахо». Завел двигатель, врубил на полную отопитель, вывел машину во двор от греха подальше, чтобы не угореть. Слопал банку тушенки и блаженно прикорнул чуток. Потом умылся снегом и поехал на войну.

Он терроризировал город, пока не пришли в негодность жесткие вставки в простреленных колесах. А так как стреляли местные безобразно и по колесам ему попали очень нескоро, то успел он покуражиться всласть. Отравил тульской мафии жизнь капитально. Сна лишил. Налетал, давал пару очередей и тут же обратно. Снова налетал, снова бил и опять скрывался. Вогнал обидчиков в трепет, потом в ужас, потом в настоящую панику. Распустились почки, запели птицы, пробивалась трава. А Гош все отводил душу. Даже сам с собой заключил пари, отгонят его от города до конца весны или нет. И вдруг почувствовал, что устал. Жизнь научила Гоша стрелять и запугивать, но это точно было не его. Он всего лишь хотел, чтобы от него отстали. А в реальности сам превратился в ходячую проблему для окружающих.

Наступил май, неожиданно жаркий и сухой.

– Что-то я не то делаю, – сказал Гош, выводя напильником очередную метку на прикладе.

Пересел в трофейный черный «Рейнджровер», лихо пронесся через город, пуляя направо и налево, чтобы не рискнули догонять, и вывел машину на узкую раздолбанную местную дорогу. Обходной маневр, а то еще догадаются, что на самом деле он скоро повернет к Москве, и придумают какую-нибудь пакость на трассе. Волей-неволей Гош добился прогресса на тульской земле. В захваченной им машине уже стояла рация. К сожалению, разбитая.

Или к счастью. Если бы Гош мог слушать эфир, он не попался бы в лапы к объездчикам, которых Тула чуть ли не со слезами умоляла разобраться с проклятым умником, окончательно сошедшим с ума.

* * *

– Регуляторы, в седло! – крикнул Цыган. И захохотал.

– Кто такие Регуляторы? – спросил тихонько Сан Сеич. – Мальчишки теперь себя по-другому и не называют… Что за заразную историю ты им подбросил?

– Долго объяснять, – лукаво улыбнулся Гош. – А если в двух словах – Дикий Запад.

Сан Сеич проводил взглядом удаляющееся стадо.

– Похоже, – кивнул он.

– Сюда бы пару-тройку хороших пастушьих собак… Парни делают слишком много черновой работы. Собаки могли бы помочь. Кавказские овчарки или туркмены. Если пошарить по окрестным лесам, наверняка отыщется целая стая. Только вот как к ним подступиться теперь…

– Как бы они сами к нам не подступились, – заметил Сан Сеич. – Знаешь, слава богу, хотя бы проблема диких собак перед нами не стоит. Я себе представляю, что будет, если на ферму явится банда оголодавших волкодавов…

– М-да… – буркнул Гош. – Об этом я как-то не подумал. Слушайте, доктор, а я ведь действительно не видел ни одной серьезной псины. Так, шавки по улицам бродят… Ну конечно же! Обида какая…

– Что такое?

– Я, кажется, знаю, куда в городах подевались все более или менее опасные собаки. Когда они совались к людям, их отстреливали. Горожане для забавы лупят все, что движется. У них просто какая-то неуемная страсть к пальбе.

– Подростки, – вздохнул Сан Сеич. – И к тому же круглые сироты. Могут быть опаснее зверей.

– И это говорит специалист по работе с детьми?

– Вот потому и говорю, что специалист.

– Ладно, доктор. Скажите что-нибудь хорошее относительно взрослому человеку.

– Шевели мозгами, – посоветовал доктор. – Как можно больше думай. И все наладится.

– Думать – мое любимое занятие. Жаль, не умею стоять на голове. Только в такой позиции и думал бы. Принудительно усиливая кровоснабжение серого вещества… Слушайте, док, когда вы мне расскажете, кто я такой? Сколько можно играть в молчанку?

– Потерпи, Гоша, – попросил Сан Сеич. – Я боюсь все испортить. Ты можешь сам. И поверь, так будет гораздо лучше.

Гош скрипнул зубами и отвернулся.

– Извини, – сказал доктор очень кротко.

– Дано: профессионально тренированная память. Гибкий мощный интеллект. Определенная известность. Могу собой гордиться, а? Чем же я занимался… Ох, доктор, жестокий вы человек.

Сан Сеич что-то неразборчиво пробормотал.

– Журналист? – строил догадки Гош. – Нет, это мы уже забраковали. Для репортера я ленив, для комментатора молод. Функционер какой-нибудь? И чего именно функционер… Аналитик? Как же, фондового рынка… Знаете, что такое фондовый рынок, а, доктор? Я про это много читал, но толком все равно не понял. Расскажу как-нибудь. Да… Что я мог анализировать, да так, чтобы меня знал в лицо провинциальный детский врач? Писатель… Сортирных стен маратель. Актер?!

– Интересная версия, – заметил Сан Сеич.

Гош так на него зыркнул, что доктор на всякий случай попятился.

– Розенкранц и Гильденстерн мертвы, – сообщил Гош весьма зловещим тоном. Он действительно начал злиться. – Режиссер-постановщик Том Стоппард. В ролях Гэри Олдмен, Тим Рот, Ричард Дрейфус. Я покупал кассету на Новом Арбате. Помню, как сейчас… – тут он осекся и безумным взглядом уставился в никуда.

Сан Сеич подался вперед, стараясь не дышать. Гош сейчас выглядел как человек, счастливо переживший удар молнии в череп, но еще не свыкшийся с мыслью, что остался жив-здоров.

– Я совершенно не разбирался в футболе, – пробормотал он. – Считалось, что это недостаток. Все мужики были помешаны на футболе. Делали очень много вопросов… Не понимаю.

– Что ты не понимаешь? – быстро спросил доктор.

– Улица Новый Арбат – допустим… Бывший Калининский проспект. Представляете, его переименовали. Но, может, я видел это название в газетных подшивках за девяностые годы. Неважно. А вот кто делает вопросы, доктор? Вопросы обычно задают. А люди, с которыми я общался, их делали.

– Какие вопросы? – подбросил идею Сан Сеич. Заметно было, что внутренне он ликует, но старается держать себя в узде.

– Вопрос можно взять, а можно слить. Есть паленые вопросы… Паленый вопрос – это стыдно. А я делал вопросы? Конечно. Только я это не любил. Были профессионалы. А я… Не уходите, Сан Сеич. Побудьте со мной. Пациент сейчас завоет.

– Радоваться надо, – не согласился с пациентом Сан Сеич. – Дальше пойдет еще лучше. Погоди, это только начало.

– Хорошо бы, – честно признался Гош. – Ох, Сан Сеич, вы не представляете, как мне страшно.

– Всем страшно. Все боятся этого, Гоша. Посмотри на Белого, у него от одной мысли, что он может однажды вспомнить все, едва судороги не делаются. Но ему, похоже, есть чего бояться в своем прошлом. А тебе…

– А если и мне есть чего бояться, доктор? Знаете, иногда мне кажется, что мы недаром все забыли. Мы совершили что-то настолько чудовищное, что предпочли стереть память…

– К сожалению, нет. Вы как раз ничего не совершили. Я уверен, что это сделали не вы, а мы.

Гош обернулся к пожилому мужчине и посмотрел на него с легкой укоризной.

– Хорошо сказано, – признал он. – Мне нравится это «мы». Но только как пострадавшему. А как просто человеку… Мне, наверное, уже тридцать. Или даже больше. Не мальчик. Значит, я тоже несу часть ответственности. Это был какой-то боевой вирус, да, Сан Сеич? Или отравляющее вещество. Нет, скорее вирус. Хотя я понятия не имею, как можно создать такую фантастическую заразу. Но, судя по всему, ее создали. А что вышло потом? Это была ошибка? Утечка? Или на нас напали?

Сан Сеич тяжело вздохнул.

– Я думаю – утечка, – сказал он. – В противном случае здесь сейчас была бы не одичавшая Россия, а вполне культурный невольничий рынок. Персонал для обслуживания нефтяных скважин и трубопроводов. Наших собственных… Эта, как ты правильно сказал, зараза действует с редкой избирательностью. Ты не пробовал выделить критерии?

Гош достал сигареты и привычно сунул пачку собеседнику. Доктор так же привычно отмахнулся.

– Молодые и сильные, – промычал Гош, закуривая. – Эти придурки городские, которые меня ненавидят, они в прошлой жизни не были придурками. Это были самые что ни на есть русские яппи. Молодые профессионалы. Умные, образованные, состоявшиеся. Я это вижу по лицам. Кое-что заметно из манер. Двигательная память сохранилась в полном объеме, и по тому, как эти люди держат вилку, можно сказать очень многое… Страшное дело, Сан Сеич. Просто страшное. Я вам скажу, кто выжил. Тот, кто был физически здоров. А кто был здоров в этой стране?

– Иммунитет, – подсказал Сан Сеич.

– Точно, иммунитет. Выжил тот, кто в последние годы хорошо питался, занимался спортом и витамины принимал. Тот, кто на момент поражения не был в запое и не жрал наркоту. Этот вирус, или как его там, выбил в первую очередь группы риска. И еще – судя по моим наблюдениям, он уничтожил непобедимую Советскую Армию.

– Российскую, – поправил Сан Сеич.

Гош невольно поежился.

– Вы не представляете, какой это был для меня шок, – признался он. – Я прочел за зиму кучу периодики. Хорошо, я откуда-то знал, что самые лучшие подшивки хранятся в редакциях. Видимо, баловался журналистикой в юности. Все мои знания о независимой России – из газет. На самом деле я не помню ничегошеньки. Хотя уверенно обращаюсь с новейшей техникой… Но кое-какие ощущения мне удалось разбудить чтением прессы. И поголовная гибель солдат меня не удивляет. Там было очень плохо с кормежкой. Я другого не понимаю… Где ваши сверстники, доктор? Простите меня, конечно, но разве может быть такое, что вы единственный на всю мою родину абсолютно здоровый взрослый человек? Ладно, Сан Сеич. Извините. Я этого не говорил.

– Ничего, Гоша… Я сам задаюсь этим вопросом каждый день. Могу спросить в ответ – а где дети? Тот подросток, которого ты видел, он ведь тоже был единственный.

– Если это вирус, – сказал Гош с тяжелым вздохом, – его придумал величайший гений. Хотел бы я посмотреть, как моя пуля разнесет его гениальную башку. Невольничий рынок, говорите? И нефтяные вышки? Что ж, очень похоже на правду. Банановая республика, только без проблем, обычно свойственных банановым республикам. Чисто и красиво. Сволочи.

– Ты можешь взять Тулу без единого выстрела, – неожиданно заявил доктор.

Гош тряхнул головой, стараясь быстрее переключиться.

– Идиот, – сказал доктор, имея в виду, скорее всего, свою несдержанность.

– Дайте методику! – потребовал Гош.

– Нет! – отрезал Сан Сеич.

– Дайте! – почти крикнул Гош.

– Извини, – помотал головой Сан Сеич. – Это ты виноват. Ты успел за последние дни буквально приручить меня. Ты прирожденный лидер, Гоша. И именно поэтому… Извини. Я сорвался, потому что меня переполняет сострадание и желание помочь. Я не дам тебе методику.

Гош яростно зашипел и с размаху вогнал сигарету в грязь под ногами.

– Во-первых, я ее едва-едва нащупал, – сказал доктор извиняющимся тоном. – А во-вторых, мне страшно подумать, что будет, если она в моей голове оформится до конца. Это окажется самый жуткий инструмент порабощения за всю историю человечества. Страшнее легендарного психотронного оружия.

– У вероятного противника эта методика есть, – заметил Гош. – Зачем ему вирус без методики?

– Она у него была, – поправил Сан Сеич. – Я думаю, у вероятного противника неприятности покруче наших.

– Судя по газетам, они жили во сто крат более сыто. А газеты за годы так называемой «перестройки» научились не врать про заграницу.

– Неважно, как они питались, – невесело усмехнулся Сан Сеич. – Зато трудно придумать страну, более приспособленную к выживанию в нынешних условиях, чем Россия. Средний американец, европеец, японец – раб высоких технологий. Без них он просто обречен.

– Ближний Восток, – напомнил Гош.

– Сомневаюсь. Мы сильнее всех.

– Ага… Мы сильные, мы русские, мы победим.

– Без сомнения.

– Это цитата, – сказал Гош с плохо скрываемым отвращением. – Патриотический стих девятьсот четырнадцатого года. Проклятье, док, ну где у пострадавших кнопка, а? Повышенная внушаемость? Почему тогда они меня не слушаются, прирожденного лидера? Дайте же ключ!

– Регуляторы, в седло, – напомнил Сан Сеич. – Тебя слушаются. Ты просто сам не хочешь заметить как.

– Я убеждал тупых. Упрашивал. Давил на них. Стрелял в них. Без толку.

– Регуляторы, в седло, – повторил Сан Сеич. – Кто такие?..

– Не скажу, – отрезал Гош, сплюнул под ноги, круто повернулся и ушел в дом.

* * *

– …и насколько я понял, жизнь как раз начала более-менее налаживаться, – закончил Гош. – Только вы учтите, парни, я за что купил, за то и продаю. Газеты. Обидно – я сделал неплохой конспект, целую тетрадищу исписал на девяносто шесть листов. Новейший Завет получился, мягко говоря. Всемирная история последних лет человечества. И тоже впустую. Когда тупые меня в лесу зажали, сами понимаете, было не до барахла. Спасибо хоть автомат с собой уволок.

– Надо же – безработица! – высказался Цыган. – Демонстрации протеста…

– Танки в городе, – напомнил Костя. – Хорошо зажили, ничего не скажешь. И сколько эта бодяга продолжалась?

– По моим прикидкам, лет пятнадцать. Мои воспоминания четко застопорились на восемьдесят седьмом году. А сейчас на дворе приблизительно две тысячи первый. Или второй.

– Значит, нам где-то около тридцати, – резюмировал Цыган. – Обидно. Полжизни коту под хвост. Знаешь, Гоша, я тебе поначалу завидовал, а теперь прямо и не знаю. Есть такое ощущение, что я гораздо счастливее тебя. Извини, конечно…

– А есть некоторые гораздо счастливее нас, – подал голос Белый.

– Это ты о ком? – спросил Цыган подозрительно. – Думаешь, найдется кто-то и с активным сознанием, и с полным объемом памяти? Так ему вообще…

– Ты не понял, – коротко остановил его размышления Белый и отвернулся к стене.

– А-а… – кивнул Цыган. – Ты про тупых. Да, я не понял. Ваше мнение, Сан Сеич?

Пожилой мужчина отнял ладонь от лица. Он прикрыл глаза, как только Гош дошел в своем рассказе до начала девяностых, и так до самого конца и просидел.

– Ну, в принципе… – начал он, закашлялся и снова надолго умолк. Белый налил ему воды. Сан Сеич благодарно кивнул, сделал несколько глотков, отставил стакан в сторону и о чем-то задумался. Объездчики и Гош безмолвно ждали. – В принципе, мои выкладки подтверждаются. У Георгия память сопротивляется попыткам шагнуть дальше четырнадцати лет. Как раз тот период, когда в жизни человека начинаются первые серьезные потрясения. У меня, не знаю уж почему, какой-то мощный шок приходится на вторую половину восьмидесятых годов, то есть мне уже было далеко за сорок… Теперь, после Гошиного рассказа, я догадываюсь, в чем дело. Я совершенно не помню этот новый мир, который на страну обрушился. А он, похоже, действительно обрушился. И меня, наверное, очень сильно придавило. М-да…

– А меня когда придавило в таком случае? – поинтересовался Белый довольно зло. – В день рождения?

– Расслабься, брат, – посоветовал Костя. – Вокруг полно народу, который придавило еще в утробе матери. Если судить по поведению. Ох-ох-ох, что ж я маленьким не сдох…

Услышав последние слова Кости, Гош нервно дернулся. Все тут же, как по команде, повернулись к нему.

– Зацепило, – оценил молчавший до этого Большой.

– Ребята! – сказал Костя очень строго. – Знаменитым поэтом я не был точно.

– Но кто-то ведь был! – заметил Цыган.

– Это что, по-твоему, стихи?

– Не стихи, а как его…

– Частушка, – подсказал Сан Сеич. – Мальчики, а не почитать ли нам на ночь вслух? Как вы думаете, осилим страниц десять Фенимора Купера?

– Вполне, – оживился Белый, встал и направился к книжному шкафу в углу гостиной. – Лучшая терапия после откровений нашего заморского гостя.

– Я не нарочно, – притворно обиделся Гош. – Сами уговорили.

– Не валяй дурака, – пробормотал Белый, роясь в книгах. – Ну, чем побалуемся? А может, не Купера? Надоело. Очень уж там все на нашу жизнь смахивает. Давайте полегче. Доктор Белый рекомендует что-нибудь успокаивающее. И по возможности познавательное.

– Блюму Вульфовну Зейгарник, – скромно посоветовал Гош.

У Цыгана, Кости и Большого поотпадали челюсти, причем у Большого – с хрустом.

– Чего? – не расслышал Белый.

– Есть такая роскошная книга, – объяснил Гош. – Учебное пособие. Называется «Патопсихология». А автор – Зейгарник Блюма Вульфовна.

Объездчики начали ржать. Они хохотали, будто в жизни не слышали ничего смешнее. В принципе, так оно и было. Слышать-то они наверняка слышали, а вот помнить не могли.

– Блюма Вульфовна! – патетически возопил Цыган, вздевая руки к потолку. Задохнулся и, не в силах больше смеяться, принялся надрывно стенать.

Костя выпал из кресла. Большой ревел в три ручья. Белый вдруг резко посуровел, утерся рукавом, и сказал:

– Не верю.

– Подумаешь! – сказал Гош. – Людей еще и не так называли. Хорошо, когда человеку хватает сил носить заковыристое имечко, словно орден. А если тебя в детстве из-за него затравят – все, конец света. И вообще, полно людей, которые не в силах отождествить себя с именем. У нас во дворе ошивалось две Леси, одна из которых была Лариса, а другая вообще Ольга, и еще одна Полина, которая тоже была Ольга на самом деле. И где-то, я точно помню, был парень, который себя называл Петя, а потом выяснилось, что он по паспорту Стас. О проблеме самоидентификации целые книги написаны.

Белый стоял к Гошу спиной, поигрывая дверцей шкафа. Остальные трое объездчиков, утирая слезы, продолжали сдавленно хихикать.

– Имена, – сообщил Белый кому-то, кто прятался среди книг в шкафу. – И-ме-на, – он вытащил приглянувшийся том и взвесил его на ладони. – Поверь мне, Гош, ты ошибаешься. Нет на свете кучи людей с проблемой имени. Больше нет.

– А я?! – через силу возмутился Большой. – Думаешь, мне нравится ходить в Больших?

– А ты что, Мелкий, что ли?! – прохохотал Цыган.

– Вот как дам сейчас! По шее!

Белый нашел силы оторваться от шкафа и повернуться к гостиной лицом. Оказалось это лицо совсем не веселое.

– Знаешь, Гош, – сказал он негромко. – Знаешь, чего я боюсь давно и упорно? С того момента, как тебя увидел. Нет, ты ни в чем не виноват, конечно. Но как бы ты не принес в этот дом беду.

– Эй, Регуляторы! – позвал вдруг Костя. – А куда это Сан Сеич исчез?

– Плачет на заднем дворе, – сказал Гош очень жестко. Он сидел, неестественно выпрямившись, уперев руки в бока, и глазами ел Белого.

– Не придуривайся! – рыкнул на него Белый. – Тебе же снизили агрессию, разве нет? И подняли критику. Знаешь, чего тебе не хватает? Попроси Сан Сеича, чтобы на завтрашнем сеансе немножко опустил тебе самооценку. Понял?! Никто тебя не обижал, ты! И не собирался даже! Я просто честно сказал!.. И теперь ты знаешь, что я думаю! Не о тебе, ясно?! Не-о-те-бе! А обо всей этой безумной жизни!

– А я, значит, самое плохое, что в этой жизни есть, – негромко, но с угрозой заметил Гош.

– Нет, друг мой Гошка, ты не самое плохое. Но ты самое опасное.

– Да почему же?! – искренне расстроился Гош. Видно было, что он уже не злится, а именно расстраивается. Только очень уж агрессивно это у него получалось.

– Потому что мы живем этой жизнью, – объяснил Белый, тоже немного успокаиваясь. – А ты в нее играешь. Балуешься. Ты уверен, что она пройдет, как сон. И значит, можно пока немного развлечься. Заодно – поиграть на нервах четверых молодых идиотов и одного старого дурака… А я тебе говорю – не пройдет эта жизнь! И она еще тебя поставит на четвереньки, может, даже похуже, чем нас. Это я так… Не пугаю. И в мыслях нет. Я просто очень хочу, чтобы ты очнулся по-настоящему. Так, как мы.

– Жизнь есть сон, – ухмыльнулся Гош. – Кальдерон. Н-да. Я в нокауте.

– Пирамидон, – срифмовал Цыган. – Что такое?

В наступившей тишине раздался характерный клацающий звук. Четверо обернулись на него резко, как ужаленные. Костя ловко провернул свой «макаров» на пальце и убрал в наплечную кобуру.

– Сдурел?! – в глубоком изумлении спросил Белый.

– Я в потолок собирался, – объяснил Костя. – В случае чего. Так, для отрезвляющего эффекта.

– Если ты в прошлой жизни действительно воевал, – сообщил Белый, – то армию твою били все кому не лень.

– Остынь, а? – попросил Костя. – Ты бы себя видел минуту назад. Я думал, сейчас на самом деле война начнется.

– Ни малейшего шанса, – отрезал Белый. – Я себя контролирую. Я просто за Сан Сеича обиделся.

– Почему? – удивился Костя. – Мало ли, зачем он ушел… Может, еще вернется.

– Пирамидон – это таблетки, – вступил Гош невпопад, но примирительным тоном. – Кажется, анальгетик, то есть от боли. А Кальдерон – это такой очень старый европейский автор, прославившийся небольшой пьесой с символическим названием «Жизнь есть сон». Вот. Если кто-то хочет послушать лекцию про анальгетики – милости прошу. Ну и что, мне теперь застрелиться? Белый, ну как ты не можешь понять…

– Блюма Вульфовна, – попросил Белый, – заткните фонтан. Хотя бы на время. Ну, зачем ты это сказал, дурачина? Ты что, забыл, кто такой Сан Сеич? Или ты нарочно – проверить хотел?

Гош на секунду задумался, потом глянул через плечо в сторону двери, за которой исчез пожилой мужчина. И вздохнул. Подумал о том, что вздыхает теперь ежеминутно – столько поводов для этого находится.

– Само вырвалось, – признался Гош. – У меня всегда само вырывается. У тебя – нет?

– У меня и не такое вырывается. А ты бы мог хоть немного думать прежде, чем молоть языком.

– Да может, он этой книги в принципе не читал!

– Это учебник-то? «Психопатология»?

– Не так. «Патопсихология». М-да. Нехорошо получилось. Вот обида, я ведь на самом деле хотел вам про Евлампия Феофилактовича Говно рассказать…

Объездчики коротко хохотнули, но уже без огонька. То ли Евлампий Говно показался им персонажем менее ярким, чем Блюма Вульфовна, то ли разговор подошел слишком близко к тому, что составляло главную проблему каждого.

Кроме Георгия Дымова, который, похоже, с именем своим уже свыкся.

* * *

На утренней дойке заспанный Гош работал вяло. Но на вечерней проявил усердие и неожиданно почти догнал объездчиков.

– Немного еще подучишься и обставишь любого из нас, – заверил его Цыган. – И не забывай, что старый опытный цыганский дояр всегда готов с тобой поделиться секретами мастерства. Всего за десять баксов. Молодец, Гошка. Умелые руки… – О последние два слова он запнулся языком, и на лице его вдруг заиграла мечтательная улыбка.

– Слушайте, Регуляторы! – повернулся он к объездчикам, переливающим молоко из ведер в бидоны. – Мы, конечно, не настоящие индейцы, а даже совсем наоборот. Но! Что нам стоит учинить набег на близлежащие вигвамы и умыкнуть себе по хорошенькой скво?

Большой от неожиданности чуть не уронил ведро.

– Цыган, – сказал он. – Ты не Цыган. Ты Чингачгук. Ты мудр, как Великий Змей.

– Ага, как гадюка, – ехидно поддакнул ему Костя. – А пулю в голову не хочешь?

– За что? – удивился Большой.

– Где ты ее возьмешь, эту скво, так, чтобы без кровопролития? Да с тобой еще и не каждая пойдет…

– Это почему же? – На этот раз Большой даже обиделся. Ведро нехорошо задрожало в его могучей лапе.

– Потому что ты – не-нор-маль-ный! – объяснил Костя.

Большой выразительно сплюнул под ноги и снова занялся молоком.

– Забыл, – признался он. – Каждую ночь девчонки снятся. Какие – непонятно. Но очень хорошие.

– От души соболезную. Нереально это, брат.

– Если правильно себя повести, – сказал Цыган, – можно сойти и за нормального.

– Это на первые десять минут, – помотал головой Костя. – А потом обязательно что-нибудь не то брякнешь или посмотришь как-нибудь не так…

– За десять минут управиться можно, – мечтательно проворковал Цыган.

– Их всех давно поделили, – сказал Костя. – Держат на коротком поводке. Как ты с ней познакомишься, хотя бы и на десять минут? На квартиру же не зайдешь – братва рога отвинтит. Рынок? Тоже сомнительно. А нас к тому же, с нашими безумными рожами, вся Тула знает.

– Зачем нам Тула? – не унимался Цыган. – К чему нам этот злобный городишко? Надо пошарить по тем местам, где мы еще не успели засветиться. Регуляторы! Даешь экспедицию! Разведку боем! По белым пятнам на карте родины!

– Новомосковск! – оживился Большой. – Заодно упрем трейлер стирального порошка!

– Кровь с простыней отстирывать!!! – взревел Цыган.

– Почему кровь? – не понял Костя.

– Георгий! – потребовал Цыган. – А ну-ка, закати Регуляторам лекцию о женской физиологии! По десять баксов с носа.

– А-а… – Костя слегка порозовел лицом. – По-моему, я об этом что-то помню.

– Я тоже, – признался Большой. – Но мало.

Гош поднялся с низкой скамеечки, на которой до этого сидел, и зачем-то пнул ее сапогом, чуть не опрокинув заодно полное молока ведро. Пестрая корова неодобрительно переступила с ноги на ногу.

– Ты чего? – спросил Цыган. – Я что-то не то сказал?

– Да нет, – соврал Гош. – Так, промелькнуло… Ерунда. Левая передняя, правая задняя, правая передняя, левая задняя… Или наоборот, с правой?..

– Это уже не женская физиология, – заметил Костя. – Так, кто у нас здесь главный по навозу? Опять я?

– В такой последовательности четвероногие перебирают лапами, – сообщил Гош, уходя в глубь коровника, будто бы за вилами. Цыган подобрал его ведро и понес к бидонам. На полпути он оглянулся. Плечи у Гоша были неестественно опущены.

– Чего-то вспомнил, – заговорщически прошептал Цыган объездчикам. – Про баб.

– Эй, Регуляторы! – крикнул из-за ворот Белый. – Вы там заснули? Помогите мне с этой косилкой, а?! Рук не хватает!

– Между прочим, кого в косилку запряжем? – задумался Цыган.

– Тебя, – сказал Костя. – Чтобы о бабах поменьше думал.

В дальнем углу коровника Гош рассматривал свои руки. Пальцы дрожали. Не от усталости, нет – от внезапно пришедшей и очень сильно ударившей по нервам догадки, что на одном из этих пальцев могло сверкать золотом кольцо. И не только у него.

Он понимал, что ему не может, не должно быть так больно от этой мысли. Как складывалась его личная жизнь, Гош совсем не представлял. Думалось даже, что это удача – не помнить такого. Но все равно, ему стало вдруг нехорошо.

* * *

– Подгоняй свой грузовик, – сказал Цыган Большому. Тот презрительно хмыкнул. Гош успел рассказать ему, какая заслуженная машина «Дефендер», и даже извиниться за испорченное колесо. Этой запаской, расположенной на капоте, Большой отчего-то страшно гордился. Видимо, ему казалось, что у настоящей машины она должна быть именно там. Иногда в Большом прорывалось обостренное и довольно своеобразное понимание эстетики. А колесо на капоте и правда сглаживало рубленые черты передка «Лендровера», делая машину чем-то похожей на самого Большого, с его слегка оплывшей, но внушительной мускулатурой.

А еще Большой в свободное время любил забраться в живописный уголок подальше от фермы и немного постоять там, оглядывая пейзаж. Объездчики к нему с расспросами не приставали – странности в поведении людей они вполне разумно полагали отголосками прошлой жизни и попытками что-то вспомнить. Гош поначалу тоже старался не замечать, как Большой смотрит на вещи. Но вскоре не удержался, начал сопоставлять, и ему пришла на ум неожиданная догадка. Конечно, чтобы ее проверить, нужно было выбраться в город и основательно там покопаться. Гош подозревал, чего именно Большому не хватает. И дал себе зарок обязательно достать ему это нечто.

«Дефендер» задним ходом закатился во двор, в него зашвырнули тюк с мясом и бидоны с молоком.

– А мне с вами?.. – спросил осторожно Гош.

– И не думай, – помотал головой Цыган. – Нас они еще терпят, а вот ты для них, братишка, хуже керосину. И потом, мы же тебя грохнули, забыл?

– Это вы поспешили, – заметил Гош. – Сказали бы лучше, что на цепь посадили и занимаетесь моим перевоспитанием… Вы этим враньем на себя же беду накличете. Сунется на ферму какой-нибудь тульский пахан, а тут я гуляю… Он вам покажет, что такое врагов народа укрывать.

– А ты спрячешься, – сказал Цыган очень строго. – Понял?

Гош неодобрительно фыркнул.

– У тебя приклад скоро отвалится, так ты его напильником изрезал, – пообещал Костя, издали прислушивавшийся к разговору. – Мало тебе, что ли? Снова пострелять охота?

– Нет, – сказал Гош, и в голосе его прорезалось нечто, похожее на смущение. – Больше уже нет. Просто…

– Значит, спрячешься, – повторил Цыган.

– Нужно что-то со всем этим делать, – хмуро пробормотал Гош, сунул руки в карманы и убрел к дому.

– С чем делать? – спросил Большой у Цыгана.

– Да со всем этим, – Цыган кивнул на заваленные данью внутренности «Лендровера» и с неожиданной злостью захлопнул дверцу. – Правильно говорит. Надоело. Действительно, почему мы должны городским оброк платить, как русские монголо-татарам?!

– Потому что мы русские, – объяснил Белый, показываясь в дверях мастерской и направляясь к машине. На ходу он обтирал руки ветошью. – И русским позарез нужна бочка солярки. А эти козлы только монголо-татар к кранику и подпускают. Хочешь остаться без электричества? Нет проблем. На леднике молоко не скиснет. Но учти, керосин весь тоже у них. Будешь корову при лучине доить, как в каменном веке?

– Крепостное право обречено, – гордо заявил Цыган. Объездчики только что прикончили учебник истории и теперь старались перещеголять друг друга вновь обретенной эрудицией. – Рано или поздно мы все равно начнем с ним бороться. Но готовиться к революции лучше загодя. Вот я и говорю – надоело…

– И вообще, – заметил Костя, – сдается мне, что мы на ранчо засиделись. Не пора ли объявить крестовый поход за справедливость, а, Регуляторы? Заодно и мир повидаем. Где моя звезда помощника шерифа?

– А Сан Сеич? – удивился Большой.

– С собой возьмем! Будет в обозе винчестеры заряжать…

Белый подошел к Косте вплотную и посмотрел ему в глаза. Костя сначала пыжился и таращился, но потом все равно отвел взгляд.

– Кто минуту назад Гошку стыдил? – напомнил Белый. – Я?

– Ему надо, – пробормотал Костя. – Сан Сеич говорит, ему надо время от времени напоминать, какой он был. Так ему больнее, но ему же и лучше.

– А тебе?

– А что мне?..

– У тебя у самого на прикладе сколько запилов?

– Я не пижон. – Костя ухмыльнулся одной стороной рта. – Мне это ни к чему.

– Ах, не пижон… Тогда кто ты, если хочешь воевать с этими детьми?

– Да почему воевать?! Просто отвадить. Показать, кто здесь старший.

– Они еще опомнятся, – мягко сказал Белый. – Потерпи. Мы все терпим. Нужно подождать еще немного, и они начнут вспоминать. А когда восстановят личности, мы же еще их и утешать будем. Вот когда придет наше время. Мы будем нужны позарез, Костя. Мы будем учить их жить по новой. Впереди очень много работы, старик. Только дождись.

– Сколько?

– Откуда ж я знаю… Год. Полтора.

– А сколько уже прошло времени?

– Сам знаешь. Год минимум, а то и два.

– Белый, – сказал Костя с такой интонацией, будто втолковывал малышу. – Очнись. Не будет нашего времени. Они не проснутся. Никогда.

Белый пожевал губу, коротко глянул на притихших Цыгана и Большого и задумчиво произнес:

– Тогда… Тогда нам тем более нужно оставаться здесь. Будущее за теми, у кого в руках хозяйство.

– Всю жизнь предлагаешь на бандитов горбатиться? – подал голос Цыган.

– Не обязательно. Мы будем искать. Найдем еще таких же, как мы. Сколотим крепкое поселение. И нормально заживем.

– Ты действительно очнись, а? Помнишь, Гошка сказал, куда подевались большие собаки? Их отстреляли. Понял, о чем я? Таких, как мы, больше нет.

– Должны быть, – убежденно сказал Белый. – Ладно, закрываем диспут. Берите стволы, поехали к монголо-татарам… Чтоб они все передохли!

* * *

Объездчиков тормознули неподалеку от загородной бензоколонки. Там ни с того ни с сего из легкой заставы образовался блокпост – строительные конструкции поперек дороги и бронетранспортер. Лица у сидевших на броне парней оказались знакомые, но повадки резко отличались от тех, что были еще на прошлой неделе.

– Разгружай здесь! – скомандовали объездчикам. Те хмуро вытащили из машины добро и остановились в нерешительности.

– И отваливай! – раздалась новая команда.

– Нам в город нужно, – сказал Белый. – Выменять кое-что.

– В город нельзя.

– Ну хоть до колонки, может, там осталось. У нас солярка на исходе.

– Нельзя.

– А кому можно? Вы что, рынок закрыли?

– На рынок только по пропуску.

– Чего? – изумился Белый.

– Во, – сказал охранник, вытаскивая из-за пазухи маленький кусочек голубой пластмассы. Белый присмотрелся. На карточке была надпись латиницей: «VIZA», которую Белый прочесть не смог, хотя она и показалась ему смутно знакомой. В углу карточки переливалась объемная картинка с изображением то ли птицы, то ли еще чего-то с крыльями.

– Привезешь столько же, – охранник показал на сваленный в кучу провиант, – дадим пропуск. Но только до рынка. По центру кататься нельзя. И вообще по городу нельзя. Вот…

Охранник умолк, отдуваясь. Похоже, тирада далась ему с большим трудом. Он и этот-то набор слов выговорил на одном дыхании, как зазубренный урок.

– Сунешься без пропуска, на первый раз отберем машину, – добавил второй и для вящей убедительности треснул прикладом по башне. Та, словно живая, шевельнула стволами в ответ.

– И кто же эти пропуска выдумал? – тоскливо спросил Белый. Хотел добавить что-нибудь обидное, но благоразумно промолчал. «Тупые» от любой колкости взрывались мгновенно.

– Главный, – коротко ответили ему.

Белый залез в машину. Объездчики последовали его примеру, взгляды у них были острее бритвы. Большой, злобно сопя, развернул автомобиль, стараясь не глядеть в сторону охраны. Та довольно ухмылялась.

– Я насчитал шестерых, – негромко сказал Костя. – Кто больше?

– Шестеро, – кивнул Белый. – И минимум один в башне.

– Застава стоит бездарно. – Костя оглянулся на удаляющийся блокпост. – Налетать и трепать… Сколько влезет. Гоняться за нами на бэтээре они не рискнут.

– Они-то как раз и рискнут. Они же тупые, Костя.

– Хоть бы ящиков с песком на него понавешали, идиоты. Все-таки подобие активной брони. Один гранатомет…

– Как ты это говоришь… «Сдается мне, в прошлой жизни я воевал»? Что такое активная броня, ты, Кутузов?

– Честно говоря, не знаю. Но ящики с песком – это вроде нее.

– А ведь перекрыли они нам кислород, братцы, – сказал невесело Цыган.

– Ерунда. Застава обходится элементарно.

– И что с того? Являешься ты на рынок без этого их пропуска, тут-то и начинается самое интересное.

– Да, ситуация…

– Чего делать будем, мужики?

Большой, до этого момента весь сосредоточившийся на дороге, наверное, чтобы не орать от злости, неожиданно высказался:

– А Гошка-то прав. Что-то надо делать.

– Гошка, конечно, прав, – согласился Белый. – Он у нас всегда прав. Вот только он был капитально неправ, когда устроил в городе побоище Игоря Святославовича с половцами.

– Думаешь, это все из-за него? – встрепенулся Костя.

– Запросто, – вздохнул Белый. – Я же говорю – беду он приносит.

– Нет, – отрезал Большой. – Это из-за москвичей.

– Что ты имеешь в виду? – обрадовался Костя. Он терпеть не мог, когда при нем наезжали на Гоша. А Белый делал это регулярно, и всегда за глаза. Ему, признанному лидеру, видимо, совсем не нравилось, что в группе объездчиков появился второй лидер, скрытый.

– Не знаю, – признался Большой.

– А верно, – сказал Цыган. – Москвичи закрыли свой город, так почему бы и местным не сделать то же самое?

– Мы не о том рассуждаем, мужики, – поспешил сменить тему Костя. – Вы лучше прикиньте, кто придумал, что города вообще надо закрывать? Кто выдумал пропуска? Для этого по нынешним временам нужны очень живые мозги.

– И неплохой объем памяти, – заметил Цыган.

– Поймать бы гада! – выразил общее мнение Большой.

Белый привычно жевал губу. Потом он сказал:

– А неплохая идея.

– Правда? – осторожно поинтересовался Цыган.

– Правда, – кивнул Белый. – Этот тип, который выдумал пропуска, может оказаться здорово похож на нас с вами.

Некоторое время объездчики молча обдумывали услышанное.

– Но почему он тогда командует? – не согласился Цыган. – Почему он еще жив вообще?

– Значит, он нашел ключ, – вздохнул Белый. – Тот ключ, что никак не дается нам с вами. И который не может найти Сан Сеич.

– А я думаю, Сан Сеич его давно отыскал, – пробормотал Костя. – Нет, не думаю, уверен…

– Почему?

– Потому что он каким-то образом приручил нас. Вспомните, какая у нас была поначалу дикая агрессия.

Объездчики замолкли снова, на этот раз минут на пять.

– Почему же он тогда не дает его нам?! – первым не выдержал Цыган. – Чего он боится?

– Он боится закрытых городов, – веско ответил Белый. – Патрулей на улицах и пропускной системы.

* * *

Гош нашел Сан Сеича в гостиной. Тот сидел, уставившись бессмысленным взглядом в томик О’Генри, и делал вид, что читает. Лицо у Сан Сеича было красное и опухшее.

Гош, не говоря ни слова, присел рядом.

– Какая интересная здесь библиотека, – сказал он просто чтобы сказать хоть что-нибудь. – Большой романтик был этот фермер, мир праху его.

– Угу, – с трудом выдавил Сан Сеич.

Гош покосился на О’Генри и решил старика немного развлечь.

– Невольно вспомнил забавную историю… – начал было он.

– Не стоит, – попросил Сан Сеич.

– Это не из моей прошлой жизни. Из прошлой жизни книги, что у вас в руках. А дело было так. Мотают срок двое грабителей – Эл Дженнингс и Билли Райдер. Днями тачают сапоги в тюремной мастерской, а вечерами от нечего делать сочиняют приключенческий роман «Наездники прерий». И Райдер требует от Дженнингса, чтобы в каждой главе был минимум один труп, иначе роман читать не будут. А Дженнигс возражает, что тогда у них к десятой главе ни одного персонажа не останется. «Слушай, – говорит ему Райдер, – а пойдем, что ли, посоветуемся с Билли Портером. Я знаю, он тоже пишет». Являются они к Портеру, тюремному аптекарю, такому же зэку, бывшему подельнику самого Дженнингса. Так и так, говорят, какие будут идеи? А Портер спрашивает – ребята, можно я вам свой рассказец прочту? Только что закончил. Усаживаются налетчики, и он читает им – что бы вы думали? – «Рождественский подарок по-ковбойски». Свой первый рассказ. Вот так, Сан Сеич. Между прочим, Дженнингс все-таки стал литератором. Правда, я знаю только одну его вещь – документальную повесть о том, как, будучи в бегах, он познакомился с О’Генри, потом неожиданно встретил его в тюрьме, а еще позже расхаживал с ним по Нью-Йорку.

Сан Сеич захлопнул томик.

– Дикий Запад, – произнес он задумчиво. – Молодой и жестокий мир. Вот и думай потом, что судьбы нет. Как нарочно достались ребятам в наследство именно такие книги. Купер, Кервуд, «Сердце Запада» О’Генри… Все бы отдал за хорошую энциклопедию.

– Если слегка напрячься, можно достать, – оживился Гош.

– И не думай.

– Ну хорошо, пусть не я. Пусть ребята в городе пошарят. Я им нарисую, как проехать к библиотеке. Будем надеяться, что еще цела. Тупые как-то по осени загуляли, так едва полгорода не сожгли.

– Слово-то какое дивное – «тупые»! – усмехнулся Сан Сеич. – Поверь мне, Гоша, не стоит так резко противопоставлять себя этим несчастным. Вот увидишь, когда они проснутся, им будет куда хуже, чем тебе сейчас.

– Не верю я, что они проснутся. Им так уютно в их нынешнем состоянии… Закукленный разум, стертая личность, никаких проблем. Живи и радуйся. Зависнут они в этой ипостаси до самого конца. А конец-то близок. Консервы не вечные, пахать-сеять некому. Через несколько лет мы будем за банку «Вискаса» убивать.

– Это что такое?

– Еда для кошек. Не верится? Сам удивился, когда в первый раз увидел. То есть я знал, что за границей такое есть, но чтобы и до нас докатилось… Все-таки удивительно переменилась наша родина за те полтора десятка лет, которые выпали из памяти.

– Хотел бы я пожить в эти годы… – мечтательно протянул Сан Сеич.

Гош собрался было возразить, что жили ведь, хотя и не помнят, но одернул себя. «Действительно, – понял он, – не жили. Чего не помнишь, того не было». Вздохнул и достал сигареты.

– Вздыхаем и вздыхаем, – пробормотал он, закуривая. – Что ни день, то сплошные охи и вздохи. Сан Сеич, а, Сан Сеич… Я все забываю спросить – как фамилия-то ваша?

– Корсаков.

– Хм… – протянул Гош. – Знатная фамилия. Случаем не родственник?..

Он чудом успел отбить в сторону кулак Сан Сеича, метивший ему в висок. Упал с дивана вперед, перекатился и встал на одно колено, взводя курок пистолета. Ствол глядел Сан Сеичу в переносицу.

Детский психиатр, тяжело дыша, судорожно вцепился руками в диванную подушку. На оружие Гоша ему было, похоже, наплевать. Он бы и сейчас на него бросился, если бы не решил обуздать свой внезапный агрессивный импульс. Гош медленно убрал пистолет за пазуху.

– Я только сейчас вспомнил, – сказал он примирительно. – Ну простите вы меня… Что такое? Опять Блюма Вульфовна покоя не дает?

– Кто ты?! – выдохнул Сан Сеич.

– Это вас надо спросить, кто я, – заметил Гош. – Или вы все придумали? Включая имя и фамилию? А?

– Нет, – помотал головой Сан Сеич. – Но иногда мне кажется… Кто ты, Георгий?

– Да не знаю! – взорвался Гош, вскакивая на ноги. – Не помню! И нечего меня за провокатора держать! Что, старая перечница, заговор раскрыл?! Какого черта?! Кому ты нужен, педофил несчастный, чтобы к тебе секретного агента подсылать?! Жидомасоны повсюду мерещатся?! Злые козни ЦРУ?!

– Кто-то должен был выжить, – пробормотал Сан Сеич. – Кто-то должен за всем этим ужасом стоять.

– Да я выжил, я!!! – заорал Гош, срывая глотку. – И ты! И мальчишки твои несчастные… И тупых сколько влезет! Да все мы тут тупые! И я тупой, и ты тупой! Понятия не имею, откуда мне известно про династию психиатров Корсаковых! Ну понятия не имею же!

За окном послышался шум мотора. Гош сунул руки в карманы и прошелся по комнате туда-сюда.

– Вы же меня под гипнозом обследовали, – сказал он уже нормальным тоном. – Сами знаете, что там в моей башке…

– Не уверен, – тихо отозвался Сан Сеич. – В последнее время не уверен, что знаю.

Гош внимательно поглядел на него сверху вниз.

– Что еще за заявочки? – поинтересовался он сварливо.

– Я вам не верю, Георгий, – все так же тихо, чуть ли не извиняясь, сказал пожилой мужчина.

– Это как – не верите?

– Мне кажется, что вы совсем не тот, за кого себя выдаете, – признался Сан Сеич.

Гош помотал головой, прислушиваясь к своим ощущениям.

– А знаете, – вдруг сказал он, опуская глаза, – хотелось бы. Чертовски надоело быть тем, кто я есть сейчас. Откровенно говоря, мне совсем не нравится этот человек. Почти ежедневно я вспоминаю какие-то обрывки, которые все никак не хотят сложиться в целую картину. И это меня…

Он не успел договорить. В дверь ввалились объездчики, бряцающие оружием, возбужденные и злые.

– Сан Сеич! – заорал с порога Цыган. – Вы даже не представляете…

– Тихо, мальчики! – властно распорядился Сан Сеич. И указал пальцем в центр гостиной. Туда, где стоял Гош.

Взгляды объездчиков проследили за перстом указующим. И стволы почему-то тоже.

– Арестовать, – приказал Сан Сеич.

Три автоматных предохранителя и один пистолетный курок синхронно клацнули.

– Забрать оружие, обыскать тщательно, запереть в чулане. Запереть так, чтобы не выломал дверь. После этого все ко мне.

Объездчики с каменными лицами дружно направились к Гошу. Тот оценил ситуацию и покорно заложил руки за голову.

– Сволочь ты, – бросил он Сан Сеичу. – И дурак.

– Это ты дурак, – ответил тот. – Ты все хотел меня прощупать. А зря. Я тебя сразу вычислил. Еще в самом начале, когда ты так легко согласился на гипноз. Признаюсь, тебя очень хорошо сделали. Я так и не смог разобраться, какая тебе дана установка и каким способом ее ввели. Но я найду – как. Обязательно найду. И тогда мы с тобой побеседуем. С настоящим тобой.

– Хорошо бы… – пробормотал Гош.

* * *

В чулане было темно, пыльно и совершенно пусто. До того, как водворить туда арестованного, объездчики не только выволокли из маленькой комнатки все барахло, но даже по совету Кости лампочку вывинтили, дабы узник ее не кокнул, чтобы осколком перепилить себе глотку. Под тем же соусом Костя отобрал у Гоша поясной ремень – хотя вешаться в чулане было несподручно, разве что на дверной петле.

На протяжении всей этой нелепой экзекуции арестованный нагло ржал и давал полезные советы. На прощание ему вручили оцинкованное ведро с крышкой.

– А если я в нем утоплюсь? – жизнерадостно поинтересовался Гош.

Костя молча закрыл дверь. Снаружи раздался стук молотка, косяк задрожал. Гош пинком отправил ведро в угол и принялся на ощупь бродить от стены к стене, дожидаясь, пока глаза не привыкнут к темноте.

– Тихо, мальчики… – бормотал он сквозь зубы. – Тихо, мальчики… Как же я раньше не догадался! Хитер Сан Сеич, параноик несчастный. Ох, хитер! За кого же он меня принял, а?

Глаза привыкать к темноте отказывались. Видимо, темнота была слишком темная. Гош старательно ощупал стены и понял, что с голыми руками отсюда не выберешься. Можно было, конечно, попробовать сломать дверь, но такое шумное дело сразу привлекло бы внимание объездчиков. Непосредственно за дверью Сан Сеич охраны не выставил, опасаясь, что Гош как-нибудь на нее воздействует. Говорить было не с кем и незачем. Оставалось ждать, теряясь в догадках. Некоторое время Гош пытался смоделировать логику пожилого шизопараноика, но задача оказалась ему не по силам. Единственное, что пришло на ум, или скорее вспомнилось – старая идея: если на тебя наехал маньяк, его можно «переманьячить». Вычислить, на чем он акцентуирован, и гнать пургу в том же направлении. Увы, в нынешней ситуации эта схема не работала. Гош мог, конечно, сыграть роль эмиссара таинственных завоевателей, но тогда от него потребуют конкретики, а насчет того, какого черта завоевателям надо и какие они из себя, фантазия Гоша давала ощутимый сбой. Он никогда не размышлял на эту тему раньше и не собирался задаваться такими вопросами сейчас.

Наконец, он просто не хотел играть. Он уже привык к объездчикам, проникся к ним симпатией, и валять перед ребятами ваньку было просто нечестно. Да и Сан Сеича ему было по-человечески жаль. Еще более одинокий, чем молодые выжившие, старик (хотя не такой уж он и старик) явно оказался в плену характерных для его поколения бессознательных страхов. Объездчики ничего не боялись, они только переживали утрату. А Сан Сеич именно боялся. Его постоянно мучил страх, что за приключившейся с людьми трагедией стоит нечто большее. Так его воспитала советская пропаганда.

Гош перевернул ведро, уселся на него, ткнулся носом в сложенные на коленях руки и приготовился спать. Если бы он мог хоть как-то предугадать дальнейшие поступки Сан Сеича… Но сначала надо было понять, чего именно тот боится. А так… Гош слегка напрягся и принялся убеждать себя, что его не убьют. Нашел хорошие доводы, убедил, почувствовал, что расслабился, и действительно задремал.

Разбудил его шорох под дверью.

– Кто там? – спросил Гош хриплым со сна шепотом. – Сто грамм?

– Это я… – пропыхтел Костя. – Не вопи так.

– Я догадался, кем ты был в прошлой жизни, – сообщил ему Гош.

– И кем же? – поинтересовался Костя, что-то там у себя дергая и ворочая.

– Милиционером.

Костя надолго затих. Гош даже начал беспокоиться.

– Это почему же? – спросил наконец Костя.

– Ну, я все-таки давно за тобой наблюдаю…

– И чего?

– Ты с оружием совсем не так обращаешься, как остальные. И носишь его по-другому, и относишься к нему иначе. Всегда готов вмешаться в любой конфликт разнимающим. Так, словно имеешь на это законное право. Как будто тебя никто не тронет, а обязательно послушаются. У тебя в целом манеры человека, которого нельзя обижать, потому что за это полагается срок. Хозяин жизни.

– Может, я как раз бандитом был, – хмыкнул Костя.

– Не думаю. Ладно, ты вот что объясни – почему вы меня сегодня без малейшего возражения скрутили? Не задумывался над этим? Я же вам, господа Регуляторы, не чужой уже человек.

– Сан Сеич приказал, – ответил Костя, продолжая шуршать. – Ему виднее.

– А тебе?

– А что мне?

– Ты зачем пришел?

– Как зачем – выпустить тебя хочу. Большой уже машину готовит. Свою отдает. Цыган на шухере. Следит, чтобы Белый не проснулся.

– Почему вы это делаете? – спросил Гош вкрадчиво. Ему самое время было от умиления рассыпаться в благодарностях, но он видел перед собой задачу куда важнее, чем удрать.

– Решили, что так правильно.

– Ты понимаешь, что Сан Сеич ошибся? Что ему просто страшно?

– Это не важно, Гошка. Сан Сеич нам как отец. Мы его не обсуждаем. А вот тебя нужно выручать.

– Все гвозди вытащил? – спросил Гош.

– Почти. Сейчас…

– Отложи инструмент на минуту и послушай меня. Костя! Послушай!

– Ну?

– Очень внимательно меня послушай, а затем сам обдумай, что я скажу. Вы меня арестовали не потому, что Сан Сеич так распорядился. Вы подчинились его воле, когда он сказал вам: «Тихо, мальчики!» Я видел это не раз и не два. Стоит ему произнести эти слова, как вы на пару минут оказываетесь в полной зависимости от его приказов.

– Ерунда. Мы…

– Костя, я уже видел это. Первый был, когда вы меня привезли сюда. Помнишь? Второй на днях. «Тихо, мальчики!» – и вы действительно становитесь очень тихие и послушные. Вспомни. Постарайся вспомнить, я тебя очень прошу. Вспомни и тщательно обдумай.

Костя снова затих. Гош мучительно прислушивался, стараясь поймать ритм его дыхания. Задышал Косте в унисон. Представил себе, как тот сидит за дверью с клещами в руке. И произнес – ритмично, мягко, слегка нараспев:

– В следующий раз, когда ты услышишь от Сан Сеича «Тихо, мальчики!», ни в коем случае не шевелись. Сначала оглядись по сторонам. Испугайся этих слов.

– Как это – испугайся? – вяло перебил Костя.

– Эти слова – знак беды. Когда Сан Сеич их произносит, значит, опасность рядом. И ты легко увидишь, где она. Только посмотри внимательно по сторонам. Посмотри испуганно, готовый защищаться сам и выручить ребят. Запомни, «Тихо, мальчики!» – это значит, что ты можешь попасть в беду. Разгляди ее и устрани. Разгляди сам. Прислушайся к своим ощущениям. Сам ищи. И ты увидишь, что происходит в действительности.

Костя тяжело вздохнул.

– Я же не дурак, – сказал он обиженно.

– Я в курсе. Ты хорошо от Сан Сеича нахватался – прямо юный друг психиатра.

– Не знаю, чего я там должен пугаться, но вот ты меня сейчас здорово… – Костя помедлил и вместо «испугал» сказал: – Озадачил.

– Замечательно. А теперь иди и думай. Если понадобится, думай всю ночь. Пока не согласишься, что я все угадал правильно. И пока не подготовишь себя к верной реакции на ключевую фразу.

– Да не может быть такого! – шепотом заорал Костя.

– Это нормально, Костя. Ты слишком много знаешь о психотехниках, чтобы предположить, будто они применимы к тебе. Сколько ты взял сеансов терапии у Сан Сеича?

– Вагон.

– И замечательно. Сан Сеич профессионал, он на полном серьезе из вас сделал людей. Он и мне очень помог. Так что я на него не в обиде. Нужно просто осознать – он всего на свете боится. В том числе и нас. Я представляю, какими злобными типами вы были, когда он вас отловил. Могу хотя бы себя вспомнить. Как вспомню – так вздрогну… Поэтому Сан Сеич и решил обезопасить себя… Давай относиться к этому его желанию как взрослые и понимающие люди, хорошо?

– Верится с трудом, – признался Костя. – Но я подумаю. Ладно, мне тут еще…

– Не нужно, – мягко попросил Гош. – Воткни гвозди на место, забирай инструмент и иди к ребятам. Поблагодари их от моего имени и перескажи во всех подробностях то, что мы сейчас с тобой обсудили. И думайте. Думайте вместе. Сколько будет нужно, чтобы подготовить себя, вот столько и думайте.

– А ты? – спросил Костя ошарашенно.

– Ты же сам говорил, что выигранная драка – это та, которую погасил в зародыше.

– Ну?

– Если я убегу, это в глазах Сан Сеича подтвердит его подозрения. Тебе нужно, чтобы старик тронулся рассудком? Мне – нет. Я ему здорово благодарен. Так что когда Сан Сеич захочет меня допросить, я буду разговаривать с ним. И я готов ждать.

– Псих, – заключил Костя.

– Может быть. Но это мой выбор. Я попытаюсь как-то переломить ситуацию. Еще не знаю как, но придумаю.

– Точно решил?

– Поверь, так будет умнее. И лучше для всех. Слушай, ты здесь не засиделся? Вдруг он проснется и явится проверять?

– Ничего он мне не сделает! – заявил Костя. – Где хочу, там и ночую. Слушай, ты, страдалец. Решил сидеть – ладно, сиди. А ты не подумал, что старик с тобой, может, разговаривать не захочет? А решит тебя… э-э… того? Втихую?

– Ну вы же этого не допустите, правда?

– Мы-то да, а вот Белый… Он на тебя готов все наши беды свалить, вплоть до закрытия Тулы.

– Город закрыт?! – встрепенулся Гош. – Как?

Костя в двух словах описал события у бензоколонки.

– Интересный симптом, – пробормотал Гош озадаченно. – Там ведь не было явного лидера. Тем более – достаточно умного. Может, кто-то пришлый? Или появился новый фактор… Внешняя угроза, а? Странно. Ничего не понимаю. Разведка нам позарез нужна, Костя. Хорошая разведка. А то, неровен час, явятся сюда какие-нибудь настоящие Регуляторы и урегулируют наше ранчо к чертовой матери… Ладно, дружище. Иди к ребятам. Пора тебе.

Костя, недовольно ворча, принялся втыкать на место гвозди.

– А с Белым как разбираться будем? – вспомнил он. – Ему, по-моему, рассказывать про установку на повиновение не стоит.

– Согласился? – удивленно спросил Гош. Такой прыти он от Кости не ждал.

– Угу, – хмуро ответил тот. – Не до конца, но похоже. Вспомнил, как сегодня было дело. Знаешь, я даже не рассуждал. Вот чертовщина! Кто бы мог подумать…

– Представляю, как тебе сейчас неприятно, но ничего не поделаешь. Тысячи людей по всему миру сами просят, чтобы доктор поставил им блокировку, снял беспочвенный страх, снизил мнительность… Ничего особенного с тобой не произошло. Если произошло вообще.

– Боюсь, произошло. Так что Белый?

– Не знаю. – Гош в темноте помотал головой. – Сами решайте.

– Он классный парень.

– Я знаю, – согласился Гош. – Вот поэтому сами и решайте.

– Ладно, – вздохнул Костя. – Пойду. Ты голодный небось?

– К утру проголодаюсь. А который час?

– Полтретьего. Ну, утром как раз и принесем.

– Счастливо, Костя, – сказал Гош. – И огромное тебе спасибо. Тебе и ребятам… Вы молодцы.

– Мы просто хотели, чтобы было по справедливости, – скромно ответил Костя, попрощался и ушел. Но через минуту вернулся. – Вот еще что, – заявил он. – Ты даже и не спросил. А зря. Сан Сеич знаешь, чего про тебя выдумал?

– Что я американский шпион, – усмехнулся Гош.

– Если бы!

– Ну, жидомасонский какой-нибудь. Мировой заговор, да?

– Если бы! – повторил Костя. – Он говорит, что еще тридцать лет назад КГБ разработал оружие массового поражения, которое воздействует на психику. И вот теперь они из этой штуки стрельнули. Хотели по Америке, а получилось по всем. Но сами кагэбэшники уцелели, и ты – один из них. Ездишь по стране и оцениваешь уровень потерь. А за тобой придут другие, которые запрограммируют тупых на повиновение и сколотят из них армию. Заэкранируют ее от своей пушки, стрельнут еще раз, чтобы всю планету окончательно зашибло, и отправятся с этой армией порабощать мир. Чтобы не обидно было, понимаешь? Раз с первого захода не вышло, так чтоб уж со второго никому мало не показалось. И Сан Сеич хочет нас от всей этой катавасии защитить. Спрятать. Он говорит, нас все равно либо отстреляют, как слишком умных, либо в тупых переделают. Вот такие, брат, дела.

– Поздравляю, Костя, – пробормотал Гош в легком обалдении. – Наш Сан Сеич – полный и безоговорочный шизопараноик!

* * *

Разбудил его Белый.

– Живой? – спросил он неприветливо.

– З-замерз, – коротко ответил Гош.

– На кухне чайник еще не остыл. Прими стакан водки и запей горячим чаем. Пожуй чего-нибудь и приляг до обеда. А то простудишься еще среди лета, возись потом с тобой.

– Угу, – согласился Гош, ничего не понимая.

– Цыган здесь остается, он за всем присмотрит. Если понадобишься на замену, разбудит.

– То есть? – спросил Гош, с трудом вставая на ноги. Под утро внезапно упала температура, и его здорово приморозило. Двигался он сейчас плохо, а соображал еще хуже.

– Может, придется тебя оставить на хозяйстве. Тупые Сан Сеича забрали.

– Ого! – пробормотал Гош. – Начинается…

– Вот именно, – кивнул Белый, нехорошо глянул на него исподлобья и ушел.

Гош, зябко обхватив себя за плечи и отчаянно стуча зубами, выбрался на кухню. Там Цыган мыл посуду.

– Живой? – спросил он так же, как минуту назад Белый, только с более дружелюбной интонацией. – Завтрак на столе.

– Я себе налью? – спросил Гош, открывая шкафчик. – Для сугреву.

– Десять баксов, – выдал Цыган свою любимую присказку. И как-то странно помотал головой, скорее даже покачал ею из стороны в сторону.

Гош сделал выдох, крепко сжал в руке стакан и опрокинул водку в себя. Крякнул, уселся за стол, налил чаю и начал его прихлебывать, чувствуя, как по всему телу расплывается тепло. За прошедший с момента пробуждения кошмарный год он употребил великое множество самых разных горячительных напитков, но только этот оказался горячительным в буквальном смысле.

Неожиданно он вспомнил, как его выгнали из Тулы, и неприязненно скривился. От делегации недоумков тогда разило так, что впору было закусывать. Гош выпивал от тоски и страха. «Тупые» пили для веселья. Поэтому Гош принимал стакан-другой на ночь, чтобы лучше спалось, и принципиально не опохмелялся. «Тупые», напротив, откупоривали пузыри на рассвете и продолжали квасить дотемна. Эта дурная привычка здорово сбивала им прицел и мешала рулить. И она же, на взгляд Гоша, уничтожала все шансы на то, что бедняги когда-нибудь по-настоящему «проснутся».

– Когда Сан Сеича забрали? – спросил он.

– Утром. Человек двадцать приехало. Боятся нас, уроды…

– Вряд ли. Им просто делать нечего.

– Нет, – отрезал Цыган. И кивнул.

– Ты увидел что-то особенное?

– Да. – Цыган мотнул головой. Гош внутренне пожал плечами и решил пока на эти странности не обращать внимания.

– Они все были трезвые и очень настороженные, – объяснил Цыган.

Сегодня у него заметнее обычного прорезался акцент. Русские слова звенели и играли, потому что мягкие звуки Цыган проговаривал совсем мягко, а жесткие – чересчур жестко.

– Знаешь, они казались не злыми, как это обычно у них, когда нас видят, а именно настороженными. Внимательными такими… Все озирались, будто ищут кого-то. Я еще подумал – не тебя ли. А потом сообразил: это они, гады, просто к обстановке привыкают. Мы их раньше не пускали сюда. А они же боятся всего нового, непривычного. В следующий раз явятся, озираться уже не будут. Сразу палить начнут.

– Сказали, зачем им Сан Сеич? – спросил Гош, накладывая себе в тарелку каши.

– А то! – Цыган опять изобразил головой загадочный утвердительный жест. – Его главный вызвал. Их главный. Зар-раза…

– Не нервничай, – посоветовал Гош. – Обойдется.

– Ох, не знаю. Белый говорит, если к завтрашнему утру Сан Сеич не вернется, пойдем город с землей ровнять.

Гош поморщился. Еще пару недель тому назад он сам бы первый вызвался на такое заманчивое предприятие. А вот теперь… Во-первых, он не был уверен, что карательная экспедиция что-то даст. Например, оживит Сан Сеича, буде «тупые» вздумают его расстрелять. Во-вторых, при мысли о стрельбе по живым людям, пусть и «тупым», он больше не чувствовал энтузиазма. А ощущал скорее беспокойство. Вспомнилось, что пуля – дура. И что нормальный человек не развязывает войны, а устраивает переговоры.

И что разговор с позиции силы – прерогатива тупых. Не теперешних, у которых имелся довольно четкий диагноз, а вообще – тупых. А за спинами этих тупых, которые бегают, размахивая оружием, прячутся расчетливые сволочи и подталкивают их на убийство. И таким образом вместе гробят нормальных людей.

Цыган поставил сушиться последнюю тарелку, закрыл кран, вытер руки передником, уселся напротив, вытащил сигареты, закурил и как-то очень внимательно заглянул Гошу в глаза. Видно было, что он взвинчен до предела, но пока сдерживается.

– Начинаю верить в судьбу, – объявил он сквозь клубы дыма. – И в то, что история повторяется.

– Какая история? – невнятно поинтересовался Гош, жуя. Ему вдруг захотелось выпить еще.

– История, которую ты принес с собой. История Регуляторов и Линкольнской фермерской войны.

– Давай по стакану? – предложил Гош.

– Мне не стоит. А ты пей, не стесняйся. Условно-досрочно освобожденный… Что это значит?

– Вот это и значит. Кто сказал меня выпустить? Сан Сеич?

– Нет. Он если и хотел, то не успел. Белый сам распорядился. Мы как раз собирались с ним поговорить… Только не думай, что он это от большой любви. Он просто считает, что сейчас каждый человек на счету. А уж ты-то с твоим опытом…

– Каким еще опытом? – удивился Гош, доставая из шкафчика бутылку.

– Боевым, – веско сказал Цыган. Услышав это, Гош передернулся всем телом.

– Знобит? – спросил Цыган участливо. – Ты поешь и сразу ложись. Может, еще и аспиринчику? Точно. А то вдруг заболеешь.

– Посмотрим, – сказал Гош, опрокинул второй стакан и, отдуваясь, снова принялся за кашу.

– Ты прости нас, Гошка! – выпалил Цыган.

– Да ладно… – промямлил Гош, краснея.

– Мы ж не ведали, что творили. Костя все рассказал. Знаешь, у меня будто глаза открылись…

– Я мог и ошибиться.

– Если бы! Гош, а ты, случаем, не психолог был, а?

– Кто его знает. Такое впечатление, что я всем понемногу был. Это хуже всего. Если б хоть что-то выпирало, превалировало… А так – всего по чуть-чуть и ничего конкретно. Обо всем на свете хоть самую малость, но знаю. Но именно самую малость.

– М-да… И все-таки – прости.

– Да простил уже, простил. Забудем?

– Забудем. – Цыган удовлетворенно кивнул. На этот раз именно кивнул. – А еще я бы очень хотел забыть твои рассказы про Регуляторов штата Нью-Мехико. Никак из головы не идет. Уж больно похоже.

– Не особенно. Линкольнская фермерская война началась из-за разногласий между ирландцами и англичанами, – возразил Гош. – Ирландцы контролировали рынок сельхозпродуктов в штате, а англичанин Танстелл не хотел продавать им свою землю. Вот и весь конфликт, из которого выросли Регуляторы и банда Кида.

– Регуляторы уже есть. Это мы. И если сегодня не вернется наш Танстелл, завтра мы превратимся в банду.

– Тьфу! – Гош даже отвернулся, так ему выкладки Цыгана не понравились. Тем более, что правда из них просто сквозила. – Чтоб ему провалиться, этому здешнему фермеру, романтику Дикого Запада! Начитались детских книжек, возомнили о себе, тут и я появился, идиот, со своими байками… Из банды Кида не выжил никто. Заруби это себе на носу. И с нами то же будет, если мы попремся впятером наводить справедливость в целом районе. Все, хватит.

Цыган засопел. Он был не согласен.

– Даже если мы каким-то чудом и справимся с тупыми, – решил добить его Гош, – мы все равно уже будем не те, что сейчас. Мы действительно превратимся в банду. Нам это надо?

– Если тупые убьют Сан Сеича, лично мне будет все равно, – парировал Цыган. – Он вернул мне интерес к жизни. Дал надежду. И я за него…

– Подумай лучше о другом, – посоветовал Гош. – Подумай о том, кто у тупых главный. Откуда он взялся. Что он за человек, как он умудрился поставить их под ружье. Так околдовать, что они на ранчо явились трезвыми. Когда ты в последний раз видел тупого, который твердо стоял на ногах?

– Вообще не видел.

– Вот то-то, – Гош встал из-за стола, подошел к мойке, открыл воду и принялся скоблить тарелку. – В нашу жизнь вошел совершенно новый фактор. И если мы завтра с утра кинемся отбивать бренные останки Сан Сеича, не разобравшись, что к чему, это будет глупо. Надо сначала… – тут он вдруг осекся.

– Чего? – спросил Цыган.

– Того, – вздохнул Гош. – Никуда не годятся мои выкладки. И твои рассуждения об истории тоже. Если тупые убьют Сан Сеича, то сразу же отправятся мочить нас. Сто тридцать лет назад в Нью-Мехико Танстелл набрал Регуляторов, чтобы они его защищали. А сегодня в России усталый пожилой мужик каждый божий день спасал от смерти нас с тобой, здоровых молодых вооруженных балбесов. Все правильно, коллега. Выхода нет. Времени у нас не будет разбираться, что к чему и кто такой этот тульский главный.

– Вот именно, – кивнул Цыган.

– Либо мы с утра пойдем на войну, либо она сама явится сюда, – пробормотал Гош. – Опять ничего от нас не зависит. Сначала какие-то гады отняли воспоминания. Потом бросили на растерзание тупым. А теперь последнюю надежду отбирают. Знаешь, все это до такой степени несправедливо, что я думаю…

– Что? – подтолкнул его Цыган.

– Я думаю, что Сан Сеич все-таки сегодня вернется, – заключил Гош. – Иначе будет явный перебор.

– Иди спать, – мягко сказал Цыган. – Аспирин в аптечке.

– Сейчас. Оружие только проверю…

– Не надо. Большой еще ночью все твое почистил и смазал. А я вещи собрал. Рюкзак у тебя под кроватью. Не уверен только, стоит ли его сейчас распаковывать.

Гош поджал губы, не зная, что сказать. Были ли у него такие верные друзья в прошлой жизни, он не помнил.

Даже не хотел помнить.

* * *

И снова его разбудил Белый. Опять без церемоний. Он грубо тряхнул замотанного в теплое одеяло Гоша за плечо и, едва тот раскрыл глаза, уронил ему на живот четыре с половиной килограмма железа.

– Знакомо? – спросил он.

– В теории, – сонно пробормотал Гош, выкарабкиваясь из-под снайперской винтовки Драгунова.

– Плохо. До кромки леса триста метров. Из автомата ты оттуда всех переколотишь, и тупых, и умных.

– Ну давай я на чердаке засяду. А что случилось-то?

– Большой от дороги радировал, что везут Сан Сеича. Но больно уж шикарный эскорт. Шесть джипов и БТР.

– Ерунда, – усмехнулся Гош, отбрасывая одеяло и натягивая сапоги. – Маневр устрашения, и не более того.

– Откуда знаешь? Они ж тупые.

– Тоже верно. Тем более, лучше мне идти на чердак. А бронебойного у нас не завалялось ничего?

– У Большого есть «РПГ». Он сейчас угол срежет, обгонит тупых, я его на чердак и поставлю. А ты все-таки иди в лес. Вдруг они устроят обыск, или еще чего. Не хочу из-за тебя лишних неприятностей. Давай, поторапливайся.

– Бинокль одолжи, – попросил Гош, стараясь не смотреть Белому в глаза.

– Возьми у меня в машине. И через пять минут чтоб был в лесу. Если начнется заварушка, думай, куда стрелять. А лучше всего – долби по бэтээру. Пусть у них там внутри уши завянут. Тупые легко ударяются в панику, может, и побегут.

Гош тоскливо зевнул и пошел умываться.

Цыган стоял посреди двора с мобильной рацией в одной руке и автоматом в другой.

– Вот удивительно, – сообщил он. – Если что, опять ты окажешься целый и невредимый. Везунчик ты, Гошка.

– Я хотел бы остаться, – с нажимом сказал Гош. – Сами гоните. Хотя могли бы вместе со мной уйти в лес. На фига вам эту делегацию встречать? Привезут они Сан Сеича, выпустят, покрутятся вокруг фермы, ну, пальнут разок-другой для внушительности…

– Ты не понимаешь. Мы должны быть здесь. Это наше место, и мы сюда чужих не пускаем. Все.

– А утром пустили…

– Мы были против. Но так решил Сан Сеич.

– Христос недоделанный… – Гош сплюнул под ноги. – Помяни мое слово, Цыган, еще два-три подобных выкрутаса, и старик от нервного перенапряжения окончательно сойдет с ума. Он взвалил на себя жуткую ответственность, а вы совершенно не хотите ему помогать.

– Дуй отсюда, пока цел, – посоветовал Цыган.

– Уже дую. Как вы намерены встать?

– Большой на чердаке дома, Костя на чердаке амбара. Мы с Белым прямо здесь, во дворе. Открыто.

– Костя, что, стадо бросил?

– Ну. Сейчас прискачет. А ты куда?

– На кромку леса. Видишь холмик с березами?

Цыган посмотрел в указанном направлении, затем перевел на Гоша полный сомнения взгляд.

– Ты, конечно, из «калашникова» стреляешь обалденно, – сказал он. – Но все-таки… Постарайся не влепить мне пулю в зад.

– Я не успею, дружище. Сначала ты схлопочешь от тупых пулю в лоб. А потом я буду соображать, имеет мне смысл вообще жать на спуск или лучше уж сразу огородами уходить к Котовскому.

– Это кто еще? – спросил Цыган подозрительно.

– Потом расскажу, – пообещал Гош. – Ну, пока.

– Я буду жалеть, что не узнал тебя лучше, – хмуро сообщил Цыган и отвернулся.

– В могиле? – ехидно спросил Гош.

– Когда ты из леса не вернешься, – отрезал Цыган.

Вдалеке раздался дробный цокот копыт. И почти сразу же его перекрыл рев мотора. Это с двух сторон к ферме приближались Костя и Большой.

Гош в очередной раз сплюнул, решил не говорить Цыгану на прощание гадостей и, прижимая локтем автомат, побежал в сторону леса.

* * *

Это оказалось действительно похоже на вестерн. Двое посреди двора, в расслабленных позах, небрежно держащие оружие стволами вниз. И на них накатывается, вся в клубах пыли, банда. Первый наезд «тумстоунских ковбоев» на заговоренного от пуль шерифа Эрпа. Прилипший к биноклю Гош даже не гадал, какое сейчас у Белого выражение лица. И со спины было видно, что лидер объездчиков здесь хозяин и не потерпит на вверенной ему территории всякий сброд. Если не принимать во внимание, что Белый даже имени собственного не помнит, а «тупые» вообще не личности, то картинка могла показаться вполне правдоподобной.

«Но это всего лишь игра, – напомнил себе Гош. – Да, опасная, но игра. Обе стороны толком не понимают, из-за чего у них разногласия. Смутная неприязнь, расплывчатые требования. Если б всерьез нашла коса на камень, давно бы уж тупые нас поубивали. Или мы их? А так все грозятся оружием, и все стреляют поверх голов. Один я нашелся урод, одержимый жаждой крови… Б-р-р… Откуда она? Кем я был так обижен в прошлой жизни? Хотя в меня-то тупые стреляли на полном серьезе. Так я ведь сам их довел, по большому счету».

Гош насупился, раздосадованный на не вовремя проснувшуюся совесть. Отложил бинокль и взял на мушку стремительно приближающуюся тучу пыли, из которой высовывался тупой нос облепленного автоматчиками БТРа. Привычно нащупал пальцем спуск. Почувствовал, что успокоился и готов вести огонь. И в следующий же миг чуть от изумления не выстрелил. Широко открыл рот, оторвался от прицела и ошарашенно уставился на творящееся впереди. Там вестерн превратился в комедию.

Бронемашина, на всех парах влетев во двор фермы, резко дала по тормозам и встала как вкопанная. Нагло рассевшийся перед башней в обнимку с пулеметным стволом «тупой» не удержался и кубарем полетел Белому под ноги. Тот инстинктивно попятился. Шедший в опасной близости за БТРом «Ниссан» впаялся ему в зад с таким грохотом, что даже Гош расслышал. Еще через секунду двор окончательно заволокло пылищей, и вдруг откуда-то слева из нее выскочила громадная «Тойота» с надетым на «кенгурятник» солидным куском забора. Отчаянно вытормаживаясь, машина остановилась в метре перед обалдевшим Цыганом, который даже автомат не поднял. Две мощных перекладины и два обломанных столба по инерции сорвались с передка «Тойоты», опрокинули Цыгана навзничь и буквально вбили бедолагу в невысокий штакетник, ограждающий фасад дома.

Гош шумно выдохнул, помотал головой и взялся за бинокль. Как дальше реагировать, он попросту не знал. Из пыльной тучи доносилась многоголосая ругань, но даже сквозь нее слышны были частые и ритмичные удары железом по железу. Словно в продвинутой, но гордой традициями африканской стране лупили в тамтам – монтировкой по железной бочке.

На конюшне дико ржали перепуганные лошади.

Через минуту пыль немного рассеялась, и Гош выдохнул снова. На этот раз с облегчением. Поверженного Цыгана «тупые» в несколько рук вынимали из обломков забора. Белый стоял посреди двора и, судя по сотрясению плеч, яростно чихал. За кормой БТРа суетилась целая толпа, видимо, пытаясь вытащить пострадавших из разбитого «Ниссана». А на самом БТРе возвышался, широко расставив ноги, давешний сорвавшийся, и упоенно молотил прикладом автомата по крышке люка механика-водителя.

И что особенно Гоша порадовало, из «Тойоты» осторожно выбирался целый и невредимый Сан Сеич.

Бедлам продолжался где-то с минуту, а потом стих. Из-за БТРа появился «тупой» с разбитой в кровь мордой, и еще двое, щедро осыпанные белым. Гош догадался, что это тальк от сработавших подушек безопасности. Цыгана усадили на крыльцо, аккуратно положив рядом его оружие. Разъяренного парня сдернули с БТРа за ноги и принялись бить. Из люка высунулся обрадованный механик-водитель, его немедленно стащили вниз и тоже как следует отметелили. Из дома выскочил Большой с аптечкой в руках. Сан Сеич постоял немного, приходя в себя, а потом очнулся и начал руководить.

Для начала он что-то сказал Белому, и тот увел Цыгана в дом.

Потом Сан Сеич каким-то образом заставил «тупых» прекратить мордобой. Умыл раненого водой из принесенного Большим ведра и занялся его физиономией. Гош опустил бинокль и достал сигареты.

Добрых полчаса он наблюдал за тем, как «тупые» бесцельно слоняются по ферме, глупо озираясь и перебрасываясь короткими фразами. За это время между ними возникли еще две коротких ленивых драки. Наконец Сан Сеич закончил обрабатывать пострадавших. БТР, подав задом, вытолкал со двора раздолбанный «Ниссан». Гости с видимым трудом отодрали разбитый джип от своего броневика и спихнули металлолом с дороги, при этом поставив на крышу. Снова чуть не поцапались между собой, но все-таки расселись по оставшимся машинам и упылили в город.

Гош повалялся немного на мягкой траве под березами, а потом навьючил на себя рюкзак, повесил автомат на шею и неспешно двинулся к ферме. Домой. Обедать.

* * *

Белый, Цыган и Большой сидели за покосившимся столом в небольшом запущенном садике позади дома. Троица ела консервированные сосиски, по очереди выуживая их пальцами из узкой высокой банки, и запивала холодным молоком.

– Гошка! – обрадовался Большой. – Ты как?

– Ничего, спасибо. Думаю, лучше, чем некоторые.

– Ерунда, – буркнул Цыган с набитым ртом. – Пара синяков. Ваш Цыган – настоящий индеец.

– Я уж думал, тебе конец…

– Я тоже, – согласился Цыган, утвердительно мотая головой.

– Ты чего вернулся? – спросил Белый.

– Не понял? – удивился Гош, присаживаясь на край скамьи.

– Ну-ну… – пробормотал Белый неопределенно и потянулся за очередной сосиской.

– Я не хочу уходить, – сказал Гош мягко. – Я хотел бы остаться здесь. Мне, конечно, надо в Москву… Но это подождет. Думаю, я здесь нужнее. Извини уж меня за такую самонадеянность.

– Посмотрим, – обнадежил Белый.

– Я так и знал, что ты вернешься, – сообщил Цыган.

– Жуй, – сказал ему Белый. – Не тошнит?

– Да нет же! – рявкнул Цыган, усиленно кивая.

– Может, и не тошнит, – заметил Белый, – а симптомчики имеются. Опять у тебя началось…

– Чего?

– Ничего. Забыл? Месяц тебя переучивали…

– А-а… – Цыган заметно смутился. – Ты не знаешь, – объяснил он Гошу. – Это у меня странность какая-то. Была. Нужно сказать «да» – я, как дурак, головой мотаю. Нужно сказать «нет» – принимаюсь кивать. Ох, намучились со мной ребята…

– С чего ты взял, что ты цыган? – неожиданно спросил Гош.

Белый под столом крепко въехал ему башмаком в голень.

– В зеркало посмотрел, – ответил Цыган, настораживаясь. – А что?

– Да нет… Может, ты и на самом деле цыган. Одно другому не мешает. Хочешь быть цыганом – ради бога. – Гош схлопотал от Белого еще один пинок, на этот раз такой, что едва не взвыл от боли. – Счастливого пути, как говорится. На добър път!

Цыган вылупил глаза и резко выпрямился. Слова, произнесенные на странном языке, с неожиданным ударением и преувеличенно звучной артикуляцией, очень похожей на его собственную, ударили объездчика, будто током.

– Какво мислиш, българин-сънародник? – поинтересовался Гош вкрадчиво.

Цыгана форменным образом затрясло. Он весь сморщился и вдруг ответил Гошу длинной нечленораздельной фразой, выплюнутой в пулеметном темпе перекошенным ртом. И замолк, вращая глазами.

– Говори! – потребовал Гош, подаваясь вперед.

– Заткнись, сволочь! – прошипел ему на ухо Белый.

Цыган медленно поднимался из-за стола, бессмысленно глядя в пространство. Он произнес еще несколько слов, осекся и вдруг закрыл лицо руками. Его зашатало. Большой осторожно придержал Цыгана за штаны.

– Не понимаю, – через силу выдавил Цыган по-русски.

– Вспоминай со мной, – сказал Гош. – Ты это заучил еще в первом классе, а то и в детском саду. Такое не забывается. Ну-ка…

Аз съм българче. Обичам
Наште планини зелени.
Българин та се наричам.
Първа радост е за мене.
Аз съм българче…

Белый вдруг сорвался с места и убежал в дом.

– …B расна, – негромко подхватил за Гошем Цыган, не отрывая рук от лица. – В край великий. В славно време. Сън съм на земля прекрасна… – Из-под его пальцев градом покатились слезы. Он умолк и, двигаясь, как лунатик, выбрался из-за стола. Постоял мгновение и, спотыкаясь, бегом кинулся за угол.

– Сън съм на юнацко племя, – заключил Гош. – Вот и все.

– Ну, ты даешь… – выдохнул Большой.

– Это вы даете, – заявил Гош сварливо. – Точнее, ваш обожаемый Сан Сеич. Я говорю – может, Цыган и на самом деле цыган. Но тогда он болгарский цыган.

– Откуда ты узнал? – изумился Большой.

– Есть такая характерная национальная черта у болгар. Цыгану хотелось кивнуть, говоря «нет». Он сегодня с утра был очень задерган и забыл, что вы его переучили. А я случайно заметил. Хотя тоже был… задерган.

– Ты откуда болгарский знаешь?

– Без понятия. Да и не знаю я его. Так, десяток слов. Вот этот детский стишок, например. У меня в том же объеме английский, французский, итальянский… Даже испанский, кажется. А стихотворение, между прочим, очень хорошее. Очень патетическое и в то же время какое-то интимное. У нас таких нет.

– Ты молодец, – сказал Большой твердо.

– Не уверен, – вздохнул Гош. – Видишь, как я его… Эх, братишка, налей-ка ты мне, что ли, молочка. Напоследок.

– Почему? – удивился Большой, доставая из-под стола бидон.

– Сейчас мне Сан Сеич устроит головомойку, – объяснил Гош. – За черствость и волюнтаризм, несовместимые с профессиональной этикой.

– Он спит. Устал.

– Ничего, Белый разбудит, – пообещал Гош, принимая наполненный до краев стакан. – Вот они мне на пару…

– А я им обоим морду набью!!! – рявкнул Большой.

От неожиданности Гош крепко зажмурился.

* * *

Драки не получилось. Белый вернулся в сад один и скорее расстроенный, чем злой. Уселся рядом с опасливо напрягшимся Гошем, отхлебнул молока и произнес, ни к кому специально не обращаясь:

– Ускакал.

– Значит, вернется, – довольно ухмыльнулся Большой. – Проветрится и вернется. Захотел бы насовсем уехать – взял бы машину. А как там Сан Сеич?

– Отдыхает. Не стал я его будить. Постоял рядом… И не стал.

– Это правильно, – согласился Большой.

– Гош, – сказал Белый, глядя под стол. – Тебе автомобиль нужен. Хочешь «Паджеро» короткий? Пробег семьдесят пять тысяч.

– Твой, что ли?

– Угу.

– А ты?

– Я себе еще достану.

– Нет, так не годится… – протянул Гош, догадываясь, к чему Белый клонит.

– Ну, давай тогда по окрестностям прошвырнемся, найдем тебе что-нибудь. Тебя же лошадь не устроит, верно?

– Конечно, нет. Даже если вы меня и научите… Куда я ее дену зимой? В гараж поставлю на консервацию? Слив предварительно воду…

– Ерунда, – отмахнулся Белый. – До зимы вас с ней обоих двадцать раз застрелят. Просто конный ты проживешь немного дольше, чем с мотором, вот и вся разница.

– Честный ты мужик, Белый, – невесело усмехнулся Гош.

– Какой есть. Ну, берешь машину?

Гош с сопением потер рукой глаза. Они у него вдруг заболели. Точнее, заломило переносицу – это с ним бывало иногда от нервной перегрузки. Очень уж непростыми вышли последние сутки.

Белый ждал ответа. Большой задумчиво барабанил пальцами по краю стола. Он явно хотел вмешаться, но не знал как.

Гош отнял руку от глаз, вытащил из-за пазухи «ТТ» и хлопнул его на стол.

– И ты свой достань, – предложил он Белому. – А потом отвалим в уголок, и ты мне там все объяснишь.

Белый хмыкнул и расправил плечи. Мгновение подумал, достал свой «макаров», подбросил на ладони и небрежно уронил рядом с «ТТ».

– Запросто. Пошли, – сказал он, выходя из-за стола. – Давно я этого ждал. Ох, давно!

– Если с беседы вернется только один, я ему сделаю больно! – пообещал Большой, грозно набычившись.

– Какой ты сегодня разговорчивый! – заметил Белый. – У этого… научился?

Вместо ответа великан треснул кулаком по столу так, что кружки опрокинулись, а пистолеты высоко подпрыгнули. Встал и не оглядываясь ушел за дом.

– Ну? – спросил Белый. Сейчас их с Гошем разделял стол, на котором лежало оружие. Как на смертельной, без компромиссов, дуэли. Кто первый схватит и нажмет. Дуло «макарова» смотрело Гошу в живот, а рукоятка была всего в нескольких сантиметрах от нервно шевелящихся пальцев лидера объездчиков. «ТТ» валялся далеко и неудобно. Машинально Гош подумал, что в случае чего нужно падать на стол и выламывать руку Белого, которая уже схватит пистолет. В уме он отрепетировал свой бросок и понял, что вряд ли успеет.

– Проснись, – сказал Белый. – Ты же сам это придумал. Что, страшно?

Гош медленно поднял руку и почесал в затылке. Так же медленно достал из кармана сигареты и закурил. Белый пожирал его жадным взглядом. «Кажется, я слегка переборщил, – с тоской подумал Гош. – Эх, мне бы какую-нибудь дамскую пукалку в карман… Не для Белого, конечно, а так, вообще, на всякий случай. Останусь цел – добуду. Проклятье, даже не подозревал, что Белый меня ненавидит до такой степени! И как теперь выкручиваться? Загипнотизировать его я не смогу. Просто одурачить? С Белым это будет словно по лезвию бритвы. Тяни паузу, Гош! Конечно, его желание убийства прямо так не перегорит, но пусть хотя бы начнет тлеть».

– Страшно, – кивнул Белый. – Это ты правильно делаешь, что боишься.

– Сколько знаю себя, меня все хотят убить, – пожаловался Гош. – Тут поневоле научишься бояться. Ты будто не боялся никогда?

– Помнишь, что я сказал тебе на днях? Ты не веришь, что вокруг реальный мир. Ты играешь. Ты вообще по жизни игрок, как я посмотрю. Игрок людскими судьбами, людскими чувствами… Конечно, ты боишься. Тебе страшно, что однажды ты доиграешься. А мне бояться нечего. Я эту жизнь принял. Я ею живу, понимаешь?

– Ты не только честный, – сказал Гош вкрадчиво, давая понять интонацией, что произносит оскорбление. Белый в ответ послушно напрягся. – Ты еще и умный. Раз ты такой умный, такой глубокий, так хорошо разбираешься в людях… Тогда объясни – что мне делать?

– Исчезни, – коротко посоветовал Белый.

– Но почему? За что?

– Я повторял сто раз. Ты, конечно, не понял. Куда тебе… Игроку. За тобой ходит беда. Ты появляешься и начинаешь играть людьми. А людям от этого плохо. Что ты сказал Косте? Что ты ему наплел, от чего он теперь сам не свой?!

Гош очень натурально виновато потупился.

– Посмотри, что ты сделал с Цыганом, – продолжал ровным голосом обвинять Белый. – Посмотри, как ты Сан Сеича разбередил. Он раньше не был такой несчастный. Кто у тебя на очереди, Гош? Я так понимаю, теперь ты взялся за Большого. Честное слово, лучше бы ты у меня на глазах пионерку изнасиловал. Знаешь, что я с тобой за Большого сделаю? Гош, очнись! Я же тебя убью.

Гош на секунду задержался с ответом и вдруг понял, что ему надоело. Расшатать самоуверенность Белого было бы сейчас не так уж и трудно. Но… В который раз за последние дни Гош почувствовал, как ему противно играть. Одно Белый угадал – Гош мог играть людьми. Умел в прошлой жизни и что-то от своего искусства сохранил. Но вот этот Гош, нынешний, обработанный Сан Сеичем и обласканный добрыми людьми, оказался чересчур совестливым парнем, чтобы продолжать игры.

– Вы долго и с любовью обустраивали свой мир, а потом явился Гош и все испортил… – пробормотал обвиняемый. – Один-единственный человек, такой же несчастный умственный кастрат, как и вы. Гораздо более несчастный, потому что помнит все, кроме того, что ему позарез нужно. Знаешь, Белый… Конечно, я верю, что, если подступлюсь к Большому, ты меня шлепнешь. Верю в твою решимость защитить его. Но веришь ли ты себе? Разве ты не хочешь, чтобы этот ужас кончился?

– Он кончится, если ты уйдешь, – отрезал Белый. – Мы делали все ровно и аккуратно. Потихоньку вспоминали. Без ломки, без дешевых эффектов, которые так любишь ты. И Сан Сеич – наша единственная надежда. А ты его чуть было с ума не свел. И я говорю – хватит! Я хочу, чтобы, когда Сан Сеич проснется, тебя здесь не было. Вряд ли он обрадуется, что ты на свободе, но мне все равно. Ты понимаешь, я тебя выпустил, чтобы иметь лишний ствол. А теперь… Я даже под замок тебя сажать не согласен. Просто убирайся, и все.

– Значит, ты не веришь в то, что Сан Сеич рассказал обо мне? – осторожно спросил Гош.

– Он просто устал. И даже если предположить на минуточку, что ты действительно офицер КГБ… Мне плевать. Я просто хочу, чтобы тебя здесь не было. Все, я так решил. Час на сборы. Забирай мой джип и проваливай. – Белый демонстративно взял со стола пистолет и отправил его за пазуху. – Ключи в замке, бак полный. Двигай хоть в Тулу, хоть в Москву, хоть в графство Линкольн, штат Нью-Мехико. Только не возвращайся. Буду стрелять.

Гош понял: это конец разговора. И почувствовал даже какое-то облегчение. Конечно, очень хотелось остаться, но Гоша до предела раздражал Белый с его диким страхом потерять лидерство. А еще сильнее Белый опасался того, что следующим номером Гош «примется» за его собственное прошлое. «Зря струсил, – подумал Гош не без тайного злорадства. – У тебя прошлого, считай, вообще нет. Одни сплошные глумления и издевательства. Очень надо мне копаться в такой помойке. Да ее вытащи на свет божий – ты же, мужик, просто застрелишься».

– Боюсь, ты напрасно поставил на Сан Сеича, – вздохнул он. – Ему не нужно восстанавливать твою память. Ты ему удобен такой, какой есть. А главное – ты себя нынешнего просто обожаешь… Зачем тебе что-то вспоминать?

Белый даже не выругался. Он в ответ зарычал. Гош сгреб оружие со стола, повернулся к Белому спиной и побрел к дому.

Вдалеке послышалась кавалерийская рысь.

– Вот и Цыган, – бросил через плечо Гош. – Уже не цыган-одиночка, а гордый сын болгарского народа. Хочешь – удостоверься.

– Час времени! – напомнил Белый, стремительно обгоняя Гоша и скрываясь за углом. Гош немедленно повернул обратно. Уселся за стол, уронил на него руки, положил сверху голову и принялся думать, как дальше жить и можно ли вообще это светопреставление называть жизнью.

Дробный цокот копыт приблизился вплотную.

– Э! – заорал кому-то Белый. – А ну, стой! Тпру, зараза!

Гош лениво навострил ухо. Проблемы Белого его вроде бы не касались больше, но на ранчо опять вломился чужак. И не исключено, что жадный до приключений.

Копыта сбились на шаг, потом остановились.

– Спокойно! – крикнул Белый. – Только спокойно!

– Руки за голову! – отчетливо произнес незнакомый голос. – И ты, здоровый, тоже!

– Ёпэрэсэтэ… – пробормотал Гош, доставая пистолет. – А вот и искомая пионерка.

Голос у новоприбывшего был хриплый, но явно женский.

* * *

– Ну-ка ты, белобрысый, – распорядился женской голос. – Кидай сюда пушку. Молодец. Теперь здоровый. Так. Умница. Кто еще в доме?

– Никого, – соврал Белый. – Дура рыжая.

Рыжая дура, видимо, на миг задумалась. Или ловчее прицелилась. Гош, который осторожно подбирался к дальнему углу дома, пока что ее не видел.

– Есть. И пить. Быстро, – потребовал женский голос. – Мне. И коню. Знаешь, чем лошадей кормят, ты, ур-р-род тупой? Давай, шевели задницей. А дружка твоего мордастого я пока тут покараулю. И не вздумай шутить. Продырявлю обоих. Его первого.

Хлопнула дверь. «Сейчас кого-то пристрелят, – подумал Гош, останавливаясь на краю мертвой зоны и переводя дух. – Голову даю на отсечение, Белый схватит автомат. И шарахнет из окна. А то и через дверь, не глядя».

Лошадь на дворе переступила с ноги на ногу. И совсем рядом с Гошем, прямо за углом, послышались едва различимые осторожные человеческие шаги.

– Тихо! – прошептал женский голос. – Малыш, на месте! А ты, здоровый, даже и не думай…

Гош опустил пистолет на уровень живота. Незнакомка была от него буквально в метре. И тактика ее шла вразрез со всем, что Гош успел к сегодняшнему дню узнать о поведении «тупых».

«Господи, ну что за день такой несчастный! – возмутился Гош про себя. – Почему ей попалась именно эта парочка? Разъяренный атаман Белый и не в меру стеснительный Большой? Цыган бы давно уже ляпнул: «Виски с водой мне и моей лошади!» Ну же, Большой, переломи себя, постарайся, сделай что-нибудь нестандартное! Или она «тупая» все-таки? Проклятье, как бы мне ее разглядеть…»

– И как вы тут живете… – шепотом задумалась вслух незнакомка. – Тут же работать надо… Или у вас банда? По окрестностям шарите, уроды, честных людей достаете?

Со всей возможной прытью Гош кинулся вдоль стены дома назад. Заметил через окно Белого, крадущегося по гостиной с автоматом наперевес. Можно было, конечно, царапнуть по оконной раме, но в ответ – Гош не сомневался – прилетела бы пуля. Слишком уж Белый погано выглядел. Гош поспешно нырнул за следующий угол. Вжался в стену и негромко, но отчетливо произнес самое первое, что пришло на ум.

– О, сколько нам открытий чудных, – продекламировал он, – готовит просвещенья дух! И опыт, сын ошибок трудных! И гений, парадоксов друг!

Вдоль стены, по его следам, зашуршали быстрые шаги. И тут же из гостиной шарахнула длинная очередь со всеми положенными спецэффектами – грохотом и дребезгом разлетающегося в клочья окна, звоном гильз и воинственным ревом хищника. Гош бросил оружие и приготовился хватать.

Так и вышло. Ударом предплечья Гош отбил в сторону тяжелый ствол и крепко, но не слишком жестко сжал в объятиях нечто мелкое и трепыхающееся.

– Здравствуйте, девушка! – провозгласил он радостно. – Ох…

Это девушка от всего сердца врезала ему коленом.

– …И случай, Бог изобретатель… – выпуская добычу и хватаясь за ушибленное место, закончил Гош декламацию незнакомой строфой, выскочившей из глубин подсознания. – У-у… А если бы попала?!

– Уйми своих уродов!!! – проорала девушка, упирая Гошу в бок странного вида ружье с очень толстым стволом.

– Да не уроды они! Что, слепая?! Ой, мама, лучше бы ты на самом деле попала… Это же мениск!

– Вылечу, – пообещала девушка. – Я ветеринар.

И тут Гош засмеялся. Так, что даже колено прошло.

– Бе… лый! – с трудом выдавил он. – Отставить! Наши пришли! Мужики! Все сюда-а!!!

– Это не наши, – хмуро сообщил Белый, высовываясь из-за угла и на всякий случай прицеливаясь в непрошеную гостью. – Это прямо беда какая-то. Точно. Джейн-Беда, кошмар индейца.

– А ты не коси под урода! – посоветовала девушка. – А то вот сейчас выпущу кишки этому красавцу, будешь знать!

– Да я этого красавца сам прикончу! – очень правдоподобно обрадовался Белый. – Только скажи! – и перевел автомат на Гоша.

Девушка сначала вытаращила глаза, а потом вдруг ухмыльнулась и повесила оружие на плечо.

– Убить меня хотел, а, блондинчик? – спросила она, прищуриваясь на Белого и короткими шажками приближаясь к нему. – Стрелял на поражение, гад такой!

– Рыжая дура, – сообщил Белый, довольно ухмыляясь в ответ и тоже забрасывая автомат за спину.

– Чуть не попал, а? Чуть-чуть. – Девица подошла к Белому вплотную, разглядывая его снизу вверх. Она действительно была медно-рыжая, с очень белой кожей и массой веснушек.

– Чуть-чуть не считается, – снова ухмыльнулся Белый. В глазах его появился странный блеск. Огонек неприкрытого желания и превосходства. Гош, вовсю растиравший колено, почуял неладное и заковылял девице вслед, туда, где в траве валялся «ТТ».

Сзади к Белому, стараясь за ним спрятаться, осторожно подходил Большой. Выглядело это очень комично, но Гошу стало не до смеха. Он словно бы увидел, что будет дальше.

– Эй, ты, здоровый! – сказала девица, глядя Белому через плечо. Тот машинально обернулся на Большого. В тот же момент девица звезданула ему коленом в пах, на этот раз точнее некуда. И одновременно стремительным движением сорвала у бедняги с плеча автомат.

Белый, не издав ни звука, схватил обеими руками себя между ног и упал на колени. Девушка сделала шаг назад, отбросила в сторону автомат и врезала Белому еще раз – пыльным сапогом по скуле. Гош подумал, что только в кино после такого удара вскакивают и дают сдачи. В реальной жизни, как он и ожидал, Белый треснулся головой о стену дома и сдулся, будто простреленная шина.

– Большой, тащи аптечку! – скомандовал Гош. – И Сан Сеичу объясни, что все в порядке!

Окончательно потерявший самообладание Большой, у которого разве что слезы на глазах не выступили, с потерянным видом потопал обратно. Гош поднял с земли свой пистолет и, от греха подальше, автомат Белого.

– Пошли, молока налью с дороги, – предложил он. – Холодного.

– Давай, – согласилась девица, разглядывая поверженного Белого. – Надо же, всего лишь обморок. Ты уж извини. Так бы я ему простила, а вот…

– Я знаю, – сказал Гош. – Не стоило ему на тебя смотреть такими глазами.

– Это какими же? – поинтересовалась девица, осторожно пихая Белого ногой в бок. Сапоги у нее были не «казаки», как у объездчиков, а хромовые, с высоким голенищем, плотно охватывающим ногу почти до колена.

– Он посмотрел на тебя, как мачо, – объяснил Гош. – Знаешь, кто такой?

– Мужской шовинист, – кивнула девушка и бросила на Гоша оценивающий взгляд. Глаза у нее были зеленые-презеленые. Хрупкая на вид точеная фигурка, росту едва-едва сто шестьдесят пять, джинсы, потертая кожанка поверх грязноватой и насквозь потной белой майки. По-ковбойски повязанная косынка на шее. Девчонка как девчонка. Чуть старше двадцати. И по уши в пылище.

– Меня зовут Гош.

– Я знаю, – кивнула девушка. – Георгий. Вот уж кого не ожидала здесь встретить…

Внутри у Гоша все похолодело. Он вдруг отчетливо понял, какой ужас пережил сегодня Цыган. Гошу не было так страшно, когда его назвал по имени Сан Сеич. Во-первых, тогда он не верил, что это его имя. Во-вторых, он состоял в те дни наполовину из обиды на весь мир, а на другую половину – из агрессии. Кроме того, Сан Сеич отказывался рассказать ему все. А эта девчонка, Гош сразу поверил, зажимать информацию не станет. И если знает хоть что-то…

– Стоп! – приказал Гош, выставляя перед собой ладонь. – Пока хватит. У нас и без того день был совершенно безумный.

– Я поняла, – кивнула девчонка. – «Патруль» в канаве свеженький валяется, только-только расколотили. И здесь с уродами война?

– Мы их называем тупыми. Так как насчет молочка? Вон, на столе.

– Мне нужно сначала Малыша пристроить. Колодец где?

– Попроси Большого, он тебе все покажет.

– Неужели и этот здоровый не урод? – пробормотала девчонка себе под нос.

– Даже этот полутруп, и тот не урод. Просто несчастный человек.

– Ладно. – Девчонка ухватила себя двумя пальцами за нос и покрутила его из стороны в сторону. – Сейчас подойду.

Гош без тени сожаления посмотрел на Белого, все еще пребывающего в обмороке, и ухромал в сад. Колено болело. Но в момент удара больше закрыться было нечем.

– Здравствуйте, девушка! – проблеял за домом Сан Сеич.

– Здорово, старый хрен! – ответили ему. – Ты, что ли, тут главный? Ну и команду ты себе набрал…

Гош уселся за стол, разлил остатки молока по стаканам и пригорюнился. Он все думал, что за новости впереди, и с каждой минутой ему становилось больнее. «Увижу Цыгана – извинюсь, – подумал он. – Обязательно. И перед Костей тоже. Белый, конечно, психопат и дурак, но кое в чем он прав. Нехорошо людей вот так – утюгом по голове. Хотя… Сан Сеич даже если и докопается до правды, все равно сто лет будет решать, сказать или не сказать. Чересчур осторожен. А пока он медлит, всякое случиться может. Что же, так и помирать Иванами, не помнящими родства? Нет, лучше уж по-плохому, в лоб».

Он закурил и принялся ждать.

* * *

– Хорошо живете, – сказала девчонка, усаживаясь напротив и кладя поперек стола ружье. – Богато живете.

– Ты же сама говорила – здесь работать надо. Вот, работаем.

– Неужели и ты?..

– И я… – Гош судорожно втянул в себя воздух и подвинул гостье стакан.

– Меня Женя зовут, – объяснила девчонка в перерывах между глотками. – Уф-ф… Хорошо, – она сбросила кожанку и осталась в тонкой грязной белой майке, сквозь которую отчетливо проступали соски маленьких круглых грудей.

– Очень приятно. Сигарету?

– А у тебя что?

– «Лаки Страйк».

– Нет, спасибо. – Женя выудила из кармана пачку солдатского «Кэмела». Зажигалка у нее тоже оказалась под стать имиджу – «Зиппо».

– А ты, значит… – Она глубоко затянулась и посмотрела Гошу в глаза. С отчетливым состраданием.

– Ну, имя мне сообщили, – понял ее Гош. – Я даже к нему привык уже. А вот остальное… Видишь ли, у меня по нынешним временам колоссальный объем памяти. Но это как библиотека. Ничего личного. Даже не представляю, чем в прошлой жизни занимался. Всю зиму читал газеты за последнее десятилетие, надеялся, там что-то найдется такое, наводящее на след. В итоге окончательно запутался. Никак себя не могу применить к этой… Новой России.

– Странно, – пробормотала Женя. – А мама-папа? Дошкольный возраст?

– Обрыв где-то на уровне лет четырнадцати. А дальше – куча информации россыпью. Много бессистемных знаний, добытых уже взрослым. Сама посуди, зачем мальчишке поздний Гессе? Или, скажем, основы нейролингвистического программирования. О котором я в восьмидесятые годы в принципе ничего прочесть не мог. И это так, самые яркие примеры. Короче говоря, в башке у меня жуткий компот. И я им время от времени поливаю вот этих несчастных…

– У меня то же самое, – вздохнула Женя. – Один в один. Только я и на самом деле ветеринар. Даже если потом не стала, так долго готовилась. С раннего детства то кружок юных биологов зоопарка…

– КЮБЗ? – перебил Гош. – То-то я смотрю, у тебя произношение московское…

– Проклятье! – воскликнула Женя. – Слушай, ты память свою профессиональную немного попридержи, а? Это же просто обидно!

– Профессиональную? – осторожно переспросил Гош.

– Странно, что ты ничего про себя не нашел в газетах, – сказала Женя извиняющимся тоном. – Вполне могло быть. То есть я не видела, но почему нет?

– И?..

– А кто тебе сказал твое имя?

– Старый хрен.

– А-а… – Женя вдруг напряглась и привстала.

– Не обращай внимания. Это Костя стадо гонит, – объяснил Гош. – Коровки там, овечки. Доить умеешь?

– А то. Слушай, но если старый хрен знает твое имя, он мог бы…

– Он не захотел. Понимаешь, наш Сан Сеич в прошлой жизни был психиатром. И он уверяет, что я должен вспоминать сам. Кстати, очень полезный человек по нынешним временам – Сан Сеич. Когда я попал ему в руки… Впрочем, расспроси лучше ребят, не буду хвалиться. Здесь было то еще побоище.

– И что? – спросила Женя недоверчиво.

– Ты можешь представить, что на мне три десятка трупов?

– Запросто, – кивнула Женя. – Ты в зеркало посмотрись… Ален Делон. У тебя и прозвище было соответствующее. Никто по фамилии не звал.

Гош поджал губы, встал из-за стола и, почти не хромая, прошелся из стороны в сторону.

– Ален Делон не пьет одеколон, – пробормотал он себе под нос. – Вот чертовщина… Был же такой вестерн, в главных ролях Делон и Бронсон. Весьма придурковатый вестерн, там еще японец у них бегал, чуть ли не сам Тосиро Мифуне. И Делон играл бандита по имени Гош… Ну, дела!

– И что этот Сан Сеич с тобой сотворил? – поинтересовалась Женя, невоспитанно бросая окурок в стакан.

– Помог отождествить себя с именем. Снизил агрессию. Поднял критику. Захочешь – сама попробуешь. Мне понравилось.

– Не захочу, – отрезала Женя.

– Твой выбор. Прости, не хочу тебя обидеть, но будь ты чуточку поспокойнее, сегодняшний брифинг прошел бы в гораздо более непринужденной обстановке.

– И слова «брифинг» ты не мог нигде вычитать при большевиках, – заметила Женя. – А будь я чуток поспокойнее, я бы до вас не доехала. Меня бы в каждой подворотне насиловали и убивали. А так – цела и невинна… Хе-хе.

Гош покосился на Женю и нервно сморгнул. Может, она и не была ослепительно хороша собой, особенно в нынешней чрезмерно злобной ипостаси… Но почему-то Гошу очень не хотелось, чтобы ее насиловали. Она нуждалась в тепле, участии, ласке. А вовсе не в борьбе за жизнь и скачках с ружьем наперевес.

– А что за пушка у тебя? – спросил Гош, вспомнив про ружье.

– Это называется «Винторез». Бесшумная снайперка. Толковая вещь, только с патронами напряженно. Против уродов лучше не придумаешь. Я им просто не даю подойти близко.

– К нам они сегодня подошли на бронетранспортере.

– Так это к вам, у вас хозяйство. Ранчо.

– Угу. Ребята именно так эту ферму и называют. Помешаны на Диком Западе. Слышала, как тебя окрестили? Джейн-Беда. Прямо в десятку попадание.

– Ладно, – сказала Женя с легкой усмешкой. – Не уходите от темы, капитан Дымов.

– Всего лишь капитан? – ехидно спросил Костя, появляясь из-за угла. – А наглеет, как полковник. Здравствуйте, милая барышня. Позвольте уронить к вашим прелестным ножкам…

– Как это – капитан? – изумился Гош.

– Капитан Знатоков, – произнесла Женя. – Ну?

– О-па! – воскликнул Костя. – Елки-палки! Так я же… Гошка! Я же тебя по ящику видел! «Брэйн-Ринг»! Конечно! Черт побери, а я все думаю – ну, где мы с тобой могли встречаться!

Гош сжал руками голову, чтобы она не взорвалась.

– Ты мне очень нравился, – донесся до него, будто сквозь вату, голос Жени. – Ты был после Белкина самый красивый. Ну, может, еще Поташов… Тоже ничего. А я играла два сезона в юниорском чемпионате. Во Дворце пионеров были московские розыгрыши, неужели не помнишь? Я даже тебя видела там. А с Белкиным мы фотографировались. И Петя Кулешов мне автограф давал…

Гош ходил кругами, глядя под ноги, и что-то мычал.

– Зоя нас тренировала, – не унималась Женя. – Помнишь Зою?

Гош поднял на Женю мутный взгляд.

– Все помню, – тихо сказал он. – Отлично помню. Мне тоже нравились эти игры. «ЧГК», «Брэйн», «Свояк»… Все их помню. Себя не помню. Там.

– Ты даже игры называешь, как Знаток! – напирала Женя. – Кто у тебя был в шестерке… Этот, как его… Бывший капитан. Любимов, вот! Ну, симпатичный такой, с длиннющими ресницами. Зоя, прелестная такая девчонка, кореянка наполовину. Как ты можешь ее не помнить, ты же все ее обнять норовил?

Гош смотрел на Женю с таким выражением лица, будто он сейчас ее убьет и съест. В голове у него со звонкими не то щелчками, не то шлепками, проскакивали яркие цветные картинки. Статичные кадры. Фотографии. В основном – с экрана телевизора. Картинки игр. Гош был готов то ли разрыдаться, то ли потерять сознание от натуги. Он мучительно пытался сопоставить проносящиеся перед внутренним взором кадры с воспоминаниями о бывшем себе, том, что остался в прошлой жизни. Пытался увидеть себя внутри этих кадров. И не мог. Вообще.

– А что я делал? – с трудом произнес он. – В смысле – кроме игры?

– Понятия не имею. – Женя сокрушенно покачала головой. – Работал, наверное. Или учился.

– Сколько мне было лет? Когда ты меня видела в последний раз?

– Ну-у… Двадцать пять или немного больше. Ты извини, меня ведь тоже срубает годах на тринадцати-четырнадцати.

– Где учатся в двадцать пять лет? Ничему я уже не учился. М-м… Нет. Не помню. Не мое это, понимаешь? Не мое…

– Твое, – заверил его Костя, присаживаясь на край скамьи. Женя тут же подтянула к себе винтовку. Не демонстративно, скорее по привычке.

Гош опять сжал голову руками и намотал вокруг стола еще несколько кругов.

– Очень даже твое, – сообщил Костя. – Я помню, ты выпендривался дальше некуда. Постоянно глазки строил в камеру.

– Быстро ты со стадом управился, – буркнул Гош в сторону Кости, чтобы хоть как-то его заткнуть. – Большой помог?

– Не… Там этот орудует… Христо Стоичков.

– Он вспомнил имя?! – На радостях Гош даже оторвался от своих горестных раздумий.

– Ты что, Стоичкова не знаешь? – На этот раз удивился Костя.

– Я в футболе ни бум-бум, – отрезал Гош.

– А еще Знаток! – упрекнула его Женя. – Даже я знаю, кто такой Стоичков.

– Он тоже знает, – усмехнулся Костя. – Вспомнил. Между прочим, я Костя. А вас как прикажете?

– Женя.

– Хо-хо! Джейн-Беда собственной персоной! Горжусь знакомством. От имени Регуляторов графства Линкольн позвольте вам…

– Действительно помешаны на Диком Западе, – фыркнула Женя. – Кретины.

– Виноват, мэм. Такие обстоятельства. Привычка-с. То, понимаете ли, индейцы наедут, то мексиканские разбойники. Сегодня вот банда Мерфи нагрянула, еле отбились. Кстати, сударыня, откуда такой роскошный жеребец? Чудо, а не зверь!

– Слушайте, вы… кентавры! – взмолился Гош. – Шли бы вы своими зверьми любоваться, а? Дайте подумать в тишине хоть минуту!

– Кентавры, – заговорщически сообщила Женя на ухо Косте, – это люди такие с лошадиными головами!

– Нет, мэм, кентавры – это люди, которые пашут, как лошади! Позвольте быть вашим оруженосцем?

– Сочту за честь, милорд.

– Милорд? Х-м… Как-то не очень подходит для штата Нью-Мехико. Вашу ручку…

– А откуда в штате Нью-Мехико оруженосцы?

– Тоже верно. Гошка! Ты это… Не помрешь тут от душевного надрыва?

– Оставьте меня, – попросил Гош хрипло, усаживаясь прямо на траву. – Ради бога, оставьте.

– Цыгана тоже ломало, – обнадежил его Костя на прощание. – Ничего, отдышался. Гуртовал стадо, распевая народную болгарскую партизанскую. «Хей, Балкан ти роден наш». Заставлял меня учить текст. Особенно мне понравилось то место, где… Как же это? А! От Балкана слезнал с пушка във ръка! С пушка във ръка – каково? И чтобы непременно слезнал?! Самое обидное – все равно мужик не помнит ни фига.

– Брысь отсюда! – простонал Гош, заваливаясь на бок, но все-таки еще не падая. Он по-прежнему крепко сжимал руками виски. – Исчезни! У-у, свинарка и пастух…

– Это тебе-то снизили агрессию? – съязвила Женя. – Пойдемте, Костя. У меня к вам столько вопросов! Я, собственно, так и не поняла толком, что тут у вас творится…

Рассыпаясь в обоюдных любезностях, парочка исчезла за домом. В саду Гош неразборчиво бормотал и качался из стороны в сторону. Ему было плохо. Даже очень плохо. В голове крутился загадочный диалог. «Команда «Юго-Запад» просит разрешения оставить за столом одного игрока! – Хорошо. Кто остается? – Остается Георгий Дымов. – Пожалуйста. Внимание! Как вы знаете, согласно правилам, команда имеет право оставить за столом одного игрока. В этом случае для команды разыгрывается два очка. Итак! Если сейчас Георгий Дымов первым найдет правильный ответ, «Юго-Запад» выиграет этот бой. Внимание! «Юго-Запад», Москва, против команды Санкт-Петербурга. Георгий Дымов против Александра Друзя! Счет два-один в пользу команды Друзя…»

И тут очень знакомый голос негромко произнес совсем рядом:

– Я хотел бы попробовать, как работает кнопка.

Гош подскочил на месте, широко раскрыл глаза и принялся озираться в поисках того, кто это сказал.

Но рядом не оказалось никого.

* * *

Гош распахнул низенькое окошечко, перехватил ловчее вилы и принялся швырять на улицу навоз. Полку объездчиков сегодня убыло – Белый после давешнего удара шевелился с трудом. Ворочая комья дерьма пополам с соломой, Гош пытался сообразить – как это парни умудрялись до появления лишней пары рук выкраивать часок-другой под вечерние посиделки с групповой психотерапией и чтением вслух. Выходило, что никак – но они-таки сидели, разговаривали, читали…

– Давай инструмент, – сказал Цыган. – Тебя Сан Сеич зовет.

– Да тут еще кидать и кидать…

– Отдай! – Цыган отнял у Гоша вилы. – А что это у тебя, друг ситный, рожа красная? А?

– Так… Понервничал.

– Вспомнил что-нибудь?

– Ни фига. – Гош помотал головой, стараясь не смотреть Цыгану в глаза. – То есть вспомнил многое, но вот не могу с собой это соотнести. Так, веселые картинки. А меня – нет.

Цыган прислонил вилы к стене и неожиданно крепко обнял Гоша за плечи.

– Ты это… – пробурчал он Гошу в ухо. – Не переживай так, капитан. Я же вижу.

– Да я что… – ответил Гош, окончательно смутившись.

– Ну и молодец, – улыбнулся Цыган, устанавливая Гоша по возможности прямо и одобрительно хлопая по плечу. – И спасибо тебе. За меня. А сейчас – вали в дом.

– Не хочется, – признался Гош. – За тебя – пожалуйста, хотя я и не уверен, что все так уж хорошо получилось. А в дом мне совсем неохота.

– Со мной отлично вышло, – заверил его Цыган, надевая рукавицы. – А Сан Сеич, я так думаю, перед тобой извиняться будет. Так что шел бы ты! Домой.

– И чего с тобой отлично вышло?

– Да все! – ответил Цыган уклончиво, отправляя за окно порцию навоза. – Словами не опишешь. Масса туманных обрывков, но в целом ужасно интересно. Ох, и ревел же я, доложу тебе! Рожа была еще краснее, чем у некоторых. Кстати… То есть насчет обрывков. Ты учти – наша подружка Джейн кое-кому напрочь отшибла память. Захочу чего забыть – сразу к ней…

– То есть – напрочь? – изумился Гош.

– Сегодняшний день у мужика почти целиком вылетел. Если наезд тупых Белый еще в состоянии как-то смутно припомнить, то все, что дальше произошло, стерлось просто на фиг. Короче, вы с ним не ссорились, и вообще… За информацию десять баксов.

– А ты откуда знаешь, что мы с ним?..

– Большой наябедничал. Ты уж полегче с нашим громилой, ладно? Думаешь, если он такой здоровый, так у него и психика, как у носорога? Черта с два.

Гош сунул в зубы сигарету. Цыган подцеплял и бросал, подцеплял и бросал, без видимого напряжения, как промышленный робот.

– Он и к Белому хорошо относится, и тебя полюбил, – объяснил Цыган. – Раньше за Белым шастал, как собачонка, а теперь не знает, кто ему дороже. Учти это, да?

– Очень странный день, – пробормотал Гош. – Ты не заметил – что-то происходит?

– Ага, – согласился Цыган, останавливаясь, чтобы передохнуть. – Все меня сегодня травмировать пытаются. Сначала кусок забора – физически, потом кое-кто – психически. Да, потом еще одна девушка ранила прямо в сердце. Очень славная девчонка. Страшненькая – а есть в ней некая изюминка…

– Не такая уж она и страшненькая, – возразил Гош.

– Не обращай внимания. Мне просто нравятся брюнетки.

– Да нет, я вообще о другом. Понимаешь, сегодня все начали вести себя… Наверное, перегрузка сказалась. Понервничали, и вдруг прорвало людей. Будто шлюзы открылись. Очень богатая эмоциональная палитра. И очень много болтовни. Ты бы видел, как наш Костя перед Женей хвост распускал! Я и не думал, что он такие слова знает.

Цыган склонил голову набок и уставился в навозную кучу.

– Так может, нам полезно нервничать? – спросил он после минутного раздумья. – Психовать? А? Может, войнушку учинить, раз такое дело? Небольшую, локальную. Типа фермерскую.

– Насчет войны я скорее против, – сказал Гош. – Но вот новые впечатления нам точно полезны.

– Путешествие? – не унимался Цыган. – Дальняя разведка? Стоп! Гошка! Черт побери, до чего же мы все тупые! Хуже тупых, честное слово! Ком-пью-тер! Тебе это что-нибудь говорит, а, капитан?

Гош нервно прожевал сигаретный фильтр и выплюнул под ноги измочаленный окурок.

– А мне говорит, – сказал Цыган. – Я помню, как мои пальцы лежат на клавишах. Вспомнил, между прочим, сегодня. Я и раньше компьютеры видел, и знал – у меня с ними что-то связано, но вот сегодня…

– И чего ты в компьютере найдешь? – спросил Гош. – Это ведь та же библиотека, только к ней еще розетка нужна.

– У нас есть электричество, – напомнил Цыган. – Для такого случая уж расстараемся. Ты сам говоришь – впечатления. Готов поспорить, если откопать работоспособную машину и к ней десяток умных дисков, впечатлений будет уйма. У тебя был свой компьютер дома?

– Откуда ж я знаю… – вздохнул Гош.

– А у меня точно был. И громадная стойка с дисками. Сотня минимум. И не только игрушки.

– Что-то происходит, – кивнул своим мыслям Гош. – Что-то началось. Знаешь, меня это даже пугает.

– Начинаем вспоминать. – Цыган снова взялся за вилы. – Очень странно вспоминать, через пень-колоду, но начинаем. Ладно, капитан, тебе давно пора.

– Капитан, капитан… Тебя-то самого как теперь прикажешь называть?

Цыган хитро прищурился на Гоша снизу вверх и одним легким движением послал за окно без малого пуд навоза.

– Зови меня просто – мистер Иствуд, – молвил он скромно.

Гош не сразу нашел, что ответить. И только у самых дверей коровника вдруг обернулся и заорал:

– А я тогда – Ален Делон!

* * *

Сан Сеич в гостиной пил свою неизменную чашечку кофе с ложечкой спирта. Он уверял, что только этот коктейль помогает ему сохранить ясный рассудок в теперешние непутевые времена.

– Присаживайся, – сказал он вместо приветствия. – Хочешь – налей себе. Чего-нибудь.

Гош сунул голову в буфет. Откупорил бутылку коньяка и прямо так, в буфете, крепко приложился к горлышку. После чего уже наполнил рюмку и бережно донес ее до стола. Уселся в глубокое кресло, уютно откинулся и подвинул к себе пепельницу. И уставился на Сан Сеича взглядом, полным ожидания, что сейчас перед ним рухнут на колени и начнут биться покаянной головой об пол.

– Ты прости меня, – пробормотал Сан Сеич, не отрываясь от чашки. – Ты же все понимаешь.

– Угу, – кивнул Гош, закуривая. Во рту скопилась табачная горечь. Он слишком много сегодня дымил и слишком много думал. В итоге и табак не принес расслабления, и идей конструктивных не прибавилось. Хотелось упасть на кровать и вырубиться. Или так крепко выпить, чтобы уже не заснуть, а всю ночь горевать и расстраиваться.

– В какой-то степени ты сам меня спровоцировал, – начал жаловаться Сан Сеич. – Я слишком долго ждал, что произойдет хоть что-нибудь. И вот – дождался…

– Я вас ни в чем не упрекаю, Сан Сеич, – мягко сказал Гош. – Очень рад, что у обеих высоких договаривающихся сторон хватило воли и разума, дабы мирно разрешить давно назревший конфликт.

– Издеваешься? – спросил пожилой мужчина с непередаваемой тоской в голосе.

– Боже упаси. Это я так, в рамках общей культурной ситуации. Все у нас сегодня изъясняются высоким штилем, вот и меня потянуло. А всего-то одна женщина на ранчо появилась.

– И ее вы тоже успели обозвать каким-то заковыристым именем. Просветил бы меня, что ли. А то слушаю ваши разговоры и ничего уже не понимаю.

– Да ерунда, Сан Сеич. Была на фронтире такая женщина-рейнджер. Отличалась феноменальной меткостью и ношением мужской одежды. Звали ее Джейн. А поскольку связываться с ней означало чистую беду, так барышню и назвали – Джейн-Беда.

– Что такое фронтир? – поинтересовался Сан Сеич еще более тоскливо.

– Приграничная территория, – ответил Гош несколько смущенно. Раньше он подозревал, что уж такую ерунду провинциальный детский психиатр может вычислить хотя бы по контексту.

– Понятно, – кивнул Сан Сеич, отставляя в сторону пустую чашку. – Тогда понятно. Что ж, умные вы мальчики… Мальчики.

– Очень похоже, – развел руками Гош. Будто извиняясь за то, что вся Россия превратилась в один сплошной фронтир, где действует единственный закон – и тот из области простейшей баллистики.

– Главного зовут Андрей Николаевич, – сказал вдруг, без перехода, Сан Сеич. – Лет примерно столько же, сколько и мне. Кто такой, чем занимался в прошлой жизни – непонятно. Откуда пришел – тоже. Да, сумасшедший. Разумеется.

Гош цыкнул зубом, почесал в затылке и, не найдя, как прокомментировать новость, потянулся к рюмке.

– День открытий, – вздохнул Сан Сеич. – Хоть бы он кончился поскорее, что ли…

– И чего ему надо? – спросил Гош, ставя опустевшую рюмку на стол и глубоко затягиваясь.

– Счастья для всех, – невесело усмехнулся Сан Сеич. – И порядка. Знаешь… Тебе уже, конечно, ребята пересказали, что я им наврал про тебя? Ну да. Так вот, если бы этот Андрей Николаевич не был такой откровенный шизофреник, я бы сам поверил, что так оно и есть. И он – тот самый эмиссар КГБ. Но вот не сходится. Уж слишком болен человек.

– Тем не менее тупые его слушаются.

– А он их любит. Вот они его и слушаются. Он им как отец, понимаешь? Один на всех отец взамен родных, которых бедняжки потеряли. Им сейчас очень нужен старший, который бы их любил и оберегал. Который за них бы думал. Организовал бы. Но главное – чтобы любил.

Гош закусил губу и недобрым взглядом смерил пожилого мужчину.

– Конечно же, – пробормотал он. – Как я сам, дурак, не додумался. Вот она, кнопка. И вы знали. Нужда в родителе – это же общее сейчас для всех, и тупых, и умных. Все мы теперь безотцовщина. И здесь, на ранчо, вы устроили ребятам семью. Ха! А еще удивляетесь, отчего парни так зациклены на истории банды Кида… Один в один все сходится.

– Ты мне расскажешь когда-нибудь? – взмолился Сан Сеич.

– Честно говоря, не знаю. Имеют ребята право на хоть какой-то собственный мир? Тот, который добрый папа не контролирует, в который он не вхож? Как вы-то, профессионал, этого не видите? Сан Сеич, милый, неужели так сложно понять, что вы цепляетесь за своих Регуляторов куда сильнее, чем они за вас?

– Как мне не нравится это словечко – «регуляторы»! – скривился Сан Сеич. – Что, другого не было?

– Это почти то же самое, что объездчики.

– Ну спасибо, утешил.

– Между прочим, – вспомнил Гош. – Отец родной, скажите на милость, почему вы в качестве моей легенды выбрали такую уж совсем откровенную сказку? Психотронное оружие, агенты КГБ… Это же самая дешевая страшилка, которая была в советские времена.

– Вот я и хотел их напугать, – признался Сан Сеич. – Чтобы не разговаривали с тобой лишний раз прежде, чем…

– В расход вывести? – ехидно поинтересовался Гош.

– Да как тебе не стыдно! – Сан Сеич так возмутился, что густо покраснел. – Мне просто хотелось, чтобы ты ушел. Чтобы им не взбрело в голову удерживать тебя. Чтобы они как от чумного…

– Больше не хочется? – спросил Гош вкрадчиво.

– Нет, – помотал головой Сан Сеич.

– Врете, – обвинил его Гош. – Или просто не понимаете. Это вам сегодня не хочется, когда у банды вышел из строя лидер. Завтра Белый оклемается, и вы опять захотите.

– Не так резко, пожалуйста. И мальчики – не банда.

– Станут, – пообещал Гош. – По сценарию положено. Ладно, оставим. Давайте так. Перемирие, идет? Пообещайте, что не будете меня силой выталкивать с ранчо. Хотя бы какое-то время. Сами знаете, я все равно уйду рано или поздно.

– Теперь знаю, – кивнул Сан Сеич.

– Я понимаю, вы боитесь, что я уведу их с собой…

– Уже нет. – Сан Сеич даже улыбнулся. – Тебе уже есть с кем уйти.

– Ах вот как… – пробормотал Гош. Такого поворота событий он не ожидал.

– Я даже задержу ее здесь для тебя, – пообещал Сан Сеич. – До того дня, когда ты поймешь, что тебе пора. Не стоит меня благодарить, это будет совсем не сложно.

– Ну и сволочь же ты! – выдохнул Гош против своей воли. Не собирался он говорить Сан Сеичу таких слов – а вот само выскочило. – Ну и сволочь…

– Да почему? – удивился Сан Сеич.

– А вот так, – отрезал Гош. – Сволочь, и все тут.

Пожилой мужчина смерил Гоша надменным взглядом старшего по званию. Во всяком случае, так его выражение лица оценил Гош. И вдруг на него снова накатило. Именно так – «накатило» – прозвали это состояние объездчики. Тот же термин использовал даже Сан Сеич.

– Что-то происходит… – в сотый раз за день произнес Гош, бессмысленным взглядом обшаривая пространство вокруг себя.

– Давай помогу. – Сан Сеич подался вперед.

– Стоп. – Гош выставил в его сторону раскрытую ладонь. – Все, уже проехали. Впрочем, я это и раньше знал.

– Что?

– Что я в армии служил. Ощущение вдруг налетело. Эмоция. И как всегда, ничего конкретно. Просто эмоция. Даже никаких визуальных образов. Почему так, доктор?

– Так мозг устроен, – вздохнул доктор. – Это ничего, Георгий, ты не расстраивайся. По идее, вслед за эмоциями придут и факты. Картинки. Просто это затяжной процесс, и тебе нужно быть готовым к тому, что вот так легко, откровением, память в полном объеме не вернется. И это даже хорошо. Если ты в один миг вспомнишь все, может быть такой срыв… Мощнейшую депрессию гарантирую.

– И это психиатр, – констатировал Гош. – В радужном ореоле профессиональной этики. Весь такой белый и пушистый. Мягкий и заботливый. Оберегающий пациента от малейшей травмы.

– А я с тобой на равных общаюсь, – парировал Сан Сеич. – Ты же вздумал терапировать ребят. Хватило смелости. Спрашивается, что я буду тебя жалеть?

– Когда это я их терапировал? – окрысился Гош. – Ну-ка, когда?

– Случается, – отмахнулся Сан Сеич. – Вопрос лишь в том, сознательно ты это делаешь или нет. Хотя в любом случае, если ты и психолог, то дилетант.

– Вряд ли я был психологом. Зачем психологу становиться капитаном Знатоков? Вы бы знали, что там за атмосфера…

– Люди как люди, – пожал плечами Сан Сеич. – Я же видел. Да, с проблемами, но особой патологии не наблюдается.

– Что вы там видели? – Гош презрительно сморщился. – Картинки на голубом экране? Там капитаны умирали от сердечного приступа, кладя палец на кнопку. Там в разгар чемпионата народ выпрыгивал в окна. Семейные пары с грудными детьми приезжали на игру, сдавали малышей на трибуны и садились за стол. Что вы знаете о психике человека, который десять лет кряду только и делает, что играет в эти игры? Так называемые «интеллектуальные»? Какое дикое хамство там процветало, вы в курсе? Что там игроки дрались периодически, вы знаете? Два капитана, причем один – женщина, – метелят друг друга в фойе Останкино, редактор бросается их разнимать и зарабатывает сотрясение мозга… А я через все это прошел. Какой я психолог… Это ведь даже не интересно – за Знатоками наблюдать. Там перестаешь смотреть по сторонам уже через месяц-другой. Такими играми нет смысла интересоваться, находясь внутри. Ими можно только жить.

– Зачем же тогда?.. – задал Сан Сеич вполне резонный вопрос.

– Наркотик, – не менее веско ответил Гош. – Самореализация. Ты много знаешь и быстро думаешь. Это надо куда-то девать. Иначе я бы ушел, когда сведущие люди намекнули, что в телевизор я больше не попаду ни под каким видом. Но я все равно остался играть за кадром, во внутренних чемпионатах. У нас последний состав команды наполовину был из таких же, отставных капитанов. Склочников и белых ворон. Кстати, единственная в своем роде клинически нормальная шестерка подобралась. Только пили многовато.

– Когда это было? – Сан Сеич опять подался вперед, ловя взгляд Гоша.

– Совсем недавно. Буквально за пару лет до.

– Значит, ты уже и это помнишь…

– Все бы отдал за то, чтобы променять этот кусок своей памяти на любой другой, – очень тихо сказал Гош. – Меняю графу «хобби» на «семейное положение». Или на «род занятий» хотя бы.

– А ты не мог быть профессиональным игроком? – подбросил идею Сан Сеич. – Я слышал, были такие, которые только играли, и все…

– Да что же я, больной, что ли?! – искренне возмутился Гош.

* * *

Женя мирно сидела на заборе, пыхтя сигаретой и любуясь на закат. Неподалеку пасся стреноженный Малыш. Гош бросил на жеребца короткий оценивающий взгляд и пришел к выводу, что имя ему подобрано с большим чувством юмора.

– Можно я тебе составлю компанию? – спросил Гош, прислоняясь к столбу и уже жалея, что не приволок с собой хотя бы ведро – присесть.

– Забирайся. – Девушка похлопала ладонью по перекладине.

– Не выдержит, – засомневался Гош. – Я уж постою. Ну, как самочувствие?

– Да ничего вроде. Сначала думала, разревусь на радостях, что наконец-то людей встретила. Но обошлось. Да и чему радоваться – вон какие у вас проблемы…

– Это точно, – кивнул Гош. – Проблем вагон и маленькая тележка. Все в расстроенных чувствах, каждый что-то вспоминает, работы невпроворот, а теперь еще и шизофреник Андрей Николаевич с огромной бандой тупых на нашу голову.

– Я помогу, – сказала Женя. – Чем могу. Если хотите, конечно.

– Спасибо. Хотим, наверное. Знать бы только, чего нам надо вообще. Уж точно не огневого контакта.

– Ты в Москву, как, не собираешься?

– С самого начала только в Москву и стремлюсь. Там же мои воспоминания. Документы хотя бы откопать, фотографии. Ты не поверишь, я все еще с собственным именем до конца не смирился. Не по душе – и хоть ты тресни!

– Хочешь, я буду тебя звать Капитан? – предложила Женя.

– Да я недолго был капитаном, – усмехнулся Гош.

– Ничего себе «недолго»!

– Совсем недолго. Первое, что вспомнил – как я на «Брэйне» остаюсь за столом один и прошу разрешения попробовать кнопку. Зачем капитану пробовать кнопку? Он и так на нее жмет всю дорогу.

– А ты на «Брэйне» капитанил всего один сезон. Ты уже потом всерьез рулить начал, на фестивалях и в московском чемпионате.

– Слушай, давай забудем, – попросил Гош. – Конечно, игры – яркая страница моей биографии. Только не хочу, чтобы она заслоняла все остальные. А если мне каждый день напоминать, что я Знаток… Мало хорошего из этого получится.

– Да как прикажешь, – легко согласилась Женя. – Я, собственно, хотела тебе сказать… Ты не обижайся, ладно? Нечего тебе в Москве делать.

– Как это – нечего?!

– Убьют тебя, – объяснила Женя просто и доходчиво.

– В прошлом году не убили, в этом точно не убьют.

– Вот в этом как раз и убьют. Там, похоже, свой Андрей Николаевич завелся. Московские уроды теперь организованная сила. Я ранней весной пыталась домой заглянуть, еле ноги унесла.

– Патрули?

– К сожалению. Так-то в город просочиться можно, особенно если пешком. Но не дай бог заметят. Сразу охоту устроят, не убежишь. Хорошо, я конная была. И то – видишь у Малыша шрамы на правой задней?

– Не-а. Далеко.

– Две по касательной, а одна глубоко засела. Не будь он такой сильный…

– Да уж, тот еще мастодонт. Откуда?

– С самого начала. Я же проснулась на конюшне. В смысле – на «конюшне», на конно-спортивном комплексе. Знаешь?

– Не то слово! – оживился Гош. – Да ты что! Я же местный! Тамошний! С Херсонской.

– Ух ты! Земляк! А откуда именно?

– Номеров не помню, но визуально найду. Знаешь, такой четырнадцатиэтажный дом на перекрестке?

– Ну… Приблизительно.

– Голову дам на отсечение, что детство мое там прошло.

– Хорошо бы. А я с Керченской. Два шага.

– Ну, вернемся, будем в гости ходить!

– Нет, – вздохнула Женя. – Не вернемся мы. Ты хоть представляешь себе, что они там едят?

– Там консервов надолго хватит, – не согласился Гош. – А если они вспомнят про запасы на случай войны и найдут эти подземные склады… Кстати, сколько москвичей сейчас? Несколько тысяч, вряд ли больше. Понятия не имею, как они держат такой огромный город.

– А они и не держат его, Гоша. Они по нему катаются. И стреляют во все, что шевелится. И если вместо кошек и собак попадается незнакомый человек, это же праздник для них, как ты не понимаешь?!

– Насыпь Кольцевой дороги не такая уж страшная. Наверняка есть куча мест, куда на танке заехать – раз плюнуть, – кровожадно сообщил Гош. – И передавить всех этих стрелков к едрене матери.

– А у них свои танки на черный день припасены.

– Сама видела?

– Да. Они как раз стрелять учились, развалили пятиэтажку буквально у меня на глазах. И вот что странно, Гоша. Уроды-то они – уроды, а вот танки у них действительно на черный день. Стоят в ключевых точках. Уроды так себя ведут?

Гош сокрушенно покачал головой.

– И не заедешь ты в город без разрешения, – вспомнила Женя. – По центру Кольцевой идет здоровенный отбойник. А на всех развязках – баррикады.

– Забыл, – признался Гош. – Совсем забыл про этот отбойник. В прошлой жизни его не было, а в этой я мало разглядеть успел. А что за баррикады?

– Хорошо сделано. Бетонные блоки. И узкие проходы, в которых обязательно стоит что-нибудь тяжелое. БТР или все тот же танк.

– Где ты видела нормального тупого, чтобы умел водить танк? – задал Гош вопрос, который тут же показался ему риторическим. – Или управлять подъемным краном? Совсем с ума посходили…

– Да скорее уж наоборот!

Гош выразительно скрипнул зубами.

– Разведка нужна, – в который раз сказал он. – Хорошая разведка. Ничего не понимаю.

– Ты в этом не одинок, – улыбнулась Женя.

– Как ты выжило, чудо? – поинтересовался Гош.

– А я почти сразу из города ушла. Как только оклемалась немного, села на Малыша, остальных разогнала, чтобы в стойлах не померли, и по Москве поехала. Сначала все было вроде ничего, а потом как разобралась, кто по городу шастает… Хорошо, я мертвых не боялась, сняла пистолет с одного мента. Будто чуяла беду. А то бы… Ладно, хватит. Как вспомню, так вздрогну.

Гош машинально обнял Женю за хрупкие плечи. Она доверчиво к нему прижалась в ответ.

– Вот тебя не боюсь, – сказала она тихонько. – Вообще здесь никого не боюсь. Разве что здорового вашего опасаюсь – уж больно у него вид заторможенный. И этого еще психопата белобрысого.

– Ты ему правильно врезала, – поспешил заверить Гош. – Я бы на твоем месте то же самое сделал. Хотя нет, я в свое время за такие фокусы между глаз стрелял.

– Ми-лый! – усмехнулась Женя. Слово это вырвалось у нее очень естественно. – Да я в первый же день – четверых. Всех, сколько их на меня полезло, столько и… Они и не ждали. Уроды. Да и я не ждала.

– Ф-фух… Хватит, – попросил Гош. – Даже представить больно.

– Они ведь поначалу были такие лапушки, – Женя никак не могла остановиться. – Ну ты помнишь, наверное. Добрые, ласковые, открытые. На, выпей, на, закуси. Как дела? Пошли с нами… А в глаза надо смотреть. Прямо в глаза. Внимательно. И тогда все понятно становится. Я еще как-то пыталась отбиться, все не могла себя заставить выстрелить. Ты же сам, наверное, прошел через нечто подобное, должен понимать. Все мы прошли.

– Все прошли, – отозвался Гош, кивая. – Все.

– Ускакала, как леди Годива, в одной кожанке, – пожаловалась Женя. – Вот в этой самой. Вот здесь пистолет и был, – она хлопнула себя по левой стороне груди. – Во внутреннем кармане. Сумела руку вырвать. Хорошо, патрон в стволе оказался. У меня с тех пор всегда патрон в стволе. И ты знаешь… Я много позже только поняла одну вещь. Это же так просто – взять и нажать на спуск. Это же не ножом резать, верно? Но до чего трудно в первый раз!

Гош неопределенно шевельнул бровью. Ему в первый раз было нетрудно. Конечно, сначала он пытался отогнать свою невольную жертву, запугать ее. Но оказалось, что это без толку. Ему не оставили выбора. А злобы на весь свет у него хватало, чтобы не миндальничать с тем, кто подбил тебе глаз, а потом вознамерился забить насмерть ломом. И кто еще пару часов назад сам от чистого сердца подарил тебе собственный автомат.

Злоба из Гоша поперла буквально на первой же минуте осознания себя в новом мире. Откуда пришла эта первобытная ярость в момент, когда естественнее всего было либо заливаться горючей слезой, либо глупо таращиться по сторонам, он так и не понял. То ли детская психотравма сказалась, то ли глубоко запрятанный комплекс неполноценности. А может, и то, и другое сразу. И много.

– Если бы хоть один из них сумел, успел – все, мне был бы конец, – продолжала Женя. – Именно конец. Он самый. Бр-р… Я бы просто сломалась. А так… Повезло.

– А зиму ты как пережила? – поспешил сменить тему Гош.

– В деревне. Километров сто отсюда. У меня же Малыш, ему условия нужны. Стойло, корм. Ничего, перезимовали там с одним. Странный он был. Вроде бы урод, но такой… Блаженный. Совершенно не злой. Слушался меня, как ребенок. И довольно смышленый. Я поэтому сначала не поняла, что он урод, а потом уже привыкла. Но все равно по весне ушла. Решила, дура, в Москву прорваться и всем тамошним показать, где раки зимуют. Ха! Только «Винторезом» и отбилась. Да чудом еще. Хорошо, у уродов прицельная дальность метров сто, не больше, из чего бы ни стреляли.

Гош подумал, что Женя преувеличивает. У тех «уродов», с которыми имел дело он, прицельной дальности не было вовсе. Равно как скорости по пересеченной местности, тормозного пути и многих других жизненно важных тактических характеристик. Или москвичей кто-то специально натаскивал?

– И все-таки к Москве придется идти, – сказал он. – Ты же не хочешь оставить все как есть?

– Вот именно так и нужно, – возразила Женя. – Пусть сами вымрут. Потом, в городах все равно жить теперь невозможно. Воду из пожарных колодцев черпать? С крысами за жратву воевать? Покорнейше благодарю. Я тебе скажу, что надо. Ранчо, вот как у вас. Скотину. Лошадей – обязательно. Хорошо бы еще справочник по агротехнике и семена. Команду сколотить из нормальных людей и крестьянствовать. Уроды сунутся – поубивать. Только так и выживем. Ничего, вырасту большая, может, рожу еще. И все по новой закрутится. Не помирать же, верно?

– Уроды тоже будут рожать, – заметил Гош. – Вся Тула по весне беременная ходила.

– Это не дети получатся, – небрежно бросила Женя. – Это так, одно несчастье. Представить страшно, что из них вырастет. Нормальные младенцы при таких родителях… Я об этом даже не задумываюсь. Уж больно детишек жалко.

– Где взять таких, как мы, хотя бы тысячу… – произнес Гош в страшной тоске. – Хотя бы сотню!

– Ты что задумал? Детей у тупых отнимать?

– А почему нет? Сам первый в воспитатели пойду. Да ладно, это утопия. Нам бы действительно выкарабкаться как-нибудь.

– Выкарабкаемся, – заверила его Женя. – Молодые еще, сильные.

– Постоянно об этом думаю, – признался Гош. – Сколько писали фантасты о подобных ситуациях! Кто бы мог представить… Но в каждом романе у выживших оставался смысл продолжать жить. Идея. А у нас? Что будет, если тупые не проснутся? Кем окажемся мы в этом новом мире – горстка несчастных среди еще более несчастных? Зачем тогда это было вообще? Зачем мы выжили, Женя? Тебе не кажется, что это полный абсурд? Безнадега?

– Дурак, – Женя осторожно потрепала его по волосам. – Живут для того, чтобы жить. Просто жить. И радоваться.

– Какая уж тут радость, – вздохнул Гош.

Некоторое время они молча смотрели, как Малыш щиплет траву. Солнце почти совсем ушло за горизонт. Позади с грохотом захлопнулись двери коровника. Цыган и Костя, о чем-то негромко беседуя, прошли в дом. Гош поймал спиной два завистливых взгляда и невольно поежился.

– Слушай, – произнесла Женя как-то очень застенчиво. – А почему ты меня не спросил, как я… Зимой?

– То есть? – не понял Гош, погруженный в невеселые раздумья.

– Ну, как я с этим парнем?.. Жила?

– А какое мне до этого дело? – удивился Гош.

– Ну и дурак, – вздохнула Женя, спрыгнула с забора и ушла вперед, к своему коню, туда, где на землю ложился сумрак.

* * *

После утренней дойки привычно заспанные объездчики прожевали завтрак и принялись бросать жребий, кому сегодня куда. Обычно работы на ферме велись по графику, но визит Жени его поломал. Белому все еще было худо, и Сан Сеич прописал ему постельный режим. Между делом он внушил Белому, что это именно его, а не Цыгана, зашибло куском забора, отсюда и разбитая морда вкупе с легким сотрясением.

Косте выпало пасти, и он угнал стадо в поля. Большой и Цыган поволокли к «Дефендеру» бидоны с молоком. Гош, сидя на крыльце, задумчиво вертел в пальцах карточку «VIZA» – пропуск на рынок, который Сан Сеичу вручил загадочный Андрей Николаевич. Карточка была с логотипом неведомого «МосКонсБанка», но гладкая, без реквизитов владельца. Что реквизиты должны быть, Гош откуда-то знал. Или из прошлой жизни, или из газет о ней. Какая разница? В последние дни у него все настолько в голове перепуталось, что он уже и не задумывался, откуда пришла информация – только кивал очередному воспоминанию.

Скрипнула дверь, и на крыльцо, потягиваясь, ступила Женя.

– Вы чего так рано? – удивилась она.

– Следуем твоим рекомендациям. Крестьянствуем, – ответил Гош. – С петухами встаем. Доброе утро.

– Угу. Доброе.

– Здравствуй, Женечка! – крикнул из окна машины Цыган. – Чего тебе привезти? Шоколадку?

– Пусть тебя в город сначала пустят! – вместо Жени ответил Гош. – Между прочим… Эй, джентльмены! Ну-ка, будьте любезны, подойдите сюда на минутку. Большой! Карту прихвати.

Объездчики послушно выбрались из машины и подошли к крыльцу.

– Женя, – начал Гош. – Ты ведь Тулу стороной обошла?

– Угу. – Девушка протерла глаза и посмотрела на Гоша более или менее осмысленным взглядом. – Чего я там забыла…

– Понимаешь, какое дело… Нас в этом городе знают, как облупленных. Мне так вообще туда дорога заказана. Ребятам тоже не стоит задавать тупым вопросы или даже просто шляться по улицам. Их боятся, и поэтому следят за каждым шагом. А могут и стрельнуть от излишней бдительности.

– Я поняла, – кивнула Женя. – Давай карту. Что тебя интересует?

– Большой, дай барышне карту.

Большой, держащийся в отдалении и все еще поглядывающий на Женю с плохо скрываемой дрожью в коленках, счел за лучшее передать карту Цыгану. А сам за него спрятался. Цыган с учтивым полупоклоном вручил карту Жене.

– А не рискованный трюк? – спросил он. – Как ввалится она к тулякам этакой амазонкой…

– Она умная. Пойдет ножками, – возразил Гош. – Правда ведь, Женя? Ребята тебя высадят за километр до блокпоста и покажут дорогу через лес. А дальше там до центра недалеко.

– Что тебя интересует? – повторила Женя.

– Если честно – понятия не имею. Наверное, атмосфера в первую очередь. Что происходит в городе. Как там живут. Насколько это отличается от того, что ты видела в Москве и в других местах. Ищи любые признаки упорядоченных действий. Любые указания на то, что городом кто-то всерьез управляет. Я думаю, это ты сможешь оценить без особого риска для себя. А если поймешь, что тебе можно свободно перемещаться, тогда вот конкретные задачи. Расставлены ли стационарные посты? Если да, то где. Что осталось в магазинах, и осталось ли вообще? Посмотри, нет ли шевеления организованных вооруженных групп в ключевых точках. Смотри. – Гош склонился над картой. Женя послушно следила за его пальцем.

– Это вокзал и склады рядом, – объяснял Гош. – Это гостиница, там зимой было нечто среднее между борделем и военной базой. Опорный пункт, короче говоря. А вот бывший обком-райком. Ты увидишь, громадное белокаменное здание, вроде московского Белого Дома. Сан Сеич говорит, что этот Андрей Николаевич засел именно тут.

– Оружейный завод, – подсказал Цыган.

– Там все, что было, растащили. Не стоит. Ты бы еще гармонную фабрику вспомнил.

– Какую-какую?

– Гармонную. Типа «Подарите мне баян, я порву его к… чертям». Тула вообще своеобразный город. Достойный всяческого уважения. Так, Женечка, вот еще что. Кремль. Он совсем рядом с Белым Домом, не промахнешься. Взгляни, не пытаются ли тупые его обжить. Все-таки крепость. Это тоже может быть интересно. Ну, пожалуй, все.

– Дней на пять заданьице, – сообщил Цыган.

– Да ты что! Сутки максимум. Дольше там задерживаться нельзя, вычислят и поймают.

– Тут все близко, – сказала Женя. – Я успею.

– Я буду ждать тебя вот здесь. – Гош отметил на карте небольшой лесной массивчик за городской чертой. – Подъеду уже через пару часов. Вдруг какие-нибудь обстоятельства… Буду ждать, сколько потребуется. Но если не вернешься завтра к полудню – учти, мы начнем войну. Так что постарайся вернуться раньше. И вот еще…

– Неплохо бы связь наладить, – деловито заметила Женя.

– А если тебя обыщут? Нет уж, милая, фигушки. Погоди, не перебивай. На случай, если будешь прорываться, – вот тут в гараже стоит «Хаммер». – Гош достал из кармана огрызок карандаша и поставил на карте аккуратный кружок. – Гараж заперт, но сзади есть окошко. При твоей комплекции в него занырнуть – пустяк. Машина заправлена, ключи под ковриком. Справа от руля просунешь руку и нащупаешь тумблер. Щелкни на себя. Он глубоко стоит, тебе придется далеко тянуться. Да, аккумулятор подсоедини. Я его два месяца назад проверял, не мог он сдохнуть. Под верстаком лежит ватник, в него завернут «АКСУ» и подсумок с шестью рожками. Ворота изнутри протаранишь и дуй огородами прямо ко мне, в лес. Ясно?

Женя отчего-то вдруг замялась и принялась жевать нижнюю губу. Получалось это у нее по-детски очаровательно.

– Хорошо ты в Туле пожил, – оценил предусмотрительность Гоша Цыган. – А что ж ты был тогда на «Рейндже», когда мы тебя взяли?

– Этот «Хаммер» дико прожорливый. И вообще, не по душе он мне пришелся. Его водить уметь надо.

– Его уж давно увели, – вступил в разговор Большой.

– Тумблер справа от руля, – напомнил Гош. – Сам поставил. От тупых это надежнее всего. Они привыкли жать клавиши на брелоках… Ну как, Женя, все запомнила? Пойдешь? Ты учти, тебя никто не заставляет. Даже не уговаривает. Просто ты здесь единственный человек, который может осмотреться в городе. Есть малейшее подозрение, что это не получится – так и скажи.

– Да получится! – отмахнулась Женя. – Я просто хотела сказать, что не умею водить машину.

На крыльце воцарилось короткое общее замешательство.

– Ты не стесняйся, это бывает, – утешил Женю Цыган. – У нас Гошка не умеет обращаться с лошадьми – и ничего, живой пока.

– Правда? – удивилась Женя. – Как же ты?..

– Не знаю, – признался Гош немного смущенно. – Они какие-то… Непонятные для меня звери. Толку от них чуть. А возни много. Вот если бы можно было научить лошадь, чтобы она еще дом охраняла…

– Запросто, – сказала Женя.

– Серьезно? – удивился Гош.

– Нет проблем. Хорошо обученный боевой конь гораздо лучше самой умной собаки. Да, возни с ним много, конечно. Ладно, Гоша, ты не переживай. Я тебя научу, когда вернусь.

– Ты, главное, вернись, – попросил Гош очень ласково.

– Так! – прервал обмен любезностями Цыган. – Времени мало. Нам пора на рынок. Женя, ты не завтракала, конечно. Давай по-быстрому перехвати чего-нибудь, и двинули.

– Ничего там на твоем рынке за полчаса не случится, – заявил Гош.

– Погоди. Женя, ты уверена, что все будет нормально?

– Я даже знаю, что тупым говорить, – заверила его Женя. – И как.

– Хорошо. Допустим, эту проблему мы решили. Теперь вот еще что… Самооборона. У тебя пистолет есть? Тупые девчонки оружия не носят, ты в курсе?

Цыган вытащил из-за пазухи свой «Дезерт Игл».

– Держи, – он щедрым жестом сунул громадную пушку Жене в руки. – Смертельное оружие. С одного попадания душу наизнанку выворачивает. Только стреляй обязательно с двух рук.

– Ну, куда ты ей эту гаубицу? – возмутился Гош. – Нужно что-то маленькое, чтобы не торчало. Если нашей юной шпионке какой-нибудь тупой руку под юбку запустит…

– Не запустит, не беспокойся, – заверила его Женя. – Я юбок отродясь не носила.

– Тогда в штаны! – рявкнул Гош. – Отставить разговорчики!

– И в штаны не запустит!

– Женя, ты хоть понимаешь, куда мы тебя отправляем? – спросил Гош, не без труда заставляя себя немного сбавить тон.

– Да я по этой помойке уже год шастаю! – Женя с явным сожалением вернула пистолет Цыгану. – Ладно, расслабьтесь. Я свой «макаров» возьму. Тут важен не размер, нужно уметь обращаться с прибором.

– Хорошо сказано! – усмехнулся Цыган.

– Не девочка уже, – хмыкнула Женя. – А ты чего таращишься?

Гош внимательно смотрел на нее снизу вверх, и в глазах его сквозило глубокое сомнение.

– Сделай мне лучше пожевать в дорогу, – распорядилась Женя, – а я пока с Малышом пообщаюсь, – и ушла к стойлам.

– Супер! – высказался Цыган, восхищенно глядя ей вслед. – Просто супер! Мечта Регулятора.

– Какой же я гад! – пробормотал Гош, поднимаясь с крыльца.

– Не без этого, – согласился Цыган. – Но разведка необходима. Правда, Большой? Чего притих? Не бойся, она не кусается.

– Я ей не нравлюсь, – пробурчал здоровяк и ушел к машине.

– Где у нас термос? – спросил Гош. – И есть ли он вообще?

– В дальней кладовке на верхней полке. Видал, что с Большим творится? Несчастная любовь. Всю ночь сегодня ворочался.

– А чего он ждал? Что она прямо с коня ему на шею бросится? Стоят двое с отмороженными физиономиями…

– Если бы Белый ее застрелил, – пробормотал Цыган, – я бы ему… Не знаю, что сделал.

– Ее не застрелишь, – сказал Гош очень уверенно. – Выстрела она ждет постоянно и со всех сторон. Но в этом тоже кроется проблема, брат. Есть масса других поганых вещей, которых она как раз не ожидает. И очень хорошо, что о них не имеют представления тупые.

– Это ты о чем? – спросил Цыган подозрительно.

– А-а… – Гош махнул рукой и ушел в дом.

Цыган состроил ему вслед рожу.

* * *

Женю поймали на складе галантерейного магазина, куда она забралась в надежде разжиться бельем. Сам магазин, как и все попадавшиеся ей до этого, оказался не то чтобы разграблен подчистую, а буквально вылизан. Для областного центра с населением в пятьсот-шестьсот человек картина была очень странная. Женя прошла на склад и остановилась в немом изумлении. На складе не осталось совершенно ничего, только голые стены и дырявый потолок.

– Руки, – лениво сказали откуда-то сзади.

Для начала Женя, взвизгнув, подпрыгнула на месте. Обернулась и вытаращила глаза. И сразу же себя от души похвалила. С перепугу и от неожиданности она сделала то единственное, что могло ее спасти. Не открыла пальбу, не бросилась наутек. Даже рук не подняла, хотя и просили.

У двери стояли четверо с автоматами наперевес. Все, как на подбор, коротко стриженные, чистые на вид и упакованные в серый городской камуфляж.

– Иди сюда, – еще более лениво приказал тот же голос. Он принадлежал невысокому парню лет под тридцать с довольно симпатичной физиономией, которую, увы, безнадежно портил характерный невыразительный взгляд «тупого».

Женя послушно шагнула вперед. Она уже видела издали таких вот патрульных, сразу отметив короткие стрижки под машинку, которые им кто-то сделал, и ухоженную одежду, которую их кто-то заставлял содержать в порядке. Тем не менее внешне похожие на прежних людей, на самом деле патрульные оставались «тупыми». Как эта компания умудрилась подкрасться к чужаку незаметно, без улюлюканья и беспорядочной стрельбы, Женя понять не могла.

– Мы ж тебе кричали, – упрекнул ее «тупой». – Не слышала?

– Не слышала. – Женя развела руками.

– Мы кричали: «Эй, ты!»

Женя виновато потупилась.

– Я же тебе говорил – кричи громче, – упрекнул «тупой» одного из своих. Похоже, он был в группе старший. – А ты зачем в магазин полезла? Это запрещено.

– Я не знала… – Женя изобразила полную растерянность.

– Как не знала? Ну-ка, пропуск!

– Какой пропуск?

«Тупой» глубоко задумался.

– Вот такой, – сказал он наконец, демонстрируя Жене кусочек пластика. – У тебя что, нет?

– Не-а.

– Ты откуда?

– Оттуда. – Женя неопределенно махнула рукой.

– Новенькая, что ли?

Женя сочла за лучшее не отвечать.

– А-а. – «Тупой» понимающе кивнул. – Ладно. Тогда пошли.

– Куда? – Женя на всякий случай отпрянула назад.

– К главному. Пошли. – «Тупой» шевельнул стволом автомата в направлении выхода.

– Зачем? – уперлась Женя.

«Тупой» снова задумался, даже лоб наморщил.

– Надо, вот и пошли! – выпалил он. – Ну!

Женя вздохнула, и они пошли.

Ближе к центру города камуфлированные патрули стали попадаться чаще. Иногда «тупые» вяло махали издали группе, ведущей арестанта, реже подходили, чтобы получше Женю рассмотреть. Особого интереса она у местных явно не вызывала, разве что нестандартный цвет волос привлекал их внимание. «Тупые» ценили барышень фигуристых с ярко выраженными признаками женского пола, это Женя давно поняла. На нее, изящную и стройную, в этом новом безумном мире кидались разве что с откровенной сексуальной голодухи или сильно залитых глаз. Обычно такая рыжая девица «тупых», боящихся всего необычного, скорее отпугивала, чем привлекала.

Конвоиры между собой почти не говорили, лишь изредка кидая друг другу ничего не значащие обрывки фраз. Жене очень хотелось расспросить этих людей о жизни в городе, но любое проявление интереса могло сейчас только навлечь подозрение в излишнем уме. Нужно было вести себя покорно, как скотина, ведомая на убой. И при этом – смотреть и анализировать. А смотреть было на что. Город оказался странен на вид. В Москве на улицах там и сям валялись скукоженные мертвые тела. Здесь Женя не заметила ни одного. Немногие встречные горожане выглядели тихими и смирными, и тащили куда-то объемистые мешки с барахлом. Движущихся машин не было совсем. Только помятые развалюхи на спущенных колесах, иногда заваленные набок. Судя по всему, их пихали на тротуары чем-то большим и мощным, освобождая проезжую часть. Да, это была совсем не Москва. Здесь кто-то пытался навести порядок или как минимум создать его видимость.

«Хотя что я так про Москву? – подумала Женя. – Ее ведь тоже кто-то взял в руки. Мало ли, что они там могли успеть наворочать за весну…»

Внезапно сзади раздался свист турбонаддува. К обочине причалил огромный черный джип. В окно высунулась красная опухшая физиономия.

– Поймали? – спросила она.

– Поймали, – ответил старший патруля.

– Водки хочешь?

Женя сначала не поняла, что спрашивают ее.

– Отвали! – Старший махнул автоматом и чуть не въехал физиономии стволом в глаз.

– Ты полегче! – обиделась та.

– Я вот скажу, что ты здесь! – пригрозил старший.

– Ой-ой-ой! Даю ящик. За эту.

– Да на фига она тебе?

– А мне интересно. Эй! Рыжая! Ты чего умеешь?

– Доить умею, – ответила Женя, заметно оживляясь. – Пасти. Дрова колоть.

– Тьфу! – Физиономия разочарованно сплюнула, но попала не в Женю, а в старшего. Тот, даже не подумав утереться, передернул затвор. Джип взревел двигателем и, пробуксовав всеми четырьмя колесами, сорвался с места. Старший прицелился было ему вслед, но все-таки нашел силы опустить ствол. Видимо, стрелять в городе тоже было запрещено, как и лазать по пустым магазинам. В утешение старший несильно съездил Жене по шее.

– За что?! – возмутилась та.

Старший не ответил, достал из кармана тряпку и вытер лицо.

– Пошли, – хмуро скомандовал он.

– Надо сказать, что он здесь ездит, – заявил один из патрульных.

Старший в ответ только фыркнул.

– А чего он? – не унимался боец. – Вообще. Мы чего? А он? Самый умный, что ли? Вообще. Оборзел. Как дурак.

– Закройся! – прорычал старший.

Женя навострила уши. Сказано было эмоционально. Немногие из «тупых» умели так. Гош считал, что это явный признак лидера. «Тупой», способный проявлять мощные эмоциональные реакции, по его словам, рано или поздно всегда становился во главе общины. Двух-трех лидеров банды «тупых» не терпели. Всегда один съедал другого. А здесь в пределах небольшого города только что на глазах Жени сошлись двое лидеров, и ничего особенного не произошло.

Женя подумала, что в действительности очень мало знает о «тупых». После самого первого инцидента в Москве она сторонилась их, блуждая по миру в счастливом одиночестве. Ей приходилось видеть городки и деревни, усеянные мумифицированными трупами. Сгоревшие дотла села и мертвые воинские части. Бескрайние поля, которым не суждено быть убранными. Но как только Женя замечала признаки жизни, она первым делом заглядывала в оптический прицел. И, как правило, тут же искала обходной маршрут. Она боялась «тупых», не хотела их знать, не собиралась изучать их. Только зима вынудила девушку найти пристанище, и судьба так обернулась, что на ее пути оказался «тупой». Но он был один-одинешенек, несчастный, еле живой и очень милый. Наверное, оттого и милый, что совсем один. Как только потерявших разум и память оказывалось двое, они превращались в опасную компанию, от которой можно было ожидать любых действий, как правило, разрушительных.

Слева, будто в ответ Жениным мыслям, потянулся напрочь выгоревший квартал.

– Надо сказать, – будто очнувшись, сообщил давешний борец за правду.

– Я скажу, – пообещал ему старший. – Обязательно.

«Врет, – подумала Женя. – Однако интересный тип. Может, он еще и шутить умеет?»

Патруль свернул на широкий проспект с трамвайными рельсами посреди. Женя украдкой оглянулась в поисках опрокинутого вагона на обочине. Такового не оказалось – видимо, на момент беды и правда, как уверял Гош, стояла ночь. Иначе никак не объяснить удивительно малое количество техники на дорогах. Большинство машин во всех городах было запарковано. Похоже, люди заснули еще более-менее нормальными, а вот проснулись уже… Если проснулись. Хотя мертвецов найти можно было где угодно. То ли люди бродили, как лунатики, пока не умирали с голоду, то ли их добивал все тот же вирус. Если это, конечно, вирус. «Какая разница? – подумала Женя. – Главный вопрос – не как. Главное – что дальше. Очень показательно, что Гош не хочет этого понять. Чисто мужское поведение. Интересно, как он поступит, если я не вернусь через сутки? Капитан Дымов… Очень славный был парень. Да и сейчас ничего. Я все думала – какая у такого может быть жена. Наверное, совсем невзрачная…»

Женя на ходу запнулась и чуть не пропахала носом по асфальту. Старший удивительно ловко поймал ее за шиворот.

– Не падать, – сказал он. – Скоро придем.

Женя кивнула. Ей вдруг стало очень страшно. Вовсе не от того, что ждало впереди. Она была уверена, что справится. В конце концов, «тупые» поленились ее даже обыскать. Женю испугало совсем другое. На нее ни с того, ни с сего навалилась ответственность. Необходимость выбора.

В прошлой жизни юниорскую шестерку Знатоков, где Женя играла, тренировала девушка из команды Дымова. И как-то раз Женя по ерундовому поводу сунулась к игровому столу «взрослых», когда во Дворце пионеров шел московский чемпионат. Подошла рассмотреть поближе людей, которых иногда показывали по телевизору. И увидела на руке Дымова яркое и красивое обручальное кольцо.

Теперь этого кольца не было.

Конечно, за выпавшие из Жениной памяти годы Дымов сто раз мог развестись. Но в любом случае, он этого не помнил. А вот помнил ли, что был женат? Так говорить ему про кольцо или нет?

Женя отлично видела, как больно ударила Гоша информация о его прошлой жизни. А еще Костя успел ей рассказать про явление к нему, занятому мирной пастьбой, совершенно обезумевшего Цыгана на взмыленной лошади. Конечно, уже на следующее утро и Цыган, и Гош выглядели нормально. Но сам момент столкновения с воспоминаниями был настолько болезненным… Гош вряд ли особенно раздумывал прежде, чем заговорить с Цыганом по-болгарски. Хороший капитан Знатоков – не совсем обычный человек, он умеет мгновенно принимать решения и брать на себя ответственность. Делая это настолько быстро, что на самом деле об ответственности и речи нет. В действительности капитан просто не боится риска. И не боится схлопотать по шее, если оплошал. Да и рядовой Знаток тоже заранее готов огрести по голове от всей команды, показывая капитану большой палец, что значит: «Я знаю ответ, жми кнопку!» В момент выбора он железно уверен, что прав.

Из Жени Знаток получился так себе. Она никогда не была уверена в ответе до конца. Ей каждый раз было страшно подвести команду. Поэтому она перестала играть. И сейчас привычно терзалась раздумьями.

Сказать ему про кольцо или нет?

– Белый Дом, – пробормотал старший. – Так. Я ее отведу. Вы топайте жрать. Встречаемся после обеда у солдата. Все.

Женя подняла глаза. Перед ней высилась белокаменная громада с пандусами, лестницами и каскадами мертвых фонтанов.

– Расскажи про дурака, – напомнил старшему все тот же боец.

Старший вздохнул. Совсем как нормальный человек.

* * *

Внутри Белый Дом оказался непомерно велик, пустынен и безжизнен. Только снизу, будто бы из подвала, тянуло кислой стряпней. Конвоир долго вел Женю лестницами и коридорами, молча подталкивая в нужную сторону. Через некоторое время он так ее достал тычками в спину, что Женя принялась размышлять – а не отнять ли у парня автомат, треснуть по голове, да и удрать отсюда подальше. Она как раз уже всерьез озаботилась претворением этого замысла в жизнь, когда впереди показалась массивная дверь с табличкой «Приемная». А из-за двери Жене навстречу выскочил еще один «тупой» в камуфляже. Женя чуть рот не открыла от изумления – в руке у «тупого» была пластиковая табличка с зажимом, а под зажимом – стопка листков. И на верхнем листке «тупой» что-то черкал на ходу фломастером.

Раньше Женя не задумывалась, умеют ли «тупые» читать и писать, ей это просто в голову не приходило.

Грамотей оторвался от своих бумажек и уставился на Женю. Потом на конвоира.

– Олежка! – сказал он. Причем с четко различимой интонацией. – Что, поймал?

– Угу. Новенькая, – сообщил конвоир. – Главный у себя?

– Да. А я вот на склады. Новенькая? Откуда?

– Сама не знает. Дура совсем. По магазинам лазила.

Грамотей покосился на Женю.

– По магазинам ходить нельзя, – сообщил он. – Да, Олег, а ты где будешь вечером?

– Не знаю.

– Ты подходи. Там этот Вован ненормальный должен подъехать.

– Только что видел. Катается по центру, пьяный совсем.

– Вот ты и подходи. Ага? Разговор есть.

– Сделаем, – кивнул Олег. – Ну ты давай, вперед.

Женя послушно шагнула в приемную. За столом референта, подпирая рукой щеку, тосковал еще один камуфлированный парень.

– Во! – оживился он при виде Жени. – Ты кто?

– Это я поймал, – объяснил ему Олег. – Новенькая. Доложи главному.

«Референт» неспешно раздел Женю взглядом.

– Так себе, – заключил он. – А откуда?

– Да она без понятия. Деревенская какая-то. Совсем дура.

– Тебя как зовут? – спросил «референт». – Эй, рыжая!

– Рыжая, – согласилась Женя.

– Дура, – кивнул «референт». – Ничего. Побудешь с нами – поумнеешь.

– Ты главному доложи, – напомнил Олег.

«Референт» зевнул.

– Может, она голодная? – предположил он.

– А может, тебе челюсть свернуть? – неожиданно вступился за Женю Олег.

– Себе хочешь, – понял «референт». – Ну, как хочешь.

Он встал и подошел к двери, ведущей в кабинет. Осторожно постучал по косяку. Из кабинета в ответ что-то буркнули. «Референт» оправил на себе форму, едва-едва приоткрыл дверь и боком просочился в щель.

Олег у Жени за спиной переступал с ноги на ногу и сопел.

– Никто тебя здесь не тронет, – вдруг пробурчал он еле слышно. – Говори, что ты со мной, ясно? Меня Олег зовут. Так и скажешь: «Я с Олегом». И никто тебя не тронет. А если попробует – скажи мне. Понятно?

– Ты зачем меня ударил тогда на улице? – спросила Женя.

– Извини. Разозлился. Я больше не буду.

Жене страшно захотелось обернуться и посмотреть загадочному Олегу в глаза. С каждой минутой ей все явственнее казалось, что этот тип совсем не тот, за кого себя выдает.

«Референт» высунулся из-за двери.

– Заходите оба, – сказал он хмуро.

– Иди. – Олег снова подтолкнул Женю вперед.

– Тили-тили-тесто, жених и невеста, – все так же хмуро сообщил «референт» сзади. Женя опять не рискнула обернуться, но донесшийся из-за спины увесистый шлепок и приглушенное вяканье «референта» кое о чем ей сообщили. «Ох, застряну я тут… – подумала Женя. – Не слезет ведь с меня этот защитничек. Ладно, черт с ним, лишь бы действительно не вскарабкался…»

– Здравствуй, доченька! – очень мягко сказал Жене кто-то большой, сильный и добрый. Женя наткнулась на край стола, подняла глаза и увидела сидящего перед ней в глубоком кресле Главного.

В том, что это был именно Главный, сомневаться не приходилось.

* * *

На рынке Цыган, яростно торгуясь, очень удачно махнул последнюю банку молока на бидон керосина и теперь, вооружившись куском мяса, шнырял по торговым рядам в поисках хороших сигарет. Большой, положив на колени автомат, сидел в машине, охранял товар и привычно нервничал. Ему не нравилось торчать у «тупых» на виду живой мишенью, он предпочел бы залечь, а то и просто убежать. К нему и так уже добрых минут десять принюхивался вооруженный патруль в количестве пяти скучающих обормотов, ищущих, кому бы отвернуть голову. Цыган этих деятелей быстренько спровадил, пообещав нажаловаться главному, но осадок в душе у Большого остался.

– Ты будь понаглее, брат, – посоветовал ему Цыган.

– Нельзя же, – сказал Большой. – Прибьют.

– Теперь можно. И даже нужно. У них появился начальник. Они его слушаются. Вот ты и делай вид, что с начальником на короткой ноге, и поэтому обижать тебя нельзя.

– Не привык, – вздохнул Большой. – Слишком долго отучали.

– Хочешь, потренирую? Десять баксов. Обнаглеешь в момент.

– Да иди ты…

– А еще Регулятор! – упрекнул его Цыган. – Семь футов роста, триста фунтов веса… Кабан мясной! Вот застрелят меня – кто с тобой нянчиться будет?

– Дурак. – Большой обиделся и покраснел. От одной мысли, что Цыгана могут застрелить, ему стало нехорошо.

– Ладно, – сказал Цыган. – Ты это… Потерпи еще чуть-чуть. Там один идиот проболтался насчет солярки. Якобы есть склад километрах в двадцати. Попробую разнюхать. Не слыхал раньше? Жалко. Ну-ка, дай на карту взглянуть. Ага… Где же это может быть?

– Где угодно. – Большой сунул Цыгану карту и отвернулся. – Застряли на ранчо, как дураки, понятия не имеем, что вокруг творится, нос боимся высунуть…

– А толку? – спросил Цыган, водя пальцем по карте. – Мне, братишка, тоже не по душе на одном месте сидеть. Но скакать по окрестностям… Территория громадная, информации никакой. Знаешь поговорку – «Места надо знать»? Вот то-то.

– Места, конечно, надо знать, – согласился Большой. – Но как ты их узнаешь, если от дома ни на шаг?

– Сейчас выясню, – пообещал Цыган. – И будем надеяться, что место окажется далеко отсюда, скучное и бесполезное. Типа цистерны на железной дороге или бензоколонки на отшибе. А то, неровен час, сунешься без пропуска, а там тупица с пулеметом… Ладно, сиди. И не рыпайся.

– Да я и не собираюсь…

– Я хотел сказать – не дергайся. Рыпаться как раз теперь полезно.

– Да понял я…

– Вот и сиди. – Цыган ободряюще хлопнул Большого по плечу и ушел.

Большой сначала задумался, как это – рыпаться, но не дергаться. Потом от греха подальше забросил автомат на заднее сиденье. Но тут же поймал себя на том, что нащупывает под курткой пистолет.

Цыган пропадал долго, Большой весь извертелся и несколько раз покрывался холодным потом, когда мимо проходил все тот же патруль. Наконец Цыган прыгнул в машину и с ходу уткнулся носом в карту.

– Ну? – спросил Большой.

– Ручку! – приказал Цыган. – Так. Кажется, вот здесь. Какой-то поселок. Живых нет. А на перекрестке стоит бензовоз. В кабине два трупака в погонах. На прошлой неделе солярка в бензовозе еще была. Мужик нацедил канистру и удрал. Говорит, страшно. Поганое место, повсюду трупаки в погонах. Осознал?

– Армия? – оживился Большой.

– Похоже. Ну, а если не этот поселок? Тогда вот этот… Ничего, разберемся. Покатаемся.

– Сейчас? – с надеждой спросил Большой, протягивая руку к ключу зажигания.

– Боюсь, что нет. – Цыган очертил на карте предполагаемый круг поисков, воткнул ручку за солнцезащитный козырек и принялся аккуратно складывать карту. – Боюсь, что сегодня у нас проблемы. Хорошее место рынок. Прямо как в Интернете – сплошной треп.

– Где?

– В Интернете. Потом расскажу, утром вспомнил. Было такое изобретение специально для обмена информацией. Подключаешься и читаешь все, что хочешь. В основном всякую трепотню. Там все только и делали, что болтали. Собьются в кучу и давай нести околесицу… Ладно, ты меня не слушай, это нервное. Просто один деревенский видел, как тупые сцапали какую-то рыжую.

– Ох… Какую рыжую?

– А ты их много знаешь?

– Ох… И что же нам теперь делать?

– Уносить отсюда ноги, – веско сказал Цыган. – Уносить отсюда ноги…

* * *

– Они ее сцапали! – крикнуло радио голосом Цыгана, едва Гош успел включить прием. – Что делать будем, а?!

Гош нажал было клавишу передачи и обнаружил вдруг, что пальцы его плохо слушаются. «Как хорошо, что Цыган меня сейчас не видит, – подумал он. – Парень, конечно, умница, но почему-то убежден, что у меня нервы железные. Мог бы здорово разочароваться. Он считает, для выживания нашей компании позарез нужен лидер с холодной головой. И очень рад, что я встал на место Белого. А какой из меня лидер? Так, действующая модель, не больше…»

– Ты уверен? – кое-как совладав с чувствами, спросил Гош.

– На все сто!

– А давно это было?

– Часа полтора-два. Видели, как ее вел патруль. К Белому Дому.

– Не худший вариант, – заметил Гош. Ему немного полегчало. – Не на расстрел же они туда водят… А вы где сейчас?

– Только что миновали блокпост, идем домой. Ну, какие идеи?

– Все те же. Уговор дороже денег – так, кажется, раньше говорили… Будем ждать, как условились.

– Нервы у тебя железные! – восхитился Цыган.

– Какие есть, – скромно ответил Гош. – Если она к рассвету не вернется, увидишь, что у меня за нервы. Ты что думаешь… А, ладно. Мало ли кто сейчас висит на нашей волне.

– Как обычно – ЦРУ и КГБ.

– А если случайно?.. Сам говорил, у местных теперь в каждой машине рация.

– Так мы подъедем? – с надеждой в голосе спросил Цыган.

Гош почти не колебался.

– Только по-умному, – сказал он.

– Ты с кем говоришь?! – возмутился Цыган. – Я же цыган все-таки… Хоть и бывший.

– Чем выпендриваться, лучше бы воровать научился, – парировал Гош. – Ладно, подкатывай.

Он повесил микрофон на место, перевел радио в «ждущий» режим, закурил и вышел из машины. Безумное одиночество, точившее душу уже несколько часов, постепенно рассасывалось. Только в этот период ожидания Гош понял до конца, насколько дороги стали ему случайно обретенные друзья.

А еще – что в словах Белого о его привычке манипулировать людьми, не думая о последствиях, очень много правды. Загрузить ответственным заданием хрупкую девчонку и отправить ее на разведку в логово врага – это было в его духе. Конечно, Женя сама так и рвалась на дело, мечтая доказать, что ее можно принять в стаю. И конечно, внешне ее поведение говорило о недюжинной способности ориентироваться в трудных ситуациях. Но Гош должен, обязан был разглядеть, что за этой маской кроется всего-навсего остаточная агрессивность человека, пережившего временную амнезию. Желание делать хоть что-нибудь, потому что некуда девать энергию. Та же пружинистая злоба, что еще полгода назад позволила ему самому выстоять, прорваться, выжить. И теперь он, как последняя сволочь, использовал чужой припадок активности, направив его в нужное русло.

Гош размышлял об этом все время, что провел в засаде на кромке леса. Думал, когда маскировал джип в кустах. Думал, когда аккуратно укладывал в песок на дороге от города доску с гвоздями. Когда выбирал позицию для стрельбы. Все думал, сопоставлял, анализировал. И пришел к неутешительному выводу. Какая бы там напасть ни обрушилась на Георгия Дымова около года назад, раздавить его, подлеца, она не смогла. Память он, конечно, утратил. Но замашки свои прежние сохранил. Искренний и вполне гуманный интерес к тому, что у человека в голове – раз. Страсть копаться в чужих мозгах – два. И совершенно неуправляемую тягу к тому, чтобы эти мозги подчинять себе, – три. Полегоньку, исподтишка, не насилуя, не ломая – но подчинять.

Он готов был как угодно подставиться, чтобы в итоге завербовать сторонников. Готов был показаться и даже оказаться слабым, подавленным, сломленным. Или, наоборот, сильным и мужественным, этаким отцом-защитником. Каким угодно – лишь бы его полюбили. Лишь бы готовы стали за него кидаться головой вперед. Туда, куда попросит.

Гош даже ответ нашел, чем диктовалась такая его манера поведения. Судя по всему, в юности Георгий Дымов был чудовищно, дико, неправдоподобно одинок. Всегда среди людей – и всегда один. Сам по себе. Как такое могло получиться, он пока не выяснил. Но то, что раньше его по жизни преследовало ощущение брошенности и «никому-не-нужности», он уже понял.

Это знание вряд ли могло пригодиться ему сейчас, когда требовалось в первую очередь действие, а не какая-то там разжижжающая волю интеллигентская рефлексия. Но Гош не мог перестать думать. В последние дни озарения следовали цепью, одно за другим. Впору было сойти с ума, ежесекундно подхватывая буквально из воздуха обрывки былых ощущений, кусочки прежних эмоциональных всплесков, картинки минувшего. И чем больше Гош узнавал о своей прошлой жизни, тем меньше ему эта жизнь нравилась. Там не хватало чего-то очень важного.

Может быть – именно того, что он мучительно пытался осознать раньше, и элементарно просто вычислил сейчас. Знания о том, что творится внутри, мотивируя поступки и желания. Прежний Гош страшно переживал, что он какой-то не такой, как все. Но и быть «как все» тоже не хотел. Или не мог. Наверное, именно это стремление закрепить свою «особенность» и привело его в тусовку Знатоков.

Вспомнить бы хоть что-нибудь из личной жизни… Он точно был гетеросексуальный и достаточно востребованный мужчина. Но в памяти всплывали только разрозненные обрывки. А еще – не складывалась общая картина профессионального становления. Тут все было обрезано на уровне четырнадцати-пятнадцати лет. И значит, работа была для Гоша фактором колоссальной значимости.

Поэтому ее и затерло начисто. Как у бедняги Сан Сеича обрубило личные и профессиональные воспоминания на первом же году так называемой «перестройки». То ли Сан Сеич именно в этот год впервые начал жить по-настоящему, то ли, наоборот, перестройка шарахнула его по голове обухом…

Из глубины леса послышался шум мотора. Гош выплюнул сигарету и шагнул к машине. Рация пискнула. Гош включил громкую связь и взял микрофон.

– Кажется, мы на подходе, – сообщил Цыган.

– Я вас уже слышу. Выхожу на дорогу встречать. Увидишь просвет в деревьях – тут же стоп.

– Он там яму выкопал! – рассмеялся куда-то в сторону Цыган. – Западню на Слонопотама!

– Быстро у тебя прогресс идет, – заметил Гош.

– Я по этой книжке читать учился! – фыркнул Цыган. – Кстати, у вас, у русских, очень простая грамматика. Не то что наша.

– Я помню, – неожиданно для себя вспомнил Гош.

– Кто же ты все-таки? – спросил Цыган.

– Без понятия, – честно ответил Гош. – И вообще, кажется, я совсем не знал этого человека. Которым был. И понимаешь…

Он не отпустил кнопку передачи, поэтому если Цыган что-то и понимал, то сказать ему об этом сейчас не мог.

– И понимаешь, – закончил Гош, – мне кажется, я и знать этого парня совершенно не хочу!

* * *

– Засада, – признал Большой. – А яма где?

Цыган расхохотался.

– Не надо так серьезно, – попросил Гош. – У меня кое-что попроще. Здоровенная доска с гвоздями.

– А как же если она поедет…

– Не бойся, там и веревка есть, чтобы доску оттащить.

– Стратег! – Цыган хлопнул Гоша по плечу. – Ладно, ты мне лучше расскажи, в какой разведшколе наш язык учил?

– А ты наш – в какой?

– А я тут родился.

– Чего? – изумился Гош. – А-а… Вот как, значит…

– Я в Москве прожил больше, чем полжизни, – объяснил Цыган. – В посольстве. Знаешь, Гошка, сволочь ты, конечно, но спасибо тебе все равно.

– Я просто не ведал, что творил, – Гош виновато склонил голову.

– Так и понял. Но кто бы мне тогда помог? Ты не представляешь, я за сутки вспомнил столько… Ладно, не казнись. Тебе еще Костя расскажет, что со мной творилось. Вот тогда слезой и умоешься. А сейчас не надо. Да и тебе, брат, тоже несладко пришлось.

– Я последние дни только и делаю, что вспоминаю, – признался Гош.

Рядом Большой что-то просопел.

– И ты вспомнишь, – успокоил его Цыган.

– Как тебя звать-то теперь? – в очередной раз спросил Гош.

– Я же сказал – Клинт Иствуд. С именем пока что нелады. Зови Цыганом, не промахнешься. Так чего ты хотел сказать про свои нервы завтра на рассвете?

– Нервы? А-а… Понимаете, мужики, я ведь так и не придумал, как нам действовать. Пообещать Жене я мог что угодно, лишь бы она в город пошла. А вот каким макаром ее оттуда вытаскивать? У нас же задача не просто набить как можно больше мирного населения. А скорее наоборот.

– Да мы и не сможем, наверное, – заметил Цыган. – Силенки уже не те. Злости не хватит. Когда у тупых последний налет на ранчо комедией окончился, я знаешь как обрадовался?

– Надоело стрелять, – кивнул Большой.

– Вот именно, – подытожил Гош. – Нам не убивать нужно, а пугать. Чтобы сами Женю под белы рученьки привели. Нужно так войти в город, чтобы все на четвереньки упали и взмолились – ребята, берите что хотите, только больше не надо.

– Въехать на танках к Белому Дому и молча встать, – мечтательно произнес Цыган. – Без единого выстрела. Главный на переговоры сам выскочит.

– А ты на танке сможешь?

– А чего бы и не смочь? Припрет – научимся. Был бы танк… – Цыган осекся и повернулся к Большому.

– Сейчас! – понял тот и убежал к машине.

Гош весь подался к Цыгану, поедая его глазами.

– Кажется, нащупали воинскую часть, – кивнул тот. – Готовь десять баксов.

Гош сильно потер кулаками глаза.

– Проклятая амнезия, – пробормотал он. – Знаешь, я придумал для нее подходящее название. Пятнистая амнезия.

– Хорошее название, – одобрил Цыган.

– Все не могу свыкнуться с тем, что поражена не только память, но и способность реализовывать абстракции. Действительно – почему я не могу научиться управлять танком? Я уверен, что этого не умею. Но кто мне запретил попробовать, а? Женя говорила, москвичи учатся. А мы разве хуже?

– Ты чего? – озабоченно спросил его Большой, протягивая Цыгану карту.

– Я много раз проезжал мимо ворот с красными звездами, – объяснил Гош. – Но никогда за них не заходил. Может, из-за того, что патронами еще в Питере у дохлых ментов разжился. А там, за этими воротами, чего только нет…

– Там очень много трупов в погонах, – сказал Цыган. – Слишком много. Поэтому туда никто не суется. Нервы не выдерживают. Народу хватает и тех египетских мумий, что по улицам валяются. Кстати, в Туле их разгребли. В этот раз ни одной не видел.

– Показывай карту, – распорядился Гош. – Проклятье, как нас мало, некого здесь оставить. Прямо сейчас бы слетали.

– Я могу остаться, – предложил Большой. Видимо, перспектива увидеть очень много трупов в погонах его не прельщала.

– Ты понадобишься. Там все очень тяжелое.

– Ну я мог бы, конечно… – протянул Цыган.

Гош, разглядывая карту, скрипнул зубами от досады.

– Некстати Белый скопытился, – признал Цыган. – А из Сан Сеича пастух как из меня цыган.

– Мы поедем на рассвете, – принял решение Гош. – То есть мы все. Я буду ждать. А вы пока что слетайте и установите место, где это. Если найдете… Если увидите большую технику на гусеницах, танки или самоходки, тогда основное внимание на то, в каком состоянии там ГСМ и артиллерийские склады. Это хозяйство жрет прорву солярки. Да и снаряды тоже могут пригодиться. И вот еще что – аккумуляторы! Тоже проблема. Куча проблем, мужики. Самая ерундовая из которых – действительно научиться управлять танком. Вот ты заведи его сначала…

– Прикурить дадим от «Лендровера», – подал идею Большой.

– Там, по-моему, нужно двадцать четыре вольта. Ладно, на месте разберетесь. Поезжайте, братцы. Сан Сеичу только радируйте и поезжайте. И молитесь по пути.

– Чтобы нам техника не понадобилась? – угадал Цыган.

– Вот именно, – кивнул Гош.

Большой крепко пожал ему руку и ушел разворачивать «Дефендер».

– Тебе по дороге машину поискать? – спросил Цыган.

Гош благодарно кивнул.

– Здесь места небогатые, и местные все уже подмели, так что хотя бы «Ниву». Только поновей.

– Сделаем. Ты это… – Цыган неопределенно помахал рукой в воздухе, подбирая слова.

– Чего? – подозрительно насупился Гош.

– Ты не переживай так. Ну, из-за Жени. Ее за язык никто не тянул. Сама вызвалась, знала на что идет. Опыт у девицы есть, постоять за себя умеет. Выкарабкается. Ей же хотелось красиво выступить, разве не заметил?

– Еще как заметил. Поэтому и уговорил. А не стоило.

– Да почему? Гошка, не накручивай себя. Ни в чем ты не виноват.

– Даже если она знала, на что шла… – медленно произнес Гош. – Мы все равно знали об этом больше.

– Ну, для меня это уже чересчур сложно. Короче, я дал тебе совет. Не комплексуй. Женя отличная девчонка, и она справится.

Гош снова опустил голову, о чем-то поразмыслил, и вдруг на Цыгана посмотрел его привычный ехидный острый глаз. Тот даже рот приоткрыл, настолько Гош за несколько секунд внешне переменился.

Гош, не переставая хитро щуриться, ткнул Цыгана пальцем в грудь.

– Они ее изнасилуют, убьют и съедят! – заявил он. Повернулся и ушел к машине, в кусты.

– Эй, мужик! – крикнул обалдевший Цыган ему вдогонку. – Не сходи с ума!

В кустах хлопнула дверца. Цыган постоял на месте в нерешительности, сплюнул под ноги и тоскливо поплелся к «Дефендеру», где ждал Большой.

– Чего он? – спросил великан.

– Переживает дальше некуда, – ответил Цыган. – Прямо так переживает, сил нет смотреть.

– Хороший парень Гошка, – расплылся в улыбке Большой.

– Хороший. И сволочь редкая, – сообщил Цыган. И хотя Большой немедленно потребовал от него толкования, что бы такая характеристика могла означать, комментировать свой диагноз не захотел.

* * *

– Подойди ко мне, не бойся, – сказал Главный. Женя послушно шагнула вперед. Главный сидел в большом кресле за громадным столом и улыбался мягкой отеческой улыбкой. Очень искренней. Над его головой примерно так же улыбался со стены портрет незнакомого Жене мужика. Судя по всему, портрет остался в кабинете от прежней власти, и Женя с первого же взгляда эту власть невзлюбила. Еще у нее родилась догадка, почему Главный не снял портрет. То есть он мог предполагать, что мужик с портрета жив-здоров и скоро вылезет из секретного правительственного бункера руководить. Но на самом деле они с Главным просто были похожи. Мордастые лысеющие дядьки немного за пятьдесят. Хотя у Главного физиономия больше смахивала на человеческое лицо, а не на раскормленную харю победившего всех на свете пролетария.

Главный понял направление Жениных мыслей и коротко глянул на портрет.

– Это не я, – объяснил он.

Женя посмотрела на Главного и согласно кивнула.

– А кто? – спросила она.

– Потом расскажу, – пообещал Главный.

«Не помнит», – догадалась Женя.

– Присаживайся, – сказал Главный. – Олежка, помоги девушке сесть. Худенькая-то какая… Голодала?

Женя с трудом удержалась от благодарного кивка Олегу, умело подвинувшего ей кресло. Девушке было не по себе, она терялась в догадках. Судя по интонациям Главного, он до глубины души жалел бедную оголодавшую девчонку. Он мог быть кем угодно, этот долгожитель, но только не банальным «тупым»-переростком.

В ответ на вопрос Женя снова кивнула. «Не привыкнуть бы, – подумала она. – Как, однако, удобно быть тупой. Совершенно не надо соображать».

– Ну, милая, все твои беды позади, – утешил Женю Главный. – Теперь ты всегда будешь сыта, одета и умыта. Давай знакомиться. Меня зовут Главный Андрей Николаевич. Главный – это фамилия такая. А ты кто?

– А я – Рыжая! – жизнерадостно провозгласила Женя и для вящей убедительности выразительно покосилась на Олега. Мол вы меня обозвали, вы и отвечайте за меня теперь. Вполне «тупая» реакция.

– М-да… – Главный в задумчивости потер рукой переносицу. – Ну, имя – дело наживное. Будет тебе и имя. Все тебе здесь будет. Всем обеспечим. И поверь, никто тебя здесь не обидит. Работу найдем по душе, друзья появятся хорошие… Ты что умеешь делать?

– С лошадьми могу. Коров умею доить. Пасти. Ну, готовить еще. По домам могу лазить.

– Бедная девочка… – пробормотал Главный, и Женя снова отметила: он не играет. Главный действительно переживал. – По домам ты больше лазить не будешь. Договорились? По домам лазить ни к чему, это плохо. Ясно?

– Ясно.

– На кухню? – подал голос Олег.

– Погоди. Слушай, милая, а ты где вообще жила? Что ты помнишь?

– Я в деревне жила. Там лошади были, – сообщила Женя, подумала и добавила: – Много.

– Много лошадей?

– Раньше было, – пояснила Женя. – А теперь остался только… Ну, дом, где лошади живут. И они там лежат все в таких… – Женя руками показала «в каких». – Я увидела, испугалась и убежала.

– Давно это случилось?

– Давно. Холодно было, – Женя почувствовала, что может переиграть, и добавила: – Осенью.

– И где же ты все это время?..

Женя неопределенно помахала в воздухе руками.

– По-разному, – сказала она. – Так… Со всякими. Меня гонят все. Говорят, рыжая. А я что, виновата?! На себя бы посмотрели!

– Успокойся, – попросил Главный. – Все, больше тебя никто обижать не будет. Считай, ты дома. Умница, что пришла. Кстати, откуда? С какой стороны?

– Оттуда, – Женя махнула рукой, как давеча в магазине.

Главный шевельнул бровью в сторону Олега.

– Мы нашли ее в магазине женской одежды. На склад забралась.

Главный озабоченно посмотрел на Женю.

– Ты читать умеешь? – спросил он с некоторой опаской.

– А чего тут уметь? Там платья были нарисованы, я и зашла.

– Что вот тут написано? – Главный толкнул по столу к Жене толстую растрепанную тетрадь с надписью: «Амбарная книга». Ниже кто-то вывел от руки неразборчивыми каракулями: «Сведения по движению продуктов за весенне-летний период». Женя для порядка несколько раз пробежала текст глазами справа налево и слева направо, потом обиженно надула губы и отвернулась. Представление начало ее утомлять. Теплый железный «макаров» так и просился из-за пазухи в руку.

– Там действительно платья нарисованы, – вступился за Женю Олег. – На витрине.

«Какие ты еще слова знаешь?» – подумала Женя. Олег уже не пугал ее. А вот Главный – весьма. Похоже, он здорово боялся грамотных людей. Хотя одного такого Женя видела несколько минут назад выходящим из его кабинета. Или каждый умеющий читать проходит здесь какую-то проверку? На «тупость»? На лояльность? На знание фамилии этого хмыря, который на портрете?

– Жалко, что ты не умеешь читать, – вздохнул Главный. – Ничего, мы тебя научим.

– Я способная, – заверила его Женя.

– Нам очень нужны люди, которые умеют читать. И считать. Ладно, девочка, все образуется. Ты теперь среди друзей, и все у тебя будет хорошо. Кушать хочешь?

– Очень.

– Сейчас организуем. Слушай, Олег, занялся бы, а? Походи с ней, покажи, как мы живем, познакомь с кем надо. И заодно реши там с общежитием, с пайком, ну, все формальности.

– Мне еще до вечера в патруле, Андрей Николаевич.

– А заместитель у тебя на что?

– Понял. Сделаем.

– Ну вот и все, девочка. Пока что до свидания. Выйди на минутку, хорошо? Олежка сейчас тебя догонит.

Женя безропотно встала и вышла за дверь, размышляя о том, что Дымов с идеей разведки прогадал. Ничего она здесь не узнает и не поймет. Здесь творилось нечто загадочное, но, чтобы уяснить его суть, пришлось бы основательно вжиться в организованный Главным мирок. Только одно сейчас было для Жени ясно – как именно Главный оказался главным. Так же, как Сан Сеич завербовал объездчиков. Лаской, исключительно лаской. Главный действительно хотел «тупым» помочь. Жалел их, оберегал, всячески оглаживал – не столько текстом, сколько интонациями. Да и сам он выглядел не шибко умным, что тоже, наверное, сыграло ему на руку.

«Ладно, потолкаюсь тут до вечера, – решила Женя, закрывая за собой дверь в кабинет. – А там видно будет. Только бы в баню не погнали. Куда я тогда пистолет засуну? Напрасно я его взяла. Эту братию голыми руками передавить можно. Не такие уж они и страшные».

«Референт» стоял в приемной, оживленно потирая руки.

– Ха-ха! – воскликнул он. – Поматросил ее наш Олежка и бросил! Что, прошла любовь, завяли помидоры? Ничего, не переживай! Слушай, рыжая, пойдем, я тебе одно место покажу. Там хорошо. А потом накормлю. Пошли?

Женя слегка подпрыгнула, занимая удобную позицию, и влепила «референту» свой коронный – с разворота пяткой в глаз.

Из кабинета на шум выскочил Олег. Миновал Женю, будто ее и не было здесь, обогнул стол и уткнул ствол автомата «референту» в ухо. Тот что-то пробормотал, но даже не пошевелился. Видимо, кувырок через стол окончательно вышиб из бедняги всякое желание проявлять инициативу.

– Ф-фух! – Олег защелкнул предохранитель и обернулся к Жене.

– А чего он?! – возмутилась Женя, делая шаг назад.

– Спокойно, – попросил Олег. – Только спокойно.

– А чего он?!

– Все нормально. Ты молодец. Никаких проблем. Только успокойся.

– Убила бы! – от души сказала Женя.

Олег приоткрыл дверь кабинета.

– Все нормально, Андрей Николаевич, – сказал он. – Как обычно. Ну, мы пошли? Ага. До свидания, Андрей Николаевич.

Из-за стола выполз «референт». Лицо у него распухало буквально на глазах. Увидев Женю, он помотал головой и поспешно дал задний ход.

– Пойдем, – сказал Олег, – … Рыжая. Пойдем обедать. Меня-то бить не станешь?

– Тебя не за что пока, – уклончиво ответила Женя.

– Тогда прошу за мной, – Олег вышел в коридор. Женя у него за спиной поежилась. Этот парень становился все человечнее с каждым словом, с каждым жестом. И Женя подумала, что никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу. «Вот только кто из нас Штирлиц, а?»

* * *

Когда со стороны города на проселок выехал незнакомый джип, Гош схватился за бинокль. В резво пылящей ему навстречу машине сидели четверо, и Жени среди них не было. Конечно, она могла валяться в багажнике, но Гош решил не паниковать и для начала рассмотреть непрошеных гостей вблизи. Он потянул веревку и затащил смертоносную для автомобилей доску с гвоздями в кусты. Отбежал в подлесок, спрятался в густом ивняке, передернул на всякий случай затвор автомата и стал ждать. Гул мотора приближался.

Как по заказу, машина остановилась прямо напротив места, где притаился Гош. Раздался звук отрываемой двери.

– Быстрее давай, – сказал кто-то.

– Сейчас, – отозвался другой. – Не буду же я посреди дороги…

Гош начал медленно отходить назад и в сторону. Перспектива обнаружить себя и, может быть, принять бой, ему не улыбалась.

– Жрать надо меньше.

– На себя посмотри!

С этими словами тот, кому приспичило, вломился в кусты. Гош сжался в комок, но было поздно. Они столкнулись нос к носу.

– О-па! – воскликнул «тупой». – Да я ж тебя знаю!

Гош тоже мгновенно опознал этого парня. Один из тех уродов, которые весной гнали его из города. На этот раз безоружный. Правой рукой он придерживал расстегнутые штаны, в левой комкал пожелтевшую газету.

– Ты чего там? – спросили из машины.

Гош прижал к губам палец и стволом автомата пихнул «тупого» в грудь.

– Тут один умник спрятался! – радостно провозгласил «тупой», не поняв намека.

– Да ну?! Где?!

Из машины, бряцая оружием, посыпались люди.

Гош заорал что-то нечленораздельное и пинком вышиб «тупого» на дорогу. Тот, пытаясь сохранить равновесие, отпустил штаны, немедленно упавшие к коленям, взмахнул руками и грохнулся в колею.

Шансов убежать не было, вдобавок совсем неподалеку стоял прикрытый ветками «Паджеро», терять который очень не хотелось. Гош прыгнул вперед и оказался в крайне невыгодной позиции. Хуже некуда. Противник был всюду. Один вплотную слева, один под ногами, и двое по ту сторону красной «Тойоты».

Еще секунда – и убьют. Гош испугался – и сразу из глубины сознания выскочил прежний он. Тот, что стрелял первым. Чтобы вправду не убили.

– Руки!!! – заорал Гош, стволом автомата выбивая зубы тому, что слева. В ответ раздалась короткая очередь – прямо сквозь машину, через открытые настежь окна. Гош плечом сшиб наземь деморализованного врага, зажимающего руками лицо, повалился на него и засадил весь рожок под «Тойоту», молясь, чтобы рикошетом от подвески не задело бензобак.

За машиной кричали, падали и стреляли во все стороны. Из «Тойоты» полетели клочья, в лесу что-то ломалось, сыпалось и громыхало.

«Тупой», оставшийся без штанов, вскочил на четвереньки и так ускакал за деревья, оставив на дороге большую желто-коричневую кляксу.

Гош отбросил автомат, выхватил «ТТ», звезданул рукояткой беззубому по голове и в один прыжок оказался за машиной.

– Убью! – рявкнул он, направляя ствол ближайшему «тупому» промеж глаз.

– Но-о-ги! – простонал тот. Оружие он выронил и теперь обеими руками держался за окровавленные лодыжки. – Ты мне но-о-ги… А-а!!!

Второй боец, тоже весь в крови от колен и ниже, трясущимися руками пытался отстегнуть магазин «калашникова». Ему очень мешало то, что к пустому магазину был вверх ногами примотан изолентой еще один. Гош шагнул к «тупому» вплотную и просто отобрал у него оружие. Поднял второй автомат. Вернулся к лежащему в обмороке беззубому и его тоже избавил от лишней тяжести. Забросил автоматы в кусты.

Первый раненый так орал, что пришлось и ему врезать по голове. Второй, похоже, был в шоке и боли не чувствовал, только ел победителя злыми глазами. Гош заглянул в осевшую наземь машину, увидел рацию и тут же оторвал у нее микрофон.

– Эй, ты, скотина! – крикнул он в чащу. – Выходи, подлый трус!

Тишина. Гош для острастки пальнул в лес.

– Выходи, гад, а то дружков твоих перестреляю!

– Да иду я! – раздалось из-за деревьев.

– Бегом!

– Да погоди ты, дай почиститься!

Гош прислонился к машине спиной. У него вдруг отчаянно заболела голова.

– Куда вы ехали? – спросил он у дееспособного раненого.

– Пошел ты… – сквозь зубы выдавил тот.

Гош скривился и прижал рукой ноющий висок.

– Сейчас этого добью, – пообещал он, направляя ствол пистолета в сторону безвольно валяющегося на песке тела.

– Пошел ты…

Гош взвел курок.

– Я не шучу, – сказал он устало.

– Послали искать склад горючего.

– Куда? Откуда здесь склад горючего?

– Военный. Сегодня на рынке говорили… Один деревенский нашел.

– Что нашел?

– Видел бензовоз… – Язык раненого заплетался. Похоже, он тоже собирался потерять сознание. Голени ему раздробило основательно.

– Это совсем в другую сторону, – вздохнул Гош. – Эх, занесло же вас сюда на мою голову… Ну, где ты там?!

– Да здесь я, – сказал «тупой» совсем рядом, опасливо высовываясь из-за березы. – Не стреляй.

– Грузи своих приятелей в машину. Быстро.

«Тупой» в ужасе оглядел картину разгрома.

– Гад, – констатировал он. – Убийца.

– Ух ты, какие слова знаем! Вспомни лучше, когда мы в последний раз встречались! В городе! Что ты мне тогда говорил, а?

– Я ничего не говорил. Я стоял просто.

– А вот теперь не стой! Зар-раза! Складывай заднее сиденье, живо! Вонючка несчастная…

«Тупой» полез в машину и принялся там возиться. Пахло от него действительно как из сортирной дырки.

Гош осмотрел колеса. Пробиты были все четыре.

– Готово, – доложил вонючий.

– Открывай багажник и закидывай туда своих.

– Помоги.

– Я тебе сейчас пулей в голову помогу! Ох, мама, перевязать бы вас… Эй, ты, вонючка! Бинт есть? Да вон аптечка! Открывай, доставай бинт, перевязывай их. Только быстро.

На всех бинта не хватило. Понукаемый несильными ударами стволом пистолета, вонючий порвал на полосы свою футболку и рубашку уже очнувшегося, но вконец отупевшего беззубого. Вдвоем они кое-как загрузили раненых в багажник и уселись на передние сиденья.

– Разворачивай и пошел отсюда!

– Колеса же… Как мы доедем?

– Медленно. Воткни на раздатке четыре-эль.

– Это как?

– Там цифра четыре и латинская «эль», дубина!

– Где?

Гош так яростно бросился на дверь, за которой сидел вонючий, что тот в ужасе повалился соседу на колени. Гош включил пониженную и, утирая рукой с пистолетом градом катящийся по лбу пот, отошел в сторону.

– Теперь исчезни, – приказал он.

Отчаянно скрежеща колесами, «Тойота» с трудом развернулась, ломая кусты. Одна из шин разбортовалась и начала громко хлопать, свободно гуляя по диску.

– Мы шепя ишшо поймаем, – сообщил беззубый на прощание.

– Убийца, – поддакнул вонючий. И укатил, точнее уполз. Уже метров через десять у него сорвалась с диска вторая шина, потом третья.

Двигаясь медленно, как тяжело раненный или очень старый человек, Гош восстановил свое противомашинное заграждение и вытащил из кустов трофейные стволы. Долго рассматривал смотанные вместе магазины и вдруг догадался, зачем это сделано. Вспомнил, что в «бардачке» видел изоленту. Уселся в «Паджеро», чтобы выгнать его на дорогу кормой к городу – чего уж теперь маскироваться, если приедут народные мстители, нужно будет стрелять и драпать. Повернул в замке ключ. Никакой реакции. Только едва моргнули лампочки на приборной доске.

Гош с замиранием сердца дернул ручку открывания капота и мешком вывалился в дверь, едва не упав. Ноги его не слушались. С трудом он обошел машину и увидел то, чего и ожидал – развороченное пулями крыло. «Вот что, оказывается, в лесу грохотало…» А еще он учуял характерный запах электролита. Открыл капот и уставился на свороченную пулей клемму. Машинально восстановил контакт, стараясь не глядеть на разбитую вдребезги у самого дна стенку аккумулятора. Вернулся в машину и обнаружил, что «Моторола» еще подает слабые признаки жизни.

Уже понимая, что все равно конец, Гош набросился на рацию. Но та умирала буквально на глазах. Может, в режиме приема она еще могла работать на остатках аккумулятора, но для передачи не хватало мощности.

Некоторое время Гош тупо глядел в никуда, ритмично ударяя кулаком по баранке. Потом нашел в «бардачке» изоленту, соединил два рожка и принялся на своем автомате тренироваться в быстром их перестегивании. Учился, пока не отточил движение как следует.

Его ждала масса дел. Нужно было связаться с ребятами и поторопить их в поисках воинской части, о которой прознали «тупые». И вопрос жизни или смерти – предупредить Сан Сеича, чтобы был готов к визиту из города. Ведь объездчики сообщили «тупым», что Гош ими застрелен. А он, извините, жив.

Нужно было действовать.

Но Гош щелкал замком, переворачивал магазины, снова щелкал, опять переворачивал… Его будто заклинило. Он понимал, что, отпустив этих «тупых», создал большую проблему для людей, которые к нему хорошо относились. Но все щелкал замком. Голова просто раскалывалась, и пот заливал глаза. Очень хотелось выпить.

Ужас, чего он натворил. По его вине над ранчо нависла серьезнейшая угроза, и Гош был не в силах ее предотвратить. Но главное, что свербило в мозгу и занимало все мысли, относилось сейчас лично к нему.

Он выжил чудом. И почему-то не убил этих четверых. Взял и не убил. Отпустил. Пожалел.

* * *

Экскурсия по городу оказалась увлекательной и невнятной. За несколько часов Женя узнала о жизни тульской коммуны «тупых» очень много, но по-прежнему ничего толком не поняла. Сначала ее отвели в столовую на первом этаже, где пришлось, имитируя волчий голод, сожрать, давясь и пуская слюни, две тарелки недоваренной гречневой каши. В столовой оказалось людно, по большей части парни в камуфляже, но попадались и цивильно одетые. Лиц женского пола среди кормившихся Женя не заметила. Разве что в окне раздаточной мелькали какие-то закопченные мордашки, да еще посуду со столов убирали девицы, выглядевшие в массе своей довольно запущенно и все заметно беременные. Парни на Женю таращились, как на заморскую диковину, но знакомиться не подходили. Наверное, мешало присутствие Олега.

На заднем дворе «у солдата», оказавшегося допотопной скульптурой, изображавшей красноармейца с винтовкой, Олег приказал своему патрулю двигаться без него. Женя тем временем не без опаски посетила колоссальных размеров дощатый сортир дырок на пятьдесят, разместившийся на газоне у местной кремлевской стены. Могучее сооружение на ветру поскрипывало, и через щели видно было намалеванное на кирпичах древней тульской крепости не менее древнее русское слово из трех букв. Желтой аэрозольной краской здесь кто-то провел связующую нить между благословенными старыми временами и проклятыми новыми. Женя задумалась было, кто это сделал, но почувствовала, что голова пухнет, и решила не анализировать, а только запоминать.

А запоминать было что. Олег показал ей школу, где «тупые» под руководством продвинутых соплеменников дружно и старательно вспоминали, как пишутся слова. Отвел в женское общежитие, где уши закладывало от голодного детского рева. Объяснил, не подбирая слов, и все более становясь от этого загадочным, как работают в городе похоронные и трофейные команды. Даже показал святая святых – огромные склады, доверху забитые провиантом, одеждой и самым дефицитным товаром на сегодня – годными к употреблению батарейками. Повсюду, как муравьи, суетились «тупые», они были деловиты и, похоже, довольны собой. Город активно готовился к зиме.

Олег показывал и рассказывал, а вопрос о размещении в общежитии и постановке на довольствие повис в воздухе. С каждой минутой такая забывчивость гида нравилась Жене все меньше. И разгадка пришла, стоило лишь ей самой поторопить события.

– А где я буду жить? – спросила Женя, стоя у открытой танцплощадки. Вечерами сюда подгоняли «БМВ» с мощной аудиосистемой и принимались веселиться. В пределах ста граммов водки на лицо. Спиртное в городе лимитировалось строже, чем еда. И судя по всему, сухой закон уже вызвал к жизни черный рынок. А скоро мог и поставить крест на владычестве Главного, железной рукой толкавшего подопечных к тому, чтобы они увидели следующую весну.

– Хочешь? – спросил Олег, доставая сигареты. И подмигнул, хитро-хитро.

– У меня свои.

– Ну и замечательно. Пойдем, сядем? Вон, на лавочке. Покурим.

Они уселись на облезлые крашеные доски, и Олег небрежно отложил автомат. Далеко от себя. Пожалуй, дальше, чем нужно. Демонстративно.

– Пойдешь снова к Главному? – спросил он, глядя в сторону.

– Не понимаю.

– Все ты отлично понимаешь.

Женя нащупала под курткой пистолет. Так ей показалось спокойнее.

– Главный тебя расколол, – сказал Олег просто. – Ты не думай, что он какой-то там старый шизофреник. То есть он, конечно, старый шизофреник и есть. Но здесь оказался к месту. Котелок у деда варит. Организовал себе… Феодальное владение. Со всеми делами. Включая женское общежитие. Знаешь, временами мне так смешно бывает… А временами грустно.

– Почему ты не уйдешь? – спросила Женя, крепче сжимая рукоятку.

– Куда? – спросил Олег в ответ. И в голосе его прозвучала дикая тоска, хорошо Жене знакомая.

– Куда-нибудь. Просто отсюда подальше.

– Тяжело одному. Я слишком долго был один. А здесь… Во-первых, я дуракам нужен. Во-вторых, они с каждым днем становятся умнее. Постоянная работа, пусть и механическая, занятия в школе, ответственность – люди растут на глазах. Это ведь очень приличный был народ в свое время, разве ты не заметила? Неважно, кто – работяга, автослесарь, менеджер, секретарша, но все они в прошлой жизни что-то из себя представляли. Чего-то хотели добиться. Это видно даже по лицам. Как будто тот, кто учинил над нами этот дикий эксперимент, ставил задачу отобрать лучших. Когда они проснутся… Это будет хороший мир. Что, не убедил?

– А зачем ты меня убеждаешь?

– Не знаю, – вздохнул Олег. – Просто хочется поболтать с нормальным человеком.

Женя расслабилась и убрала руку с оружия.

– Как они тебя не вычислили? – спросила она.

– Играю. Позволяю себе не больше, чем остальные дураки. Вместе с ними расту. И потихоньку запускаю новые слова в обиход, новые для них манеры… В том, что это уже не банда, а почти настоящее общество, и моя заслуга тоже. Извини за громкие слова, но так оно и есть. Я пришел зимой с юга. Откуда-то с юга, сам не помню точно. И сейчас мне действительно будет непросто уйти, потому что я вижу – дураки умнеют на глазах. В том числе и под моим воздействием. И я уже почувствовал ответственность. А то, что здесь рулит Главный… Смешная фамилия, правда? Так вот, на данном этапе даже хорошо, что он командует. Есть издержки, зато перезимуем без проблем.

– Издержки – это пропускная система, это рэкет, которым он крестьян задавил, это диктовка цен на рынке, да? – спросила Женя агрессивно.

– Приходится мириться. Все для блага города. Потом какие еще крестьяне? Мародеры. Уцелевшую скотину отстреливают.

– А молоко ты парное тоже из уцелевшей скотины пьешь?

– Настоящих крестьян единицы. На всю округу один колхоз и двое фермеров. И то вряд ли зиму переживут. Над ними… Тебя как зовут-то?

– Не твое дело.

– Как хочешь. Так вот, над крестьянами нужен контроль, чтобы они свое хозяйство не забросили. Если ты их видела, знаешь – они же сумасшедшие. В общем, не надо про рэкет. Это именно контроль. Мы таким образом заставляем их наращивать производство.

– Сам придумал? – спросила Женя брезгливо.

– Нет, это все Главный. Я так, подай-принеси. Он и не знает, что я давно «проснулся». Думает, я просто самый талантливый его ученик. Перспективный мальчишка.

– Наследник? – усмехнулась Женя.

– Все может быть. – Олег затоптал окурок и достал из пачки новую сигарету. Он заметно волновался. Не наслаждался общением, а решал какую-то задачу.

– Чего ты хочешь? – не выдержала Женя. – Убежища на крайний случай?

– Ну, это вряд ли. Даже если Главный и догадается, что я вожу его за нос… Хотя кто знает. Понимаешь, у старика есть своя идея насчет того, что в мире произошло. Он о ней не распространяется. Но каждый по-настоящему «проснувшийся» для Главного – потенциальный враг. Не потому, что он угрожает владычеству Главного в Туле, вовсе даже нет. Главный чего-то очень боится. И его страх напрямую связан с нормальными людьми, теми, кто сохранил и личность, и память. Тут был один такой. Очень умный. Жил на отшибе, в наши дела не совался, но Главный заставил меня выгнать его из города. А я потом узнал, что старик приказал нескольким дуракам убить парня на дороге. Пошел разбираться, и Главный мне сказал – этот тип не тот, за кого себя выдает. А кто он, по его мнению, я так от старика и не добился… Может, он тебе расскажет?

– А потом меня на дороге застрелят?

– Тебя он не тронет, – сказал Олег твердо. – Я тебя сам провожу, отвезу куда попросишь. Людей возьму.

– Чего это ты со мной так цацкаешься? Влюбился?

– Хотя бы! – заявил Олег с вызовом.

– Ладно, проехали. Так все-таки, чего ты хочешь?

– Главный будет с тобой говорить. Выжми из него максимум. Пусть он расколется, в чем его страх. А ты расскажешь мне. Поверь, это в ваших же интересах.

– В наших?..

– Ты ведь не просто так в город пришла, – улыбнулся Олег. – Ты и попалась нарочно. Значит, тебя кто-то заслал к нам на разведку. А я единственный человек в Туле, способный повлиять на то, что здесь творится. И в случае чего перехватить инициативу. Ты хоть отдаешь себе отчет, сколько здесь народу сейчас? Тут одних стволов без малого пятьсот. А если девчонок вооружить? Они у нас боевые.

– И брюхатые, – ввернула Женя. – Это Главный себе молодую смену выращивает? А евнухов он кастрировал или как?

Олег поморщился. Видимо, насчет гарема Женя угадала.

– Короче говоря, – сказал Олег, – мне нужна информация. Я хочу знать, чего ждать от старика. В обмен я дам тебе пропуск и объясню, как меня найти в случае чего. Мне не нужно здесь кровопролитие, понимаешь? И вообще происшествия не нужны. Любой спорный вопрос можно будет утрясти.

– Черт с тобой, – сказала Женя. – Пропуск вперед. И я ничего не обещаю. А если старик меня задушить попытается…

– Так у тебя же пистолет, – улыбнулся Олег. – И я буду рядом. В приемной.

– Как он меня раскусил? – спросила Женя, поднимаясь на ноги.

– Это не он, – снова улыбнулся Олег. – Это я.

Женя презрительно фыркнула.

– Помнишь, я заглянул в дверь и сказал, что все нормально, как обычно? «Как обычно» – это условный сигнал. А он мне просто в ответ кивнул. У нас все обговорено заранее. Конечно, я с самого начала тебя подозревал. Но подай я сигнал раньше, могли бы всплыть мои умственные способности. А ты сама мне подыграла. Запомни, солнышко, дурак не бьет дурака просто так, за нескромное предложение. У дураков все просто. Они друг к другу хорошо относятся. Это простые добрые ребята. А вот вы, раньше времени проснувшиеся…

– Мы, – поправила Женя.

– Я научился держать себя в узде. Я научился понимать дураков и даже любить такими, какие они есть. А вы этого не можете. Когда я выгонял из города того умника… Видела бы ты, как у него руки тряслись! Я думал – все, одно неловкое движение, и мне каюк. Слушай, подруга, откуда такая ненависть, а? За что?

Женя закусила губу, рассматривая Олега сверху вниз. Тот все еще улыбался.

– Может, это ты один так счастливо устроен, что живешь среди тупых и тебя не пытаются съесть, – пробормотала Женя задумчиво. – Не знаю… Но мне кажется, братец, что ты просто банальный подлец. Торгаш. Ради будущей выгоды готов на любые унижения. Готов терпеть, что у тебя на глазах ласковый дядя заводит гарем. Что тысяча свободных людей пашет на него и выполняет любые его приказы. Как хочешь, это твой выбор. Теперь легко быть подлецом. Стыдиться некого, мама с папой не расстроятся. Только я так не могу. Извини. Очень рада была познакомиться с главным циником планеты.

– Либеральная идеалистка, – сказал Олег печально. – И слабачка. Это новый мир, неужели ты не понимаешь? Здесь выживут только молодые и сильные. Будешь рассуждать, как старая брюзга – тебе конец. Ладно. Наше соглашение работает?

– Работает, – кивнула Женя. – По мне лучше молодой циник, чем пожилой маньяк.

Олег хмыкнул. Не без гордости.

* * *

Пять километров лесом с двумя автоматами на загривке, шестью запасными магазинами, пистолетом и биноклем Гош преодолел за неполные тридцать минут и выскочил к блокпосту на московской трассе взмыленный, как скаковая лошадь. Не догадайся он с утра вместо любимых сапог обуть кроссовки, задача оказалась бы ему не по силам. Но все равно пришлось долго валяться в траве, переводя дух. Впору было умереть, так сердце прыгало.

На блокпосту орала музыка. Отдуваясь, Гош лежал, глядя в небо, и пытался расшифровать загадочный смысл фразы «… где разбитые мечты обретают снова силу высоты». Признал, что это ему недоступно, и взялся за бинокль.

Знакомый БТР куда-то пропал. Боком, перегораживая дорогу, стояла теперь другая машина, в которой Гош опознал гусеничный тягач «МТ-ЛБ». В принципе ему было все равно, главное, что над тягачом красовалась длиннющая антенна.

Трое бойцов сидели на броне, еще один устроился в шезлонге прямо на осевой линии. И как минимум один человек должен был скрываться внутри машины. Гош быстрым шагом по кромке леса выбрался заставе в тыл. Сотню метров по открытому месту преодолел на четвереньках, благо трава в этом году уродилась что надо, просто мечта крупного рогатого скота. По глубокой сухой канаве подполз к «МТ-ЛБ» вплотную. Оставил в канаве лишний автомат. Запланированная ранее беспорядочная стрельба на испуг временно отменялась, намечалась диверсия. Одна из кормовых дверей машины была чуть приоткрыта.

Магнитофон на броне, дорогая мощная CD-магнитола, которых Гош в прошлой жизни не застал, а в этой уже освоил, истошно орал женским голосом, что не зная броду, в воду соваться не стоит, но если очень хочется… «Тупые», покачиваясь в такт музыке, таращились на дорогу. Гош сделал несколько глубоких вдохов. Еще вчера он бы на такое не решился. Но сейчас нужно было не думать, а просто делать, и все. Крадучись, он подобрался к двери, осторожно приоткрыл ее и нырнул внутрь.

На сиденье командира некто в камуфляже упоенно ворочал туда-сюда пулеметную башню, неплохо отслеживая ритм песни. Музыку было слышно и здесь, через открытый настежь люк механика-водителя. Гош прикрыл за собой дверь и повернул задрайки. Проверил вторую, она была заперта. Верхний люк тоже. Стараясь не топать, Гош двинулся вперед. Отметил, что лобовые стекла прикрыты бронещитками, а сиденье механика опущено по-боевому, и это здорово сэкономит ему время. А на сиденье валялся – о, счастье! – шлемофон.

Уже привычным движением он треснул стрелка рукояткой пистолета в висок. Тут же перехватил ручки пулемета, чтобы задравшийся в небо ствол не привлек внимания тех, что на броне. Прислонил к стенке обмякшее тело. Походя отметил, что в пулеметной ленте от силы десяток патронов. Уселся на место водителя. Над головой был открытый люк, небо и враги. Но зато совсем рядом имелась вожделенная армейская радиостанция.

Почти минуту Гош, держа на всякий случай пистолет стволом вверх, рассматривал панель управления. Ничего сверхъестественного. Гошу даже показалось, что когда-то он с этим хозяйством общался, только рычаги вместо руля его немного смущали. Он врубил питание. Машина ожила. Тогда Гош убрал пистолет за пояс и надел оказавшийся впору (еще одна удача, не нужно возиться) шлемофон. Надел уверенно и почему-то только на одно ухо. Это было очень интересно, но Гош благоразумно решил, что все обдумает потом. Он выжал сцепление и положил одну руку на стартер, а другую медленно, очень медленно протянул к стопору люка. И рванул.

Двигатель за спиной взвыл, а потом взревел. Рукоятка над головой повернулась до упора. Гош воткнул передачу, уперся лобным валиком в мягкую накладку на триплексе, пожалел, что здесь нет ремней безопасности, и дал по газам.

Наверное, со стороны это выглядело комично – пляшущий на месте гусеничный транспортер и одуревшие парни с автоматами, бегающие вокруг. Наконец Гош разобрался с проклятыми рычагами, и машина покатила от города прочь, рывками набирая скорость.

Сзади раздался оглушительный звон, как будто по тонкой броне принялись лупить кувалдой. Чтобы не оглохнуть, Гош приоткрыл рот. «Тупые» стреляли не туда. Куда нужно стрелять, чтобы пробить из «калашникова» броню «МТ-ЛБ», Гош не помнил, но задние двери в число слабых мест транспортера, похоже, не входили. Хотя уж лучше бы пули машину дырявили, может, стало бы потише. Гош натянул шлемофон на оба уха и опять схватился за управление.

Минут через десять, успешно пройдя несколько пологих длинных поворотов, Гош остановил машину. В ушах звенело так, будто в корму все еще стреляли. Между прочим, «тупые» вполне могли пешком броситься за транспортером в погоню, и хотя Гош выжал из аппарата целых тридцать километров в час, уверенности, что враг не висит на хвосте, у диверсанта не было.

Гош открыл люк и осторожно из-за него высунулся. Сзади было чисто. Тогда он не без труда выволок через корму на дорогу потихоньку оживающего стрелка, вернулся на место и поехал дальше. Через пару километров свернул на проселок, загнал «МТ-ЛБ» поглубже в лес и с наслаждением заглушил двигатель. Не веря еще толком в свою удачу, закурил и пересел к рации.

Армейская многодиапазонная радиостанция тоже показалась ему знакомой. Гораздо более знакомой, чем управление гусеничной машиной. Если в последнем он так до конца и не разобрался, то вот радио… Гош постарался максимально отключить сознание и отдаться голой моторике. Поставил станцию на прогрев – это получилось совсем естественно. Размотал шнур и воткнул в гнездо тангенту – свисавший на грудь эбонитовый параллелепипед с клавишами приема и передачи. Опять сдвинул шлемофон на одно ухо, все еще не понимая зачем, скорее по старой привычке. Рация, прогреваясь, тихонько пела. Гош быстро нашел гражданский диапазон и рабочую волну объездчиков. Вздохнул – теперь от него уже ничего не зависело. Он сделал для победы все.

– Сан Сеич, родной, подойди к рации! – умолял Гош, давя кнопку тонального вызова. – Белый, дружище! Милый, хороший, я тебя умоляю… Костя, а ты где?! Ну кто-нибудь, сволочи, гады, кретины, вашу мать!

– Кто это?! – отозвался в ухе далекий голос Большого. – Кто вызывает?

– Большой, я Гош! Как слышишь меня, прием!

– Здорово! Что случилось? А мы знаешь где сейчас? Ух, чего тут только нет…

– Заткнись и слушай! На меня случайно наткнулись тупые! Почти час назад. Опознали меня. Понял? Я отпустил их живыми. Потом увидел, что у меня пробит аккумулятор и связи больше нет. Пришлось идти к блокпосту и угнать их тягач. Говорю из него. Я в нескольких километрах от города. Как понял меня, прием!

– Да, все понял! А что делать? Слушай, Гошка…

– Я вызываю ранчо, там никто не отвечает! Немедленно, повторяю, немедленно дуйте туда! Бросайте все! По дороге вызывайте их, пока не отзовутся. Будьте очень внимательны по пути. Сто процентов, что тупые явятся к Сан Сеичу выяснять, какого черта я живой! Понял, что будет? Прием!

– Да, да, понял, – затараторил Большой. – Сейчас, Гоша, мы быстро. А как ты? Не ранен?

– Дуйте на ранчо, идиоты! – заорал Гош, срывая голос. – Спасайте наших! Мне домой ходу два часа, я не умею на этой штуке! Спасайте наших, их же убьют! Прием!

– Да мы едем, едем, не переживай, я вот только Цыгана найду, он ушел куда-то…

– Ищи его! Скорее!!! Бегом! Вы-пол-нять!!!

– Да-а!!! – заорал Большой, видимо, прочувствовав командную интонацию и осознав, что выполнять надо любой ценой.

– Сколько вам до ранчо? Прием!

– Не больше часа! Я сейчас!

– Я подъеду так быстро, как смогу! Там и встретимся! Прием!

– А если там…

– А мне плевать! – отрезал Гош. Ему действительно было плевать, что может быть «там». Окажись на ранчо даже целая армия «тупых», он был готов давить их гусеницами, пока не подбили бы. – Я остаюсь на приеме, докладывай мне регулярно! Обо всем! Конец, я поехал!

Посреди необъятного парка военной техники Большой судорожно вдавил кнопку сигнала. Высунулся в окно машины и, перекрывая могучим ревом вой клаксона, заорал:

– Цы-га-а-ан!!! А-та-а-ас!!! На-а-ших бью-у-ут!!!

* * *

У Белого Дома толпился вооруженный народ, то и дело подъезжали и отъезжали машины.

– Что-то случилось? – поинтересовалась Женя.

– Погоди, – сказал Олег. – Я сейчас.

Женя на всякий случай остановилась подальше от толпы. Олег быстро переговорил с каким-то типом в камуфляже и вернулся слегка озадаченный.

– Ничего страшного. Так, небольшая войсковая операция.

– Объявили войну Англии?

– Да нет. Ерундовая стычка на московской трассе. Давно уже нарывался один психопат. Терроризировал здесь всех, потом вроде бы залег на дно, говорили даже, что убили его. Ничего подобного, опять высунулся. Троих наших искалечил. Ладно, отловим. Пошли?

– Пошли, – кивнула Женя, подумав, что из города нужно выбираться как можно скорее. Слова о психопате, «терроризировавшем всех», сильно ее встревожили.

– Это не тот умник, про которого ты рассказывал? – спросила она.

– Тот самый. Я так понимаю, вернулся мстить. Знаешь, он действительно сумасшедший. Людей не ставит ни во что. Может убить за одно резкое слово. Ты бы его видела! Опаснейший тип.

Женя с трудом удержалась от стона.

Главный по-прежнему сидел у себя в кабинете под портретом мордастого политического деятеля. Одной рукой он листал страницы «Амбарной книги», а другой стучал по клавишам бухгалтерского калькулятора.

– Вот, подсчитываем, – сказал он Жене. – Кажется, всего должно хватить. На год примерно мы обеспечены, а если не роскошествовать, то и на полтора. Но ведь это не основное, правда? Нужно поднимать сельское хозяйство, без него страна обречена. Пахать нужно и сеять. Ничего, следующей весной попробуем. Ну как вам у нас, понравилось?

Женя неопределенно хмыкнула.

– Мы стараемся, – вздохнул Главный. – Пройден самый первый этап – внушить людям, что жизнь не кончилась, что она только начинается. Объяснить им, что они люди и существовать должны по-людски. Это было самое трудное – объяснить. Но получилось, кажется. Получилось?

Женя хмыкнула снова.

– Вот и я думаю, что не все у нас еще в порядке, – согласился Главный. – Но мы готовы признать ошибки. Готовы принять любую помощь, особенно грамотные консультации. Ребята так и горят желанием работать. Нужно только направить это желание в правильное русло.

Женя сочла за лучшее кивнуть.

– Вы понимаете, что я имею в виду? – спросил Главный почти заискивающе.

Женя склонила голову набок.

– Я аккумулировал в городе максимум людских ресурсов. Сохранил всех, кого удалось, и привлек новых. Здесь собрана отличная команда. Люди готовы, понимаете? Уже готовы. Можно начинать. Я заявляю об этом со всей ответственностью.

Женя молчала, рассматривая хмыря на портрете.

– Я же все понимаю! – почти взмолился Главный. – Я же главный инженер! Я в курсе! Только скажите – нам еще долго ждать?

Женя почувствовала, что устает от этого человека, и решила сыграть по-крупному.

– Продержитесь до будущей весны, – сказала она со всей возможной строгостью. – Можете считать, что зима – экзамен для вас. За это время произойдет необходимый отсев.

Главный благоговейно внимал. От усердия у бедняги покраснела лысина.

– Простите… Как мы узнаем о вашем приближении? – спросил он.

– Будет слышно, – заявила Женя, изумляясь своей наглости.

– Да, я понимаю… К северу от города есть хорошая площадка, большое ровное поле километр на полтора. Вам хватит столько?

Женя на секунду задумалась.

– Должно хватить.

– Если будет темно, мы сможем обозначить кострами посадочный знак.

– Не стоит, – смилостивилась Женя.

– Как вам угодно.

– А теперь мне пора.

– Да-да, конечно! – Главный вскочил. – Не смею задерживать. И простите за причиненные неудобства. Я распоряжусь, чтобы вам немедленно выделили охрану и автомобиль. Вас доставят куда прикажете. Мне только не хотелось бы, чтобы ребята удалялись от Тулы больше, чем на сто километров. Но если возникнет необходимость…

– Мне только выехать из города. Дальше я сама.

– Как прикажете. Олег!

Главный суетился, Олег кивал, Женя старалась не рассмеяться. На прощание она допустила Главного к руке, которую старик долго и верноподданно лобызал.

У подъезда Женю ожидали два белых «Гранд Чероки». В первый уселись они с Олегом, во второй загрузился патруль. Вид бойцы имели воодушевленный: знали, видимо, что везут особо важную персону. Персоной оказалась тощая рыжая девчонка, которую они арестовали в обед, но «тупых» это, похоже, не смущало.

– Куда едем? – спросил Олег.

– Километр от блокпоста. Там я сойду. И пускать за мной «хвост» не советую.

– Для дураков это слишком трудно. А я не пойду. Убьешь еще.

– Запросто.

– Верю. Ну, что расскажешь?

Машина тронулась. Женя оглянулась на громаду Белого Дома и мысленно пожелала Главному поскорее отдать концы.

– Он аккумулирует в городе людские ресурсы, – сказала Женя.

– Это я и так понял. Только вот зачем? На убой?

– К северу от города есть поле. Главный считает, что это хорошее место для посадки. Он даже предлагал в ночное время обозначить его кострами.

– Место посадки… Кого?! – Судя по тону, Олег даже испугался.

– А вот это ты гадай, – мстительно усмехнулась Женя.

За окном проплывал мертвый пустой город. Жене хотелось попросить Олега, чтобы ехал быстрее, но она не решалась. Момент встречи с Дымовым ее пугал. Во-первых, того могло просто не оказаться на месте. Во-вторых, он мог там лежать мертвый.

– Место посадки инопланетян… – пробормотал Олег упавшим голосом. – Чует мое сердце…

– Или американского десанта, – подсказала Женя.

– Да что ты! – отмахнулся Олег. – Какие там американцы! Не тот масштаб. Ты учти, у нашего Главного два высших образования. Он был главным инженером на оборонном заводе. И в свободное время изобрел гениальный способ получения натурального молока из сухого. Улавливаешь?

– Нет, – честно призналась Женя.

– Повторяю. Следи за мыслью. Он изобрел, как из сухого молока получать мокрое.

– А-а…

– Долго носился с этой идеей, но проклятые бюрократы не хотели принимать заявку. Тогда он изобрел еще более гениальную вещь – как пополнить бюджет страны, одновременно резко повысить нравственность и спасти от вымирания малые народы Севера. Понимаешь, у чукчей завалялось по карманам золотишко. Не говоря уж о пушнине. Куда девать это богатство, они не знали. А вот с женщинами у чукчей проблемы. Так вот, по Главному, надо было отловить в Москве всех проституток, которых там видимо-невидимо, и принудительно раздать их чукчам. И все довольны, понимаешь? Шлюхи получат свои деньги, чукчи получат своих женщин. А уж женщины-то мигом потратят деньги, которые, разумеется, поступят в казну.

Женя постаралась осмыслить гениальный план. Ее разобрал давно сдерживаемый хохот.

Олег не смеялся. Лицо его выражало крайнюю степень озабоченности.

– Ты откуда это все знаешь? – спросила Женя, немного успокоившись.

– Да был однажды разговор… В женском общежитии. Расслабился старик, выпил лишнего и начал мне историю своей жизни рассказывать, благо я вроде бы дурак. Он много еще чего напридумывал. Поэтому я, в целом, представляю, как у него голова работает.

– Ох, сомневаюсь я, что ты знаешь, о чем думает Главный.

– Ну хотя бы в общих чертах. И поверь мне, подруга, встречать хлебом-солью американцев – это не для нас. Мы с Америкой, считай, в состоянии войны. С Америкой, с евреями и еще, кажется, с японцами. Если бы старик заподозрил, что ты из японской разведки, – мы бы сейчас тебя на расстрел везли.

– Так и расстреляли бы?

– Не надейся. Помнишь урода пьяного на черном «Мерседесе»? Я бы тебя ему за ящик водки продал. А он тебя в деревню толкнул бы батрачить. В обмен на поставки свежего мяса. В городе, знаешь ли, очень модны шашлыки. Совсем недавно ребята научились.

– Верю, – кивнула Женя. – Вполне на тебя похоже – торговать людьми.

– Да что ты обо мне понимаешь! – воскликнул Олег. – Побыла бы в моей шкуре!

– Извини, не хочется.

– Вот именно. Особенно теперь. Проклятье! Да, если мы готовы обозначить место посадки кострами – все, конец. Ждем инопланетян. Елки-палки! И что мне теперь делать, а?

– А ты убей его, – лениво посоветовала Женя. – Отрави.

– Думаешь? – спросил Олег с надеждой. – А как?

– Сам догадаешься. Учи еще тебя.

Олег раздраженно засопел.

– Я тебе не нравлюсь, – сказал он. – А жаль. Мы бы с тобой могли отлично сыграть в паре. Ты подумай.

– Кем ты был в прошлой жизни, игрок? Карточным шулером?

– Поступал в военное училище. Не знаю в какое. Ни города своего не помню, ни родителей. Ни-че-го. Ты маму помнишь?

– Допустим.

– А я нет. А дом ты свой помнишь?

– Не твое дело.

– А я не помню! – в полный голос крикнул Олег. – Можешь ты это понять, ты, чистюля?! Не помню! Ничего!

– Успокойся, – попросила Женя.

– Да я спокоен! Я только здесь и успокоился! Меня знаешь сколько били? Знаешь, через какие дела я прошел?! Хочешь, шрамы покажу?! – Олег бросил управление и рванул на груди куртку.

– Тихо! – рявкнула Женя, упирая ему в бок ствол пистолета. – Машину веди.

– Извини. – Олег сбавил тон и послушно взялся за руль. Контроль над собой у него был потрясающий. Среди «проснувшихся» Женя такого еще не видела.

– Это все нервы… Устал я, – тоскливо протянул Олег. – Можешь убрать пушку. Я уже в порядке. Я не опасен. Ты мне нужна, понимаешь? Я тебе не причиню вреда.

Машина выехала на перекресток. Внезапно слева мелькнула тень, и «Чероки» подрезал угловатый черный джип.

– Ну вот, легок на помине! – воскликнул Олег. – Теперь начнется… А ну, давай на заднее сиденье – и лежать!

– Что будет? – спросила Женя, ныряя между сиденьями назад.

– Дурацкая болтовня, – Олег аккуратно запарковал машину у тротуара. – Не паникуй, справимся. Но это может быть надолго. Лежи тихо, хорошо? И ни в коем случае не стреляй. Я все устрою. Со мной этот кретин считается.

– А с Главным? – поинтересовалась Женя, утрамбовываясь под дверь.

– Хватит язвить, – посоветовал Олег и вышел наружу.

Вдоль обоих бортов «Чероки» протопали тяжелые башмаки. Патруль занял оборону.

* * *

Гош остановил тягач посреди двора, заглушил двигатель и с трудом выбрался наружу. От рычагов очень устали руки, снять шлемофон оказалось неожиданно сложным делом, а закурить – и подавно.

Большой сидел на подножке «Дефендера» и громко всхлипывал. Цыган с потерянным видом бродил среди развалин коровника. Внутри сгоревшего дома что-то с грохотом упало, и чертыхнулся Костя.

Гош устало присел на башенку транспортера. Он был готов увидеть вместо фермы пепелище. С того момента, как отпустил «тупых», – готов. Плакать не хотелось, было просто невообразимо пакостно на душе. Вот как случается – пожалел нескольких чужих и этим фактически убил двоих близких.

Большой поднял зареванное лицо.

– Что же теперь делать? – спросил он.

– А? – не расслышал оглохший Гош.

– Я говорю – что делать теперь?

Гош спрыгнул на землю и, неловко ковыляя – оказывается, болели не только руки, – подошел к Большому.

– Это все моя вина, – сказал он, глядя великану прямо в глаза. – И ничего уже не поправишь.

– Оставь, Гошка. Ни в чем ты не виноват.

– Я отпустил их. Понимаешь, отпустил.

– И правильно… – Большой снова всхлипнул. – Отпустил – и правильно. А что ты должен был? Расстрелять на месте только за то, что они тебя не любят?

– Не знаю…

– Все к этому шло, – подал голос Цыган, выбираясь из коровника с парой обугленных лопат в руках. – Неделей раньше, неделей позже, какая разница. Не забыть бы только Косте в морду дать.

– Да что же мне теперь, повеситься?! – плачущим голосом взмолился из дома Костя. – Ну заснул я, заснул! Да! А эти?.. Кто их просил рацию на столе бросать?

– Заткнись, – попросил Большой. – А то я тебе… Ох, не могу… Не смотрите на меня, ребята.

– Да мы и не смотрим, – Цыган протянул Гошу лопату. – Где?

– В саду, наверное, – понял Гош немой вопрос. – Фермера где хоронили?

– Там. Под забором.

– Вот и пошли.

– Эй, Большой! Кончишь плакать, найди лопату и присоединяйся.

Большой в ответ что-то промычал сквозь обильные слезы.

– Тоска, – пробормотал Цыган. – Какая же тоска, мужики! Снова мы осиротели. Это что, судьба? Карма?

– Если Женя не выберется из города, – сказал Гош, взвешивая лопату в руке, – я им покажу, какая у меня карма!

Могилы копал в основном Гош. Цыган то и дело отходил в дальний угол сада покурить, и слышно было, как он там давится слезами и бормочет проклятия. А у Гоша внутри будто застыло все. Он методично копал, совершенно механически, так же, как учился перезаряжать автомат несколькими часами раньше. И думал, что теперь осталось чуть-чуть до самого дна. Совсем чуть-чуть. Еще вот потерять Женю – и все. Можно будет честно признать, что становиться человеком ему, Георгию Дымову, не стоило. Лучше бы он очнулся «тупым».

Убитый горем и раздавленный чувством вины Костя, добровольно взваливший на себя обязанности похоронной команды, выволок в сад два завернутых в брезент тела. Вернулся в дом и принялся там забивать гвозди. Принес два грубо сколоченных из обгоревших досок креста с табличками.

– Что написать? – спросил он хрипло.

– Просто имена. Корсаков Александр Алексеевич, Филин Николай Иванович. Выпить у нас есть?

– В подвале осталось.

– Давай тащи. Выпить и закусить на всех. Ох, нажрусь я сегодня…

Костя ушел. Гош продолжил копать. Цыган не появлялся, Большой тоже. Гош кидал землю и размышлял, что же такое пережил Белый, если отказывался признать свое имя, при этом таская в нагрудном кармане собственные водительские права. Необычные права, новые, российские, с цветной фотографией.

– Эй! – закричал во дворе Цыган. – Малыш!

– Это не Малыш. Это Генри бродит, – сказал Большой. – Убили гады Малыша.

– Точно, Генри. А я-то обрадовался… Будет нам от рыжей на орехи.

– Ты ее из города вытащи сначала.

Гош забросил наверх лопату и кое-как выбрался из могилы. Встать на ноги сил уже не было, он просто сел на краю ямы.

– Костя!

С пепелища вышел и двинулся к столу нагруженный выпивкой и закуской Костя.

– Генри – твой конь. Значит, ты у нас остался единственный наездник. Регулятор графства Линкольн… Хочешь послужить обществу?

Костя в ответ только вздохнул.

– Как наших похороним, тут же собирай манатки, прыгай в седло и скачи к городу. Туда, где я Женю собирался встречать, тебе ребята покажут. Осторожно покрутись там, посмотри, что и как. На засаду только не наткнись. Сделаешь?

– Запросто.

– Не очень это рискованно будет?

– А мне теперь все равно.

– Вот тебе как раз не все равно. Ты нам еще понадобишься.

– Не бойся, я аккуратно.

– Женькино барахло сгорело?

– Начисто. Даже винтовка, и та никуда не годится.

– Проклятье! Ладно, вернется живая, я ей платье от Кардена подарю.

– Мне подождать ее до рассвета?

– Если это окажется реально – да. Часов до девяти.

– Так я вас там и встречу…

– Мы не пойдем в Тулу, – сказал Гош.

– Это как? – не понял Костя. Лицо его окаменело.

– Сначала мы поедем в воинскую часть и найдем что-нибудь большое и страшное. А потом уже в Тулу.

– А-а…

– Кому бы скотину уцелевшую отдать…

– Некому. Ты не о том сейчас думаешь. Ты лучше прикинь, что делать, если тупые вернутся на добивание, – посоветовал Костя.

– Мы тоже уйдем сразу, как наших похороним. Ждем тебя к часу дня в парке техники у первого бокса. С Женей или без нее, все равно. Ладно, зови ребят.

Костя покорно ушел во двор. Гош сидел на краю могилы. Он сегодня вычерпал себя до конца. А впереди был еще гусеничный марш километров на пятьдесят. И очень много всевозможных сложностей, предсказать которые Гош не брался, но чувствовал, что без этого не обойдется. Жить не хотелось, а хотелось заснуть и не проснуться. Или все-таки проснуться и обнаружить, что весь этот безумный год был просто кошмаром. Тяжелым, мучительным, но только лишь сном.

Объездчики без лишних церемоний опустили тела в могилы, засыпали их и воткнули в землю кресты. Белого застрелили в коровнике, где он работал. Сан Сеича взяли в саду и забили насмерть. Мобильная рация лежала в доме на столе, как раз на таком расстоянии от обоих погибших, что они не могли слышать ее сигнал. А уставшего от пастьбы в одиночку Костю просто разморило на солнышке. Да так крепко, что отчаянные вызовы Цыгана подняли его слишком поздно. Он увидел столб дыма и бросился на выручку, но все уже умерли, и пожар догорал. Судя по следам, на ферме побывал давешний БТР и человек двадцать народу. В любой момент они могли вернуться. Но Гош больше не в силах был спешить. Он устал. И ему хотелось выговориться перед Сан Сеичем – хотя бы на прощание.

– Так, – сказал он, когда объездчики выпили по стакану и дружно закурили. – Объявляю порядок движения. Костя задачу свою знает. Цыган, покажи ему по карте все места. Боеприпасы накрылись, так что патроны делим поровну. Мои тоже. Сейчас, пока Костя здесь. Потом надо провести ревизию того, что в подвале не сгорело. Вы лучше меня знаете дом, вам и карты в руки. Отберите, что нужно, особенно провиант. Грузитесь и зовите меня. Я вообще голый остался, поэтому здесь… посижу. Вопросы?

– А если Женя все-таки сюда придет? – спросил Цыган.

– Значит, ей не повезло.

– Может, знак какой-нибудь оставить?

– Среди тупых попадаются довольно умные. А вдруг найдутся грамотные? Что ты предлагаешь?

– Если найдется краска… Или просто нацарапать на фасаде. Пусть ждет нас у перекрестка. Мы же пройдем через него на Тулу. Спрячется в кустах, любое движение увидит издали. По-моему, это безопасно.

– Согласен. Делай. Еще вопросы?

– Никак нет… Старший, – ответил за всех Костя.

– Регуляторы, по местам. – Гош отвернулся и ушел к могилам. Присел у креста Сан Сеича. Закурил.

– Я так и не успел рассказать вам, – начал он негромко. – Вы столько раз спрашивали, а я все отмалчивался… Но понимаете, Сан Сеич, это и правда странная история. Я постоянно сталкивался с какими-то ее признаками и каждый раз пугался. Не может одно и то же повторяться раз в сто лет, да еще с такой удивительной точностью! Хотя люди по сути одинаковы, какая разница, американцы или русские. Главное, наверное, условия. Правда?

Сан Сеич не ответил. Наверное, согласился с тем, что именно внешние условия порождают занятные истории, а не наоборот.

– Это было в штате Нью-Мехико, в окрестностях города Линкольн. Там жил фермер Джон Танстелл, английский эмигрант. Занимался скотоводством. А в помощники себе набирал молодых ребят, не поладивших с законом. Человеческая жизнь тогда стоила очень мало, прямо как сейчас, и оказаться убийцей было элементарно. В порядке вещей. Любой, кто носил оружие, становился потенциально и жертвой и хищником. А оружие носил любой конный пастух. Фронтир, опасная территория, граница освоенных земель и совсем еще диких, неизведанных. То индейцы, то мексиканские бандиты, то свои местные угонщики скота. В общем, не такие уж и плохие были эти ребята Танстелла. Он дал им главное, в чем они нуждались, – убежище. А еще он заботился о них. Учил грамоте, хорошим манерам, короче говоря, помогал стать людьми, адаптироваться к нормальной жизни. Простого человеческого участия, вот чего им еще не хватало. И это тоже он им давал. Парни любили мистера Танстелла. Почти как отца. А может, и больше. Своих-то отцов они, как правило, не помнили. Не помнили… – Гош прикурил от окурка новую сигарету.

– У Танстелла был сильный конкурент, – продолжил он. – Некий Мерфи, крупный землевладелец, из ирландского лобби, которое все контролировало в штате. Мерфи потихоньку скупал земли в округе, используя для этого любые доступные методы. Он содержал небольшую частную армию и мог запросто сгонять мелких фермеров с их участков, выплачивая им символические суммы. Это был настоящий рэкет, очень мощный и жестокий. И к Танстеллу Мерфи тоже подъезжал неоднократно с деловым предложением убраться подальше. Но Танстелл упорствовал, а его команда… Да, они называли себя Регуляторы. Это просто слово, ничего больше. Фактически «регулятор» и есть объездчик. Человек, отвечающий за порядок на вверенной ему территории. Так вот, команда не давала Танстелла в обиду. Но в один недобрый день Мерфи атаковал их превосходящими силами. И Танстелл погиб. А мальчишки оказались предоставлены сами себе.

Последним, кого Танстелл подобрал, был некий Вильям Бонни, он же Робертс, по прозвищу Билли Кид. Мелкий такой парнишка, объявленный в розыск за угон скота и убийство. Он быстро прижился у Танстелла и постепенно захватывал в группе Регуляторов лидерство. Говорят, именно он в первую очередь выступал за то, чтобы отомстить банде Мерфи. Адвокат Танстелла добился от окружного прокурора выдачи повесток в суд для убийц. А Регуляторы получили звезды помощников шерифа и как судебные исполнители вызвались доставить повестки адресатам. Конечно все понимали, что это пустой номер. Суд оправдал бы людей Мерфи. Но Регуляторы хотели попытаться. Хотя бы попытаться сделать все по закону. Только ничего у них не вышло. Первым, кто доставил повестку по назначению, был именно Билли Кид. Он сразу опознал человека, стрелявшего в Танстелла, и без долгих рассуждений убил его на месте. После чего Регуляторы сами оказались вне закона, и с этого момента началась история банды Кида.

Через несколько дней в перестрелке был убит их лидер, и Кид возглавил Регуляторов. Они еще не стали преступной группой де-факто, хотя и были таковой де-юре. Они еще не грабили на дорогах и не воровали скот. Нет, Регуляторы просто начали планомерный отстрел людей Мерфи. Они убивали своих врагов, пока на них не устроили облаву все, кому не лень, включая охотников за премиальными и регулярные войска. Некоторые из Регуляторов графства Линкольн погибли, а остальные разделились. В конце концов Билли Кид из благородного мстителя превратился в то, чем и был с самого начала. Он стал обыкновенным бандитом, пиратствующим на границе с Мексикой. Угонял в Мексику скот, продавал, снова угонял… Дальше история трактуется по-разному. Киду пообещали, что он будет прощен, если сдастся властям и на суде выступит свидетелем по делу Мерфи. Он согласился, поскольку все еще лелеял надежду, что его обожаемый мистер Танстелл будет отомщен. Но, уже оказавшись под арестом, узнал, что оправдательного приговора для него самого не последует. И суд будет не над Мерфи и его бандой, а над Кидом. Тогда он бежал и снова занялся разбоем. В итоге Билли оказался убит неким Пэтом Гарретом, бывшим Регулятором, которого власти просто купили. Заплатили денег и вручили шерифскую звезду, чтобы он избавил штат от чересчур опасного человека, который к тому же слишком много знал.

Но вот что интересно… В пятидесятые годы двадцатого века в одну адвокатскую контору обратился дряхлый старик по фамилии Робертс. Он сказал, что долго уже не проживет, а ему хотелось бы перед смертью получить свое помилование, обещанное когда-то. Прокурор округа не стал его слушать, ведь считалось, что Кид давно мертв. Через месяц Робертс скончался. Есть мнение, что это был полоумный самозванец. Но если это был действительно Кид, значит, он до конца своих дней пронес в сердце признательность Танстеллу и желание восстановить справедливость. Он хотел быть помилованным за убийство двадцати одного человека, потому что считал, что эти люди заслужили смерть. Но умер он непрощенным…

Гош с тоской поглядел на стол, откуда уже унесли водку. Второй стакан оказался бы лишним, не восстановил бы силы, а, наоборот, подкосил усталого человека. Но выпить хотелось, и Гош с трудом подавил желание пойти отыскать чего-нибудь на добавку. Он услышал дробный цокот копыт и понял, что Костя отправился к городу.

– Вот такая история, Сан Сеич, – заключил он. – Я сначала думал, что Билли Кид – это не я, а кто-то другой. Но получается именно так. История Регуляторов повторяется шаг в шаг. И поверьте, мне ужасно не хочется умирать непрощенным. Ведь если я теперь кого-нибудь отправлю на тот свет, это будет уже вполне сознательное действие, не как раньше… Но нужно что-то делать. Нельзя все оставить так, как есть. Глупое решение. Детское. А кто мы, если не дети? Мы родились всего год назад. Правда?

Сан Сеич опять промолчал. Гош поднялся на ноги.

– Вы уж извините, – сказал он. – Мы как-нибудь… Ну, придумаем. Тем более у нас там Женя. Вы с ней и поговорить не успели толком. Она бы вам понравилась. И главное, Сан Сеич… Вы простите меня. Это я виноват. Такая вот глупость. Не знаю, что еще сказать. Но мы постараемся все исправить.

– Регуляторы, в седло! – крикнул во дворе Цыган. – Эй, Гошка! Мы готовы.

– Вот так, – сказал Гош, печально улыбаясь. – Поедем раздавать повестки. Спасибо вам, Сан Сеич. И до свидания. Пока, Белый! Там увидимся.

Пока он шел вдоль обгорелой стены до двора, слезы высохли.

* * *

Женя висела головой вниз на толстой водопроводной трубе и грызла собачий поводок, которым ей скрутили руки. Наверху оглушительно гремела музыка – там гуляла тульская мафия.

Бандиты одолели городской патруль с поразительной легкостью. Сначала Олега зазвали поболтать в черный «Мерседес». Разговор затянулся, и патрульные, окружившие свои машины, начали скучать. Тут из окон соседних домов повысовывались стволы, раздался приказ бросить оружие и лечь на землю. Патруль, даром что «тупой», проявил слепую преданность делу Главного и открыл пальбу. И уже секунд через десять все бойцы лежали-таки на асфальте, истекая кровью.

Женя рискнула высунуться и посмотреть, что происходит, когда из «Мерседеса» выкинули Олега с разбитой головой, а через разбитые окна домов на улицу высыпала банда человек в пятнадцать. Жене хватило ума спрятать пистолет под сиденье и прикинуться все той же идиоткой, какую она днем разыграла перед местным крестным отцом. Тем более тот ее мгновенно узнал.

– Ага! – обрадовался главный тульский мафиозо, пошатываясь и отдуваясь. Водкой от него шибало за километр. – Здорово, рыжая! Куда это тебя Олежка тащил?

– В деревню куда-то, – нашлась Женя.

– Вот подлец! – возмутился мафиозо. – В обход меня? Значит, правильно я ему вломил! Знаешь слово такое – «конкуренция»? Ну ладно, в деревню так в деревню. Грузи ее, ребята!

Женю без церемоний затолкали в багажный отсек уцелевшего «Чероки». Судя по всему, банда давно точила зуб на красивые белые джипы, перекупить их не сумела, и тогда решила просто отнять. Двадцать минут бешеной гонки по улицам – и Женя оказалась в подвале какого-то особняка в пригородной зоне. Там ее старательно обыскали, связали руки поводком и свободный его конец прикрутили к трубе над головой. Отняли сапоги. Пообещали, что это ненадолго, потому что скоро приедет за ней покупатель, и ушли пить водку. Женя подтянулась, забросила ноги на трубу, повисла и начала грызть узел. С одной стороны, оказаться проданной крестьянам означало свободу – Женя была уверена, что из деревни мигом убежит. Но встречать покупателя связанной ей совсем не улыбалось – слишком велик был риск того, что новый хозяин захочет на пробу испытать покупку «в деле». Пока что рыжее счастье хранило Женю от сексуальных домогательств, но девушка чересчур хорошо помнила, с какого печального эпизода начались ее странствия по новому миру. И вообще, для чего тогда ее, такую покладистую, связали?

«Тупые» гуляли, Женя терзала узел, чувствуя, как наливается кровью лицо и гудит в ушах. Наконец поводок развязался. По трубе Женя добралась до подвального окошка, легко открыла его и просочилась наружу.

Были уже сумерки. Во дворе стояло штук пять разномастных машин, и лениво прогуливались двое с автоматами. Женя ужом проползла до глухого кирпичного забора, не без труда его одолела и встала на ноги посреди незнакомого тульского предместья.

Первым делом нужно было найти какую-нибудь обувь и бежать, бежать, бежать. Женя, не раздумывая, кинулась через дорогу в первый же подвернувшийся дом. Заскочила в висящую на одной петле дверь, споткнулась и упала на четвереньки во что-то трухлявое. И в ужасе вскочила, подавив рвущийся из груди крик. Мертвецы Женю не особенно пугали, в населенных пунктах они валялись на каждом шагу, но этот попался под ноги слишком неожиданно. Женя перевела дух, напомнила себе, что эмоциям сейчас не место, и осмотрелась.

В доме основательно потрудились мародеры, но стоптанные кроссовки всего на размер больше, чем нужно, Женя нашла. Обулась, выскочила с черного хода и побежала огородами, не разбирая пути, лишь бы подальше. Мелькнула идея свернуть в центр и добраться до Главного, но город настолько Жене осточертел, что она продолжала бежать прямо. Ей позарез нужно было сориентироваться, чтобы успеть к рассвету на место встречи. Или хотя бы добраться до указанного Дымовым гаража, где под верстаком мог до сих пор ждать своего часа «АКСУ». Сдаваться в плен и изображать дуру Женя больше не хотела. Просто не осталось сил. Она слишком привыкла жить свободной, не ожидая ни от кого поддержки, но зато и не принадлежа никому. Ей всегда хотелось выбирать самой все в этой жизни – работу, друзей, мужчину. А получилось так, что настоящую самостоятельность Женя обрела только вместе с частичной амнезией. Не то чтобы это ее полностью устраивало, но… Встреча с парнями, звавшими себя «регуляторами», кажется, примирила ее с действительностью. И теперь больше всего на свете Женя хотела поскорее вернуться к ним.

Еще хотелось нырнуть с головой в мокрое и теплое, смыть этот дурацкий полный напряжения и опасности день. Если верить календарю часов, двадцатое мая. Какого года, Женя точно сказать не могла. Но это ее и не особенно волновало. В новом мире имел значение каждый год, который удалось прожить. А что у него за порядковый номер от Р. Х., будет разбираться следующее, более счастливое поколение.

«Если оно, конечно, будет».

С этой мыслью Женя нырнула в очередную калитку, сильно треснулась плечом о косяк и поняла, что, во-первых, уже почти совсем темно, а во-вторых, ее на бегу заносит. Да и бегом это судорожное переступание ногами сложно было назвать. Девушка перешла на шаг и, не раздумывая, взошла на крыльцо дома, который только что собиралась обогнуть. Нашла пару одеял и подушку, выбралась в запущенный сад, залезла в густой малинник и устроила на земле импровизированную постель. В доме оставаться не хотелось – нежилые помещения давно облюбовали крысы.

Стараясь не думать о еде, которой в доме все равно не нашлось, она завернулась в одеяло и почти мгновенно заснула. Приснилась ей громадная вкусная морковка, которой они сочно хрумкали на пару с Малышом. Аппетитно жуя, огромный жеребец человеческим голосом рассуждал о трансакционном анализе, и Женя с изумлением поняла, что это вовсе не Малыш, а капитан Дымов, и дело не на конюшне происходит, а у дверей первой студии Останкино. «Мы с тобой оба классические Непобедители, – втолковывал Гош. – Мы не ищем оправдания своим ошибкам, но и не склонны долбить стену головой, чтобы непременно добиться успеха. Просто люди, нормальные средние люди. Так что, солнышко, в высшую лигу мы, конечно, пробьемся, опыта хватит, но потом нас все равно сомнут».

Женя грызла морковку и все думала, как бы поумнее возразить, но вдруг заметила, что говорит Дымов не с ней, а с какой-то другой женщиной. Это было чертовски обидно, и она чуть не расплакалась во сне. Но подсознание чутко среагировало, и Дымов превратился в теплого и сильного Малыша, который уже ничего не говорил, а только косился на Женю большим ехидным глазом.

В нескольких кварталах к центру взревели моторы и началась стрельба. Женя на секунду проснулась, выплюнула изо рта изжеванный край одеяла и перевернулась на другой бок.

* * *

На рассвете Гош заткнул ненавистный будильник и некоторое время соображал, куда это его занесло. Посмотрел на фосфоресцирующие стрелки и в который раз подумал, что хорошо бы найти работоспособные часы, которые показывали бы полную дату, включая год. Это желание глодало его уже почти месяц, с момента знакомства с Сан Сеичем и обретения имени.

– Подъем, Регуляторы! – хрипло скомандовал он, распахивая кормовой люк тягача и выбираясь наружу. – Эй! Кто не спрятался, я не виноват!

Вместо ответа ему плеснули в лицо водичкой. Гош немедленно сунул обидчику под нос пистолет.

– Сдурел? – поинтересовался Цыган. – Проснись, отец! Свои!

– Черт побери, ничего не вижу… – пробормотал Гош, опуская руку с пистолетом и щурясь на утреннее солнце. – Извини. Условный рефлекс.

– Хорошо, что не безусловный. Давай я тебе полью. Десять баксов.

– Момент… Сначала по доброй привычке нужно помыть траки… – Гош исчез за бортом тягача.

– Это что, танкистский фольклор?

– Не знаю, как у танкистов, а у нас говорили именно так. А нагло заснуть на боевом посту означало «люком удариться» или «сознание потерять». Это одного парня командир спалил прямо в машине, а тот ему сонным голосом заявляет: «Я, товарищ капитан, не виноват. И не спал я вовсе. Забирался в машину, тут люк расстопорился и как даст мне по башке…» Капитан со смеху чуть не помер и всем этого бойца ставил в пример – мол, если врете, так хотя бы изобретательно.

– Я в армии не служил, – уверенно заявил Цыган. – Я вообще пацифист.

– Скажи лучше «папенькин сынок». Будь у меня отец посол, я бы тоже отмазался.

– Не посол. Рангом пониже. Не помню еще кто. В отличие от некоторых. Счастливый ты, Гошка. И за что тебе столько памяти?

– В наказание, – объяснил Гош, выходя из-за тягача. – Ну-с, плесни балтийцу… А где Большой?

– Купается. Вон… Слышишь?

– В горюче-смазочных материалах?

– Да нет, там у заправки громадный отстойник. Вода хорошая, дождевая. Масляных разводов нет.

– А ты купался?

– Да боязно как-то. Еще лишай какой-нибудь подхватишь, а чем лечиться?

– Не дай бог теперь заболеть. Все, что страшнее простуды… Уф! Спасибо. Хватит.

– Пошли завтракать.

– Минуту, – Гош нацепил темные очки, чтобы так не слепило, и огляделся.

– Вспоминаешь? – завистливо спросил Цыган.

– Угу. Даже страшно. Ты держи меня, чтобы в депрессуху не ударился.

– Как держать?

– Ну, говори о чем-нибудь отвлеченном. Так, слева у нас пункт техобслуживания. Кстати, здесь же и аккумуляторная. Вот кочегарка. Понял. Грузовики стоят на консервации, там ничего интересного нет. Ох, что-то мне этот парк не нравится. Очень уж знакомо…

– Я вот думаю… – начал говорить об отвлеченном Цыган, выплескивая под ноги воду из котелка.

– Помолчи, будь другом. Не сбивай меня. Э! Что ты с водой так обращаешься?

– Так ее здесь видимо-невидимо.

– Это из той лоханки, где Большой плавает?

– Ну…

Гош фыркнул, но от язвительного комментария удержался.

– Вы боксы не вскрывали? – спросил он.

– Мы сюда вчера даже не заходили. Мы только у ракетчиков были.

– Ракеты отставить. Нам что-нибудь попроще нужно. Знаешь, старина, ты давай накрывай на стол, а я минут через десять подойду. Хочу осмотреться.

– Да, наверное, лучше до еды, – согласился Цыган, кивая на будку КПП. Через пыльное стекло на объездчиков таращилась мумия в погонах. – Дальше может быть еще хуже.

– Это хорошие мертвецы, – сказал Гош. – Это, дружище, не мертвецы, а спасение наше. Я когда сообразил, что армию выкосило начисто… Нехорошо так о людях, но ты даже представить не можешь, какой беспредел учинили бы в наши дни истосковавшиеся по воле солдатики.

– Да ну… Чем они хуже нас?

– Это оказались бы самые опасные тупые, поверь мне. Была одна история… Черт, откуда я ее знаю? Народ из университета поехал на картошку. Историки, кажется. Знаешь, что такое «картошка»? Так вот, жили они в пустующей общаге. В нескольких километрах размещался стройбат. Однажды после отбоя всех парней угнали на какую-то срочную работу. Девчонки остались. Среди ночи подъехал стройбатовский грузовик… Типа познакомиться. Как бы по взаимному согласию. Одна девица потом с собой покончила, еще одна с ума сошла, а остальные… Как ни крути, травма на всю жизнь. Вот так-то, брат. Советская армия – это лишение свободы и больше ничего. Тебя ни за что ни про что на два года сажают. Знаешь, кому больше всего в армии завидуют? Тем, кто занят боевой учебой. Какое-никакое, а серьезное занятие. Когда мы раз в полгода выходили на полигон… Ой, хватит. Так и прет из меня, так и лезет. Нужно все-таки в Москву идти. Представляю, что начнется, когда дома окажусь. Неужели я все смогу вспомнить? Знаешь, сейчас верю. Все получится у нас, дружище.

– Я с тобой пойду, – сказал Цыган. – И в Москву, и сейчас. Что бы ни случилось, я с тобой. Понял?

Вместо ответа Гош благодарно склонил голову и ткнул Цыгана кулаком в плечо.

– Большой! – крикнул он. – А ну, выныривай!

За первым же боксом их взору открылась удивительная картина.

– Вот это да! – восхищенно пробормотал Цыган. – Это какой у нее калибр? Голова пролезет…

– Можно посчитать, – небрежно бросил Гош. – Калибр двести три и две.

– Твоя?! – взвился Большой. – Твоя, да?!

– Нет, – Гош помотал головой и улыбнулся. – Эта не моя. Вон та.

– Какая?! – заорали хором объездчики.

– Молитесь, Регуляторы, – попросил Гош. – Молитесь, кто как умеет. Разрешаю встать на колени.

Цыган немедленно бухнулся на шершавый бетон и принялся мелко креститься.

На бетонной площадке между боксами лежало великое множество истлевших мертвых тел. Но главное – вокруг стояло вразброс целое подразделение боевых машин. Четыре огромных, каждая с два танка размером, несущая на спине чудовищной длины ствол. Несколько коробочек-тягачей без вооружения. Пара грузовиков. И в последнем ряду еще четыре пушки очень странного вида с несуразно большой, плотно зачехленной казенной частью. У этих стволы были покороче, зато толстые.

– Такая если стрельнет – развалится, – сообщил Большой, тыча пальцем.

– Молитесь! – повторил Гош, исчезая среди машин.

Цыган вскочил и бросился за ним следом.

– Какая мощь! – крикнул он Гошу в спину. – Это надо же, какая мощь! Я и не думал, что такие бывают.

– Вот эта, – Гош показал на самоходку с длиннющим стволом, – с двадцати километров запросто попадает в футбольное поле.

– Так возьмем! – потребовал Большой, тут же сворачивая к такой меткой и дальнобойной пушке.

– Не спеши! – Гош подтянулся и заглянул в кузов одного из грузовиков. – Мама! Это мне снится… Так, ладно, дальше, дальше! А где у нас лючник?

Он подошел к ближайшему транспортеру, уверенно сунул руку в пазуху на его борту и вытащил нечто, похожее на гаечный ключ. Удовлетворенно хмыкнул и ловко вскарабкался на одну из машин в последнем ряду, ту, что с огромной казенной частью. Спихнул на бетон тело в черном комбинезоне. Зацепил ключом небольшой граненый выступ, повернул его, поднатужился и откинул люк. Нырнул головой вниз в недра машины и заорал так, что Цыган с Большим даже испугались.

– Мама!!! – крикнул Гош. – Разбудите меня кто-нибудь!!! Этого не может быть!!!

– Батяню-комбата встретил, – объяснил Цыган Большому.

– Балбес, – сказал Гош уже нормальным голосом, высовываясь наружу. – Ты даже не представляешь, как нам повезло. Там полный боекомплект! А каждая дура, между прочим, весит сто тридцать кило. Чем бы мы их ворочали, а? Большим и толстым?

– Я не толстый, – обиделся Большой.

Цыган забрался на броню и заглянул в люк. Его взору открылся громадный барабан наподобие револьверного. В захватах барабана лежали продолговатые серые металлические тела с небольшими хвостиками, как у авиационной бомбы.

– Двадцать, – сказал Гош так гордо, будто сам эти штуки сюда загрузил. – А в грузовике заряды. Если поднатужимся и взрыватели найдем. Секундочку… – он вскрыл соседний люк, свесился вниз, пошарил и выволок наружу деревянный ящичек. Откинул замки и любовно погладил лежащий внутри замысловатый прибор.

– Прицел? – догадался Цыган. – А что это вообще такое?

– Самоходная установка два-эс-четыре «Тюльпан». Калибр двести сорок миллиметров. В ее ствол голова наверняка пролезет.

– Да нет, вот это, в барабане.

– Мины. Это самые что ни на есть мины, дружище. Фугаски. Тридцать килограммов взрывчатки. Воронка останется такая, что два грузовика закопать можно. Теперь нужно эту штуку завести, найти взрыватели, и Тула наша. Да что Тула, бери повыше. Никогда не хотел Мавзолей Ленина стереть с лица земли?

Цыган поморщился.

– Нет, если хочешь, можно и мавзолей Димитрова тоже, – щедро пообещал Гош. – Лишь бы оно поехало.

– Не мы строили, не нам и рушить, – сказал Цыган.

– Как скажешь. Главное другое. Из этой штуки я гарантированно с пяти километров попаду в Тулу.

– Тула сама не больше пяти километров в поперечнике, – заметил снизу Большой. – Там пригороды обширные, а вот центр…

– Так я же и сказал – га-ран-ти-ро-ван-но.

Цыган осторожно погладил толстенный ствол.

– И как она стреляет?

– Увидишь. Мы справимся. Большой, не в службу, а в дружбу, подгони сюда тягач.

Большой кивнул и ушел. Заметно было, что он старается не глядеть на лежащих там и сям мертвецов.

– Откуда ты знаешь, что он может водить тягач? – спросил Цыган, провожая Большого взглядом.

– А я и не знаю, – радостно ответил Гош, откладывая прицел и ныряя внутрь машины. – Вот сейчас и посмотрим, что он умеет, а чего нет.

Цыган опять поморщился.

– Ствол откидывается, да? – спросил он. – Встает почти вертикально, опирается на плиту. Вон она, под чехлом, я понял. А как заряжать?

– Умница, – донеслось снизу. – Заряжать элементарно. Ствол переламывается, как у охотничьего ружья. Мина специальным толкателем подается снизу на направляющие и досылается в ствол. Все на автоматике, наше дело только перевести машину в боевое положение. И по высокой параболе – бух!

– Я себе представляю, как сложно наводить. Ты поэтому не хочешь брать пушку? С ней еще труднее?

Гош высунулся из люка и положил на броню три шлемофона.

– Это безумно трудно, – сказал он уже без прежнего радостного пафоса. – Я на пушке вообще не умею, а миномет… Видишь эти «МТ-ЛБу»? Ну, транспортеры? Они под завязку набиты аппаратурой наведения. Здесь команда должна суетиться – человек двадцать. И я в их работе ни черта не смыслю. Но ты не беспокойся, мы на глазок наведем.

– И прямо в Белый Дом.

У ворот части взревел двигатель тягача. Потом раздался громкий рокочущий лязг.

– Умеет Большой, – улыбнулся Гош. – Наверняка когда-то шуровал на тракторе.

– Ты знал?

– Мне казалось, что он вырос в деревне. Уж больно ловко парень со скотиной обращался. А вообще-то наш Большой… Нет, не скажу. Есть догадка, но потом. Все потом. Где взрыватели?

– Хочешь, посмотрю в грузовике?

Гош кивнул. Железный лязг приближался.

– Знаешь, дружище, – сказал Гош. – А нам ведь дико повезло. Безумно. Эти ребята отправлялись на полевой выход. И стрельбище у них совсем рядом. Иначе черта с два машины несли бы боекомплект. У нас не хватило бы сил закинуть мины на броню. Подели сто тридцать килограммов на шесть рук. И два метра погрузочная высота. Пришлось бы их как-то закатывать. Да еще полдня шарить по артиллерийским складам. Мы бы просто умерли.

– А пушка? – в очередной раз спросил Цыган.

– Да что ты зациклился на этой громадине? Ствол длиной тринадцать метров покоя не дает? Фаллический символ разглядел?! Там тоже снаряд больше ста кило весит. И не умею я из пушки, сказано же тебе!

– Прости. Очень уж она… Внушительная.

– Скажи прямо – красивая. Разве нет?

– Красивая, – согласился Цыган.

– Очень красивая, – мечтательно произнес Гош. – Знаешь, как называется? «Пион». Но нам она ни к чему. А вот по артскладам все равно придется лазить. Нужно пулемет на башню. И для тягача патроны не помешают. Ох, и муторное же это дело – война…

Тягач, надсадно ревя, подкатился к миномету с тыла. Гош бросил Цыгану шлемофон, и тот его поспешно надел.

– Идиотизм, – сказал Гош. – Я – командир самоходной минометной установки сержант Дымов. Какой идиотизм…

* * *

Серый от усталости и поэтому еще более хмурый Костя швырнул седло и уздечку под забор. Вороной Генри мирно пощипывал травку подальше от свиста турбодизелей, не ведая, что сейчас его бросят. Цыган уселся за руль «Лендровера», Большой за рычаги миномета. Костя взобрался на башню самоходки и под руководством Гоша наладил связь. Можно было двигаться. Гош махнул рукой – поехали! – и убежал в тягач. Моторы взвыли. Генри шарахнулся в сторону и вопросительно заржал. Костя поспешно скрылся в башне. Машины тронулись. Вслед за ними поскакал жеребец. И отстал только километров через десять. То ли отчаялся учуять хозяина, то ли понял, что случилось.

В башне Костя сначала методично бился лбом о броню, а потом обгрызенными ногтями принялся сдирать с железа мутную черно-белую фотографию некрасивой голой девчонки с широко раздвинутыми ногами. Отодрал, порвал в клочки и стал искать, что бы еще изничтожить. Вчера он выбился из сил, переживая свою ошибку, из-за которой погибли Сан Сеич и Белый. Сегодня винил себя в том, что Женя к месту встречи не пришла. Конечно, в первом случае он был не совсем прав, а во втором не прав вовсе. Но так мог считать кто угодно, только не Костя. А еще он страшно расстраивался из-за брошенного коня.

К перекрестку они вышли только в девять вечера. Жени поблизости не оказалось.

– Привал, Регуляторы! – распорядился Гош. – Сколько до города? Пять километров? Шесть?

– Четыре, – сказал Большой, разминая усталые кисти. – Точно четыре.

– Вот отсюда и будем стрелять. Утром.

– Может, тогда сразу? – робко спросил Костя. – Чего откладывать?

– Утром, – отрезал Гош. – А сейчас всем ужинать и спать. Подъем в шесть, в семь тренировка. К девяти с божьей помощью начнем.

Костя заерзал у себя на башне, но промолчал.

– А что, если я по-быстрому смотаюсь на ранчо? – спросил Цыган.

– И я! – поддакнул Костя. – Вдруг она там?

Гош прикрыл глаза.

– Вам от этого будет легче?

– Тебе ведь тоже, – заметил Цыган.

– Поезжайте. Только осторожно, я вас умоляю. Вплотную сразу не лезьте. Бинокль возьмите. Два часа на все. Успеете? Да, и вот что. Если на ранчо окажется тихо – покопайтесь, может быть, найдете что-нибудь железное и острое. И побольше.

– Устал ты, Гошка, – улыбнулся Цыган. – Что тебе? Ломы? Вилы? Грабли?

– Вагон арматуры, – подсказал Костя.

– Да гвозди ему нужны, гвозди, – проворчал Большой.

– Гвозди, скобы, что угодно. Только покрепче. Видите сосну? Придется кому-то лезть наверх с биноклем. Корректировать огонь. Мы на пригорке, город можно будет разглядеть. Набьем в дерево железа, получится лестница. Молоток у нас есть.

– Метров двадцать, – прикинул Костя. – Значит, еще на всякий случай веревку и перчатки.

– Если не сгорело.

– Посмотрим, – кивнул Цыган.

– Я бы тоже поехал, – сообщил тихонько Большой.

– Нет! – сказал Гош очень строго.

– Почему?

– В одиночку из этой штуки очень муторно стрелять. Не уверен, что вообще получится. И встречать парламентеров тоже неудобно.

– Останься, Большой, – попросил Цыган. – Кто его знает, что там…

– Гранатометы не забудьте, – только и сказал Большой. – Гош, пусть возьмут сразу четыре. Вдруг там этот треклятый БТР? Хорошо бы его… того.

– Лучше бы его там не было, – вздохнул Костя. – А она – была.

* * *

К девяти утра миномет стоял к городу кормой, приведенный в боевое положение. Его импровизированный экипаж, совершенно замороченный, курил, торча из открытых люков. Гош расхаживал вокруг с сигаретой в зубах, поминутно смотрел на часы и хмурился.

– Все, хватит отдыхать! – потребовал он. – Еще раз! Отделение, стой! По местам! Слушай мою команду… Сворачивай!

Объездчики с перекошенными от натуги лицами забегали по броне. Гош, стоя поодаль, жал на кнопки пульта дистанционного управления. Провалилась обратно в барабан мина. Цыган рванул на себя привод досылателя. Костя подхватил направляющие, готовясь завалить их на бок. Массивная плита, на которую опирался ствол, оторвалась от асфальта и пошла вверх. Ствол лег на палубу машины. Опоздай Цыган с Костей на пару секунд с отброской досылателя, им бы стволом отдавило руки.

– Станину не зачехлять! – крикнул Гош, закидывая пульт в лючок на борту самоходки. – Обойдется! Теряем время. Большой! Рычаги! Заряжающие! В машину! Стоп! Отбой…

– Ну? – спросил Костя, утирая пот. – Рекорд мира установлен?

Гош скептически посмотрел на него.

– Жить захочешь, – сказал он, – еще быстрее свернешься. Главное для самоходчика – вовремя смыться. Пальнуть и драпать. Средний ресурс минометной батареи в условиях реального боя – три часа. Средний, понимаешь? Кого-то засекут уже на первом залпе и в ответ саданут ракетами. Ладно, мужики. Как-нибудь уложимся. Из центра города сюда езды пять минут. Вот через пять минут эта штука и должна стоять к городу носом. Причем с зачехленной кормой. Стоять и изображать танк.

– Что они, танков не видели? – усомнился Большой.

– Таких страшных – не видели, – отрезал Гош. – Как самочувствие, Регуляторы?

– Краше в гроб кладут, – фыркнул Костя.

– Для себя же стараемся, не для коммунистической партии большевиков… Давайте, переводим в боевое. Потихоньку.

«Потихоньку» у объездчиков заняло искомые пять минут. Работать на броне не спеша они уже просто не могли. Гош взял в руки прицел и, скептически оглядев его со всех сторон, пристегнул к станине. Уткнулся глазом в почти бесполезную сейчас оптику и начал крутить маховики. Задранный к небу под углом градусов в шестьдесят толстенный ствол медленно ходил из стороны в сторону.

– Большой, тебе пора, – заметил Гош, не переставая колдовать с прицелом.

Большой нацепил на пояс мобильную рацию, повесил на плечо бинокль и ушел к пригорку, где высилась громадная сосна. Конечно, умнее было бы отправить на дерево кого-нибудь полегче. Но в команде Регуляторов только у этого здоровяка отношение мышечной силы к весу было достаточным, чтобы после таких акробатических этюдов, как подъем и спуск с двадцатиметровой высоты, не сидеть, отдуваясь, с языком на плече.

Гош еще немного покрутил рукоятки, то и дело оценивая взглядом положение ствола. Посмотрел в ту сторону, где затаилась в ожидании экзекуции Тула. И снова на ствол. Цыган с Костей переглянулись.

– Нервничает… – шепнул Цыган. Костя согласно кивнул.

– Нет, это чересчур сложно для меня, – ровным голосом сообщил Гош, снимая прицел с креплений и зашвыривая его в канаву.

Объездчики вобрали головы в плечи. Гош снова немного подвинул ствол. Потом наклонил его. Чертыхнулся, ушел к канаве и принялся там шарить.

– Глубже, – посоветовал Цыган.

Гош молча забрался глубже, нашел прицел, вернул его на место, и ствол опять шевельнулся. Теперь наводчик внимательно смотрел на короткие стеклянные трубочки, в которых плавали воздушные пузырьки.

– Уровень, – объяснил Гош. – У-ро-вень. Ладно, господа, заряжаем. Костя, сам нажимай там на пульте. Учись без меня.

Костя ткнул кнопку, и продолговатая серая штуковина выскочила из железной спины машины, ложась на направляющие. Костя нажал еще, ствол миномета переломился, готовый к заряжанию. Гош закурил. Руки у него дрожали.

– Авантюра, – сказал он тихонько себе под нос.

Наверху Костя и Цыган обвязали мину дополнительным зарядом. Досылатель толкнул ее в ствол, и громадное «ружье» с громким лязгом захлопнулось.

Гош опять подкорректировал направление.

– Чего сидите? А шапки говорящие?

Объездчики натянули шлемофоны. Костя подключился к рации.

– Большой на месте, – доложил он.

– Ушли с брони!

Цыган спрыгнул вниз и протянул Гошу пульт. Костя отстегнул тангенту рации и последовал за ним.

– Кто-нибудь хочет нажать? – спросил Гош, озираясь в поисках добровольца.

– Э, нет, батенька! – рассмеялся Костя. – Кто первый встал, того и тапки!

Гош посмотрел на кнопку электроспуска.

– Порох сто раз мог отсыреть, – сказал он голосом, в котором слышалась неясная надежда. – Хорошо. Подальше от машины. Советую открыть рот. Шлемофоны на оба уха. Ох, мама, что же я такое делаю… А если попадем, а?

– Может, она еще не взорвется, – обнадежил его Цыган.

Гош задумчиво поскреб щетину на подбородке.

– Исторически этот город был оборонительным рубежом, – сообщил он объездчикам. – Так что ему не привыкать. А вот людей жалко.

– Ты долго будешь готовиться? – спросил Костя. – Давай уж лучше я нажму, раз такие пироги. Что с тобой происходит, а?

– Наверное, человеком становлюсь, – ответил Гош. – Расту. Ну, господа Регуляторы, на кого бог пошлет!

И нажал кнопку.

Звук выстрела был такой, будто гигантской пустой кастрюлей шарахнули по огромной пустой голове. Миномет тяжело просел. Гошу показалось, что из-под гусениц брызнула асфальтовая крошка. Нечто продолговатое выпрыгнуло с дымом и пламенем из ствола и умчалось в небеса.

Костя, отплевываясь, высунулся из канавы. Глаза у него были в пол-лица.

– Я торчу от этой штуки! – заявил он. – Я люблю самоходную артиллерию! Вот это дура! Вот это сила! Что? Не слышу?!

Цыган сдвинул шлемофон на затылок и тряхнул головой, будто ему в уши попала вода.

– И как тебе не страшно было, Гошка? – спросил он. – Ты же знал, что это такое. Мы-то не знали…

– Ну? – крикнул с обочины Костя. – Промазали? В белый свет, как в копеечку?

– Почему? – Гош посмотрел на часы. – Она летит уже секунд тридцать. Сейчас жахнет. Где-нибудь.

Вторя его словам, где-то далеко-далеко жахнуло. Не взорвалось, не громыхнуло, а именно так, как сказал Гош.

И с дерева, игнорируя радиосвязь, благим матом заорал Большой:

– А-а-а!!! А-а-а!!! У-у-у!!! Ё-о-о!!!

– Контузило, – заключил Костя.

Цыган запрыгнул на миномет, поймал свисающий из башни шнур и воткнул штекер своего шлемофона в гнездо.

– По-па-али!!! – разорялся Большой.

– Да тише ты! – потребовал Цыган. – Куда попали?

– Ларингофон прижми к горлу, – посоветовал Гош. – Он же не услышит ни фига.

Костя подошел к нему и осторожно тряхнул за плечо.

– Ты как себя чувствуешь, командир?

Гош не ответил, но в его глазах Костя разглядел что-то похожее на гордость.

– Он говорит, мы попали в город! – провозгласил Цыган.

– Очень интересно. Куда именно?

– На два пальца левее центра.

– А куда мы еще могли попасть? Шоссе прямое, как стрела, – заявил Гош сварливо, засовывая руку под шлемофон и расчесывая потный лоб. – Меня интересует – как глубоко? По окраине или глубже?

– Ему не видно. Слишком далеко. Но он считает, что накрыло горелый квартал.

Гош снова почесался, на этот раз за ухом.

– Полезли на броню, – скомандовал он. – Помогу вам заряжать. Давайте сейчас поработаем в темпе. Зарядили, пальнули, зарядили, пальнули. Нужно закрепить успех.

Когда в город улетела четвертая фугаска, и экипаж совершенно оглох, Большой сообщил, что над тающим в мареве силуэтом поднимается не то туман, не то дымок.

– Хватит, слезай! – потребовал Гош.

– А еще одну?! – прокричал ему в ухо Костя.

– Да! Как раз он спустится!

– На кнопку дашь нажать?!

– Да ради бога!

Хрррясь!!! Большой, зажимая уши, подбежал к миномету.

– Сворачивай! – орал Гош. – В походное! Все по местам!

Через пять минут самоходка уже стояла к городу носом, и Большой цеплял на ствол брезентовую заглушку с красной звездой.

– Убери, – сказал Гош, утираясь грязным носовым платком. – Без нее страшнее. Все, Регуляторы, отдыхаем. Наломали дров, теперь ждем делегацию.

Делегация прибыла только на двадцатой минуте. Первым шел черный джип «Мерседес» с тонированными стеклами. За ним катился большой американский пикап, битком набитый вооруженными людьми.

Миномет и тягач с наглухо задраенными люками загораживали дорогу. «Лендровер» от греха подальше Цыган загнал за необъятную плиту на корме самоходки, и та скрыла его от посторонних глаз.

Когда «Мерседес» подъехал метров на двести, Гош из тягача старательно прицелился и дал короткую очередь, расковыряв асфальт чуть ближе, чем на полпути. Он не хотел, чтобы рикошетом зацепило машину.

«Тупые», похоже, тоже этого не хотели. «Мерс» затормозил, пикап остановился рядом. Автоматчики начали прыгать из кузова, и тогда Гош выстрелил снова. «Тупых» будто ветром сдуло – они попрятались за машины и больше не выглядывали.

Дверь «Мерседеса» отворилась, и на дорогу вышел широкоплечий детина, почти с Большого ростом. Гош откинул люк над головой, чтобы лучше слышать.

– Эй! – крикнул детина. – Не стреляй! Мы не будем! Давай базарить!

Гош повернул башенку тягача, через перископ оглядываясь на миномет. Костя в ответ шевельнул пулеметом на своей башне. Они это отрепетировали заранее. Гош хорошо помнил, какое пугающее впечатление производит боевая машина, живущая своей жизнью. И точно – детина шарахнулся к «Мерседесу». Гош мысленно перекрестился и по пояс высунулся в люк.

– Чего тебе? – крикнул он. – Ты кто?

– Я? Вован! А ты?

– Гош!

– Кто?!

– Пошел на фиг, вот кто! Чего приперся?! Работать мешаешь!

– Хорошенькая работа! Весь мой город раздолбал!

– Чей город?!

– Мой!

– А ты что там, главный?!

– А ты что думал?!

– Тогда иди сюда! Один!

– Сейчас!

Гош спустился вниз и нажал клавишу передачи.

– Кто это? – спросил он. – Что еще за Вован на нашу голову?

– Понятия не имею, – ответил Костя. – Машину эту мы раньше видели, а его самого – никогда. Мафиози какой-нибудь.

– Мафиозо, грамотей! Окончание на «и» в итальянском означает множественное число. Ладно, следи за его бандой.

Гош быстро обмотал клавишу изолентой, чтобы была прижата, и ребята в самоходке могли слышать, что он говорит. Высунулся снова и закурил в ожидании, пока Вован, которого малость пошатывало на ходу, подойдет.

– Стой вот так, – приказал он, когда детина приблизился шагов на десять.

Вован остановился и с неподдельным интересом уставился на миномет.

– Охренительная штука, – признал он. – Сколько попросишь за нее?

– У тебя столько нет.

– А зачем ты стрелял тогда? Учти, мужик, я из-за тебя в убытке. Ты же от рынка живого места не оставил! Хорошо, народ разбежаться успел…

– Ах, ты мне тут права качать будешь?! – заорал Гош в полный голос, сам от себя не ожидая такого командного рева. Видимо, натренировался, гоняя заряжающих. Вован попятился.

– Оборзел?! – надсаживался Гош. – Под центрового косишь, зараза?! Я сейчас тебе покажу, кто тут главный! Я сейчас как шарахну из этой штуки, вся твоя гоп-компания разлетится к такой-то матери! Руки-ноги собирать будешь! А тебя, паскуду, зажарю и съем!!!

Обескураженный Вован попятился еще. Он безусловно не сомневался, что «эта штука» способна шарашить прямой наводкой. И судя по всему, угрозу «зажарить и съесть» тоже принял близко к сердцу. Гош решил его добить. Главное было не рассмеяться. Давно он мечтал запугать такого вот самоуверенного типа до нервной трясучки. И капитана Дымова, известного болтуна, понесло. Даже чересчур.

– Мне жратва нужна! – заявил он. – Ты центровой?! Под тобой весь город?! Тогда отдай мою рыжую!!! Я жрать хочу!!!

Вован так вытаращился, будто его самого уже начали грызть.

– Ты это… – пробормотал он. – Ты чего… Рыжую?

– Видел?!

– Ну…

– Где она?!

– Сбежала… – Вован потихоньку начал отползать задом.

– Как это – сбежала?!

– Ну, как… – Вован судорожно потряс в воздухе руками.

– Всё!!! – истерически взвыл Гош, хватаясь за голову. – С этого момента назначаю тебя ответственным за рыжую! Найдешь ее и привезешь мне целую и невредимую! Вежливо привезешь, чтобы ни царапинки, понял?! И пока ее здесь не будет, каждый час на город полетит сто кило взрывчатки! Кто не спрятался, я не виноват! Ищи рыжую, понял?! Дай ее мне! А теперь…

Гош махнул рукой. Миномет взвыл стартером, завелся и с оглушительным лязгом прыгнул на метр вперед. Оглохший Вован затравленно охнул.

– А теперь бегом отсюда! Даю минуту, чтобы убраться! Через минуту начинаю стрелять! Пошел!

Гош провалился вниз, захлопнул люк и ткнулся глазом в перископ. Вован удирал с такой прытью, с какой, наверное, в жизни не бегал.

– Что я натворил?! – не сбавляя тона, проорал в свой адрес Гош. – Ох, я идиот! Господи! Ну почему я такой кретин?!

И дико захохотал.

Банда в минуту уложилась. Но, отъехав совсем недалеко, почему-то свернула с дороги и ломанулась через поле в лес. Рация пискнула.

– Ты живой, людоед? – спросил Костя. – Там очередной хозяин города пилит. На трех машинах с белым флагом. Видал, как эти стрекача задали? Не хотят пересекаться. Слушай, Гошка… Было весело, конечно, но зря ты этот спектакль учудил.

– Сам знаю. Прости. Истерика. Я больше не буду.

– Хочешь, я теперь поговорю?

– Я справлюсь.

– Ну смотри…

Следующая делегация прибыла на трех разноцветных «Чероки» и остановилась сама, без приглашения. Из передней машины выскочил парень в камуфляже с забинтованной головой и быстрым шагом направился к тягачу. Гош и Костя разыграли давешний фокус с пулеметами, и раненый тут же встал как вкопанный. Гош вздохнул и полез общаться.

– Иди сюда! Чего надо?!

– Ты зачем стреляешь? – крикнул раненый, подходя ближе. – Ты… Елки-палки!

Гош сжал кулаки. Он тоже узнал собеседника. Именно этот парень явился к нему весной с требованием убираться из города.

– И что я такого сделал? – поинтересовался Гош самым невинным тоном.

– Когда ты нас оставишь в покое?

– Кого это – «нас»? Твой, что ли, город?

– Допустим, мой.

– Ты главный, да?

– Предположим.

– Ого! Наш лексикон богатеет не по дням, а по часам! До чего же приятно видеть, дружище, что тебе кто-то звезданул по голове! Как жаль, что не насмерть!

– Чего ты хочешь? – спросил раненый, морщась.

– А ты чего хочешь?

– Чтобы ты исчез. Убрался. Испарился. Сгинул.

Гош задумался.

– Белый флаг… – пробормотал он. – Кто тебя надоумил про белый флаг?

– Сам знаю.

– Как тебя зовут, чудо в перьях?

– Сам ты чудо. Я Олег.

– Из темного леса навстречу ему идет здоровенный кудесник… – продекламировал Гош. – Значит, ты у нас будешь тульский царек? Разрешите представиться, ваше величество. Меня зовут Георгий Дымов. И я наконец-то могу стереть с лица земли твои владения. Что, дружок, не стыдно за бесцельно прожитые годы? Зачем ты меня убить пытался? Ну ладно, выгнал из города. Устранил конкурента. Но стрелять-то зачем было?

– Это не я. – Олег прижал руку к сердцу. – Клянусь, не я.

– А-а… – Гош чуть было не махнул рукой, но в последний момент от условного сигнала воздержался. – Неважно. Вот что мне скажи. Ты уверен, что контролируешь город?

Олег слегка замялся.

– Да, – кивнул он наконец.

– А тогда кто тут пять минут назад выпендривался? На черном «Геленвагене»?

– На «мерине»? Это так… Мафия.

– Так у вас, ребята, двоевластие?

– Чего тебе надо?! – взмолился Олег. – Аннексию и контрибуцию? Учти, город тебе не взять. Мы будем драться за каждый дом.

– Зачем мне твой город? Я просто развалю его к чертовой матери и уеду. Можешь потом драться хоть за каждый битый кирпич.

Олег покосился на миномет.

– Что это? – спросил он.

– Два-эс-четыре. Калибр двести сорок миллиметров. Фугаска весит сто тридцать кило. Дальность активно-реактивного снаряда двадцать километров. Выберу открытое место, встану на пригорочке и начну кидать, пока не оглохну. Прочищу уши и снова буду кидать. Боеприпасов хватит, у меня в лесу целый грузовик. А вы ко мне даже приблизиться не сможете. Даже на своем поганом бэтээре. Знаешь, что случается с бэтээром, когда фугаска взрывается метрах в десяти? Он летит кубарем. Не советую оказаться внутри.

– И что я должен сделать? – Олег нервно покрутил носом. – Я могу как-то остановить это? Или ты совсем рехнулся и с тобой бесполезно договариваться?

– Ты можешь остановить это, – утешил его Гош. – Следующая порция уйдет на город через… пятьдесят минут. Я буду стрелять каждый час. И ты сможешь это остановить в любой момент. Только поспеши, а то я начну стрелять прицельно.

– Что я должен сделать? – повторил Олег.

– Отдай мою рыжую.

– Черт побери… – Олег прикрыл глаза.

– В чем дело?! – рявкнул Гош. – Что с ней?!

– Да не знаю я! Видишь? – Олег ткнул пальцем в забинтованную голову. – Ее Вован забрал. Ну, мафиози.

– Мафиозо, – автоматически поправил Гош.

– Да пошел ты, грамотей хренов… Я вез твою рыжую к выходу из города, дальше она собиралась идти сама. Тут налетела банда. Отбила наши машины. А заодно прихватила ее. Мы всю ночь город прочесывали, я не спал ни минуты… И ничего. Будто сквозь землю провалились. Мы бы и сейчас за бандой погнались, видели, как они с дороги свернули, но я к тебе ехал.

– Вован уверяет, что она сбежала.

– Ее счастье, – вздохнул Олег. – Этот козел людьми торгует. Фермерам рабов продает.

– Найди ее. Поднимай всех, кто у тебя есть. Прочесывайте город и окрестности. Кричите. Ее зовут Женя. Кричите, что ее ждет Гош. Может, вам повезет, и она поверит. А если вам не повезет… – Гош посмотрел на часы. – Я от графика отступать не намерен. Ребята получают дикое удовольствие от расстрела вашего гадюшника.

– Я не знал, что она с тобой. А то…

– А то не отпустил бы?

– Попросил бы тебя урезонить, – соврал Олег.

– Лучше бы ты весной сам себя урезонил.

– У меня не было выбора.

– Ах, значит, ты уже тогда проснулся? Занятно. Ну что, Олежка. Тогда у тебя не было выбора, теперь у меня. Там, в машине, сидят парни, которые мечтают тебя угробить. Это хорошие парни, и я не буду им мешать.

– Кто они? – спросил Олег, глядя на миномет. Выдержка у него была неплохая, но Гош видел – Олег боится.

– А тебе какое дело? Проваливай. И вот еще что. Попробуешь взять Женю в заложницы – пеняй на себя. Я радирую на базу, и мне подвезут ядерный боеприпас. Пару килотонн тебе хватит, как ты думаешь?

Лицо Олега на глазах посерело.

– Это блеф! – выдохнул он. – Не бери меня на пушку.

– Дубина! – усмехнулся Гош. – Ты ничего еще не понял? Я окопался в воинской части. Там артсклады – заблудиться можно. Радуйся, что мы не приехали на установке залпового огня. То, что было, – и не стрельба вовсе, так, мелкий дождичек. Сейчас я тебя всего лишь пугаю. Мне нужна моя рыжая. Тебе нужно, чтобы я уехал. Значит, можем договориться. Но если ты решишь меня обмануть, начнется война. Я раздавлю тебя, Олег.

Олег напряженно думал.

– Время идет, – напомнил Гош.

– Мы попробуем найти ее, – вздохнул Олег. – Но она могла уйти из города.

– Покатайся вокруг. Я тебя не тороплю. Моему экипажу не помешает репетиция.

– Не надо, а? – робко попросил Олег.

– Надо, Федя, надо.

– Сволочь ты. Пижон и сволочь.

– Отдай мою рыжую.

– Да нет ее у меня, сказано тебе! – взвыл Олег. – Что я ее, рожу?!

– Все, – сказал Гош. – Я устал. У тебя минута, чтобы убраться. Не успеешь – выстрелю раньше времени прямой наводкой тебе в лоб. Уверяю, хоронить будет нечего.

– Сволочь… – прошипел Олег и ушел.

Гош сполз на сиденье, устало привалился лбом к железу и освободил клавишу передачи. Костя тут же вызвал его.

– Очень ты с ним откровенно, – упрекнул Костя.

– Все тебе не нравится… И так плохо, и этак нехорошо. По-моему, он поверил.

– А правда, мы можем и на двадцать километров?

– Активно-реактивной миной. Но я не умею с ней обращаться. Да и нет ее у нас. Хотя если поискать…

– А чего мы атомную не взяли?

– Костя, это же с контейнером пятьсот кило… И зачем она тебе не окснаренная? Ну, без взрывателя. Не окончательно снаряженная.

– А зачем она мне со взрывателем?

– Резонно, – согласился Гош. – Ну, Регуляторы, вылезайте. Что-то мне есть хочется. Перекусим? И через полчаса – очередной сеанс.

– Будем все-таки еще стрелять?! – обрадовался Костя.

– Обязательно! – заверил его Гош.

* * *

– Ну и тип этот Олег! – возмутился Цыган, ковыряя складным ножом в банке с паштетом.

– Не осуждай его, – сказал Гош. – Он выбрал свою тактику выживания. Совсем непростую. Это называется «лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме». Знаете, меня давно интересовал этот феномен. Советник крестного отца, серый кардинал, идеолог фашистского движения… Они всегда на вторых ролях. И, как правило, никого своими руками не убивают. Но власть их огромна, и чаще всего, когда банда терпит поражение, такие люди успевают вовремя исчезнуть… Мне кажется, в этом и кроется ответ. Понимаете, мужики, скрытый лидер имеет больше шансов остаться в живых, чем лидер формальный.

– А это не лишено смысла, – поддержал его Цыган. – Мартин Борман… Да что там Борман! Помнишь Джонни Ротена?

– «Секс Пистолз»? – несмело спросил Костя.

Гош в раздумье покачал головой.

– Сдается мне, Регуляторы, – сказал он, – что еще через месячишко мы с вами начнем цитировать античную классику.

– Насчет классики не знаю, – усмехнулся Костя, – но растем потихоньку.

– Так вот, – продолжил Цыган. – Правильно, «Секс Пистолз». Кто там помер молодым? Сид Вишес, лицо группы. А Ротен, который однажды сказал: «Будь мужчиной, убей кого-нибудь, убей себя», в итоге остался жив-здоров и счастливо женат.

– Они записывались в одной студии с «Квин», – вспомнил Гош. – И был случай…

– «Квин» писали «Джаз», – подал голос Большой. – Семьдесят седьмой год.

Все перестали жевать и завороженно уставились на него.

– Со мной тоже что-то происходит, – объяснил Большой и густо покраснел. – Я помню, я читал.

– Впору с ума сойти. Хочу водки! – объявил Костя.

– Потом обмоем, – заверил его Гош. – Когда Женя вернется. Так вот, как-то в перерыве Вишес сунулся к «Квинам» и прямо с порога заорал: «Ну че, Фред, привет, как дела, несем балет в массы?» А тот ему отвечает: «Да уж, стараемся, дорогуша…»

– Но у «Квин» сгорел именно Меркьюри, – заметил Цыган. – А скрытого лидера там не было вообще.

– Ну, вообще-то скрытый лидер – это не должность, а тип психики. Знаешь, какова его истинная мотивация? Боязнь неуспеха. Именно так это называется – не страх поражения, а боязнь неуспеха. Страх поражения рождает тех, кого американцы обзывали неудачниками. А скрытый лидер просто боится однажды проиграть. И частенько выбирает такую позицию, когда за него и побеждать и терпеть поражение будут другие. Выгодная позиция. Так что Олег… Не судите его строго, мужики.

– Может, он и скрытый лидер, – сообщил Костя, – но все равно подонок.

– Рано или поздно тупые его вычислят и удавят, – высказался Большой. – Не протянет он долго.

– Протянет, – не согласился Гош. – Он хороший актер. Хотел бы я только посмотреть, как он лезет на стенку, когда остается в одиночестве… Эй, Регуляторы! Хватит жевать. Пора напомнить о себе.

– Интересно, мы никого там?.. – задумался Большой.

– Сообщений о жертвах не было, – успокоил его Гош. – А теперь уж точно не будет, все попрятались. Но мы сделали главное, то, на что я рассчитывал с самого начала. Мы не просто развалили несколько домов. Мы взорвали их жизнь, раскачали основы системы. И давайте-ка еще немного ее пошатнем. Уж больно она тупая.

И все-таки снова выстрелить они не успели. Как раз дожевывали остатки перед тем, как разворачивать миномет к городу задом. Исполнявший обязанности впередсмотрящего Большой вдруг опустил бинокль и сказал:

– Едут.

– По машинам! – невнятно распорядился Гош с набитым ртом.

Через несколько минут у невидимой черты за сто метров от позиции остановился «Чероки» с белым флагом, торчащим из окна. И вышел из него уже не молодой человек, а мужчина в годах. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он грузен и лыс. А еще уверен, что все его должны слушаться. Не высунься Гош пораньше, Главный принялся бы требовательно стучать по броне. В том, что это именно Главный, тот самый, Гош не сомневался.

– Здравствуйте, Андрей Николаевич, – скромненько поздоровался Гош.

– Немедленно прекратить! – вместо приветствия возмущенно потребовал Главный.

– Что прекратить?

– Мальчишка! – заорал Главный. – Хватит валять дурака! Убирайтесь отсюда!

Такого поворота событий Гош не ожидал. Он надеялся на серьезные переговоры с крупным начальником, а перед ним оказался просто до смерти перепуганный человек. «Мы взорвали их жизнь, – вспомнил собственную фразу Гош. – Ишь, как старика несет! Что у него там, бунт намечается? А похоже. Для тупых он наверняка отец-заступник. Еще пара выстрелов, и бедолаги поймут, что это не так. Ай да Регуляторы, потрясатели Вселенной! Чего творим…»

– Назад! – орал в это время Главный, размахивая кулаками и брызжа слюной. – Кто вам дал право?! Я тебе приказываю!

Гош растерянно оглянулся на миномет. Похоже, в отличие от предыдущих визитеров, Главного зловещий вид боевой машины совершенно не впечатлил. Он миномета будто не замечал. Вряд ли ему было известно, что у «Тюльпана» минимальная дальность выстрела почти километр. Скорее всего, пожилого дядьку разобрала давняя психопатия. Гош задумался над смыслом этого слова, погрузился в воспоминания и окончательно перестал вслушиваться в крики Главного.

– Вы за это ответите! – разорялся Главный. – Вы…

– Психопатия, – мягко перебил его Гош, – это нарушение взаимоотношений чувственных и волевых свойств при сохранности интеллекта. Вот.

Главный поперхнулся и умолк.

– Конституционально-генетически обусловленная дисгармония личности! – выпалил Гош зазубренное когда-то определение. – А? По-моему, я крут. Я велик и могуч.

– Мальчишка! – возопил Главный, врезал кулаком по броне и даже не поморщился.

– Вы заткнетесь когда-нибудь? – спросил Гош. – Хотелось бы поговорить как нормальные люди.

– Я сейчас тебя заткну! – объявил Главный. – Я сейчас тебе уши надеру, щенок!

Гош подумал, что раз нестандартные решения не дают эффекта, нужно брать инициативу в свои руки. А еще надоело слушать крик. Он вытащил из-за пояса «ТТ», свесился из люка прямо Главному под нос и пальнул у того над ухом.

Результат превзошел все ожидания, причем с явным перебором. С одной стороны, Главный заткнулся. С другой, он вовсе не стал покладистее, а, напротив, схватил Гоша за воротник.

Гош вырвался и поспешил нырнуть в транспортер. Главный, рыча, полез на броню. Гош задраил люк, и тут же на крышке принялись отплясывать каблуки. Потом дернулись рукоятки пулемета, да так сильно, будто разъяренный мужик решил завязать ствол узлом.

Гош резко крутанул башню. Снаружи раздался такой вопль, что его не заглушила даже броня. Гош сунулся к перископам, но Главный куда-то исчез. Только из «Чероки» выглядывали испуганные лица. Тогда Гош вызвал миномет.

– Ты ему ноги подсек, – объяснил Костя. – Он сейчас у тебя под гусеницей валяется.

Гош снова открыл люк и свесился вперед. Главный как раз вставал на ноги, и поэтому любопытство было немедленно вознаграждено крепким ударом кулака в лоб. От тяжелой контузии Гоша спас только шлемофон. Он возмущенно рявкнул и уткнул ствол пистолета Главному в зубы.

– Слушай меня! – приказал Гош.

Главный врезал ему снова, на этот раз в ухо. Гош поспешил спрятаться. Через триплекс было видно, как Главный скачет перед транспортером и машет руками своим помощникам. Вероятно, призывает их отдирать машинам гусеницы.

– Костя! – позвал Гош. – Я в смятении. Этот деятель неуправляем. Ты видел, как он меня?..

– Первый человек в этом городе, который оказал нам достойное сопротивление! – рассмеялся Костя. – И каким образом!

– Хватит ржать! У меня уже голова кружится. Что делать, Костя? Не убивать же его…

– Я думаю, – сказал Костя, – нужно просто вылезти наружу и как следует надавать гаду по морде.

– У него вооруженная охрана.

– Ну, пока она не высовывается. Хотя ему и очень хочется. Видишь, как прыгает? Ого, уже к ним побежал!

– Может, он уедет, а? – пробормотал Гош с надеждой.

– Как бы не так… Слушай, давай я на самом деле пойду ему накостыляю?

– Уверен, что получится? – спросил Гош недоверчиво.

– Не помнишь, кто тебя скрутил?

– Так это меня… Я драться вообще не умею.

– А ты и не дрался. Ты стрелял. Продырявил любимое колесо Большого. И «Тойоту» мою угробил. Век не прощу.

– Это был не я.

– Понимаю. Эй, погляди-ка!

– Что еще такое… – Гош повернулся к триплексам, глянул на дорогу и облегченно вздохнул. «Чероки» уезжал. И главное – увозил Главного. Можно было выбраться наверх и подумать, как вести себя дальше.

– Ты что-нибудь понял? – был первый вопрос, которым встретил Гоша Цыган.

– Я уже окончательно ничего не понимаю, – сознался Гош. – Но отступать некуда. Давайте разворачивать машину.

– Давай, – согласился Цыган. – А то еще подумают, что мы слово не держим. Эй, Патрик!

– Я не Патрик, – обиделся Костя. – Сам ты Патрик.

– Хорошо, ты страшный и бесстрашный Арканзас Дэйв.

– А кто его играл, кстати? Такая знакомая морда…

Цыган оторопело присел на башню.

– Костя, – сказал он. – Это все очень хорошо, даже замечательно, главное, чтобы у тебя не съехала крыша. Нельзя такими безумными темпами вспоминать.

– Тем более ты милиционер, – поддакнул Гош. – Тебе вообще не положено.

– Уроды, – сказал Костя с достоинством. – Что вы знаете о милиционерах?

– Что они берут взятки и творят произвол.

– Я и говорю – уроды, – вздохнул Костя.

– Так ты на самом деле мент? – удивился Большой.

– А что, нельзя?!

– Да нет, я так…

– Я манкурт. Зомби. Господи! – возопил Костя, вздевая к небу сжатые кулаки. – За что?! Ну за каким дьяволом мне нужно помнить, что «Детройт Ред Вингз» вышли в финал Кубка Стенли в девяносто восьмом году?! На фига мне состав группы «Иванушки Интернешнл»?! Зачем мне фамилия Кудрев, хотя… Хотя это и моя фамилия!!!

– Костя Кудрев… – пробормотал Цыган печально. – Регулятор графства Линкольн. Вот и все, мужики. Кончилась легенда, начались реальные имена. А так хотелось еще немножко поиграть. Самую малость…

Гош вскарабкался на миномет и положил Цыгану руку на плечо. Тот посмотрел в ответ тоскливыми собачьими глазами.

– Я хочу знать, кто моя жена! – потребовал Костя. В его голосе, прежде звонком и яростном, начали пробиваться тревожные плачущие нотки. – Где мои дети! И какая дрянь устроила нам это все, я тоже хочу знать! Мне нужно, понимаете?!

– А нам что, не нужно? – осторожно спросил Большой. – Костя, ты здесь не один такой.

– Ты вспомнишь, – пообещал Костя. – Ты очень много вспомнишь. Так много, что не сможешь вынести. Столько, что впору пулю в лоб!

– Сколько же у нас горя впереди, ребята… – прошептал Цыган. – Кончаются игры в ковбоев, наступает просто жизнь.

– Костя, не форсируй события, – попросил Гош. – Может, ты еще не успел жениться.

– Как же! – раздраженно фыркнул Костя. – Не дождетесь!

Большой вдруг навострил уши.

– Это у меня слуховая галлюцинация? – спросил он. – Или кто-то скачет?

Все повернулись к лесной дороге, выходящей на перекресток под острым углом. Из леса действительно раздавался цокот копыт.

– Галопом шпарит, – определил вернувшийся к действительности и немного успокоившийся Костя. – Лезем внутрь! Мало ли, кто там…

– Черт возьми! – Гош хлопнул себя рукой по лбу. – Конечно же! «Молодые стрелки»! Костя, твоего Арканзас Дейва играл Кристиан Слейтер! А Билли Кида – Эмилио Эстевес! А Дока Скурлока… Ой, правда, на самом деле полезли внутрь!

– Вот именно, – согласился Костя, исчезая в башне. – Но все равно спасибо за информацию.

– А музыку ко второй части писал Бон Джови! – крикнул Гош, убегая к траспортеру.

– Я же говорю – крыша едет, – печально сообщил Цыган, опуская ноги в люк. – Эх, Гриша, залатай мне крышу! Черт бы вас побрал, русские! У меня ведь должна быть своя национальная культура, богатая и древняя. Кирилл и Мефодий, все такое… А я только и помню, что переход Суворова через Альпы, да «болгарский слон – младший брат русского слона»…

– Какой ты болгарин! – пробурчал Костя снизу. – Ты по национальности москвич!

– Я по национальности Регулятор! – ответил Цыган. – А ты ренегат. Променял светлую мечту о Диком Западе на дурацкие воспоминания о «Ред Вингз». Кстати, они взяли Кубок тогда?..

* * *

На горизонте Тула ждала очередной плюхи, но миномет так и не был развернут в боевое положение.

– Тут деревня недалеко, – сказал Цыган, разглядывая карту. – У озера. Поехали?

– В баньку… – мечтательно промурлыкал Большой. – Хорошо бы.

– Как с лошадью разберемся? – деловито спросил Гош.

Генри, снова оседланный и, похоже, абсолютно счастливый, мирно пасся на обочине. Костя, хмуро разглядывая вновь обретенного друга, курил неподалеку.

– Я тебе разберусь! – пообещала Женя.

– Он нам руки связывает, – объяснил Гош. – Мы же на технику пересели.

– А я на него пересела. Все!

– Как знаешь. – Гош повернулся к карте. – Хорошо, двинем потихоньку. В любом случае, на ночь умнее с перекрестка убраться. А баня нам тем более не помешает.

Часом позже машины остановились на берегу озера. Большой тут же отправился искать баню поприличнее. Костя вышел на мостки и сунул руку в воду.

– Терпимо! – воскликнул он. – Градусов восемнадцать! Ну ее в баню, вашу баню! Я так полез! Дайте мыло!

Цыган тоже забрался на мостки и недоверчиво потрогал воду.

– И правда терпимо, – кивнул он. – Лучше спать пораньше ляжем. Эй, Большой! Иди сюда!

Гош бросил на землю черную куртку. Хорошая была идея пожалеть свои последние шмотки и переодеться в танковые комбинезоны. Стрельба – дело грязное и потное. Забраться в воду хотелось еще с обеда.

– Купалась раньше сразу с четырьмя голыми мужиками? – спросил он Женю.

– Я, конечно, девочка не стеснительная, – ответила та. – Но лучше пока на солнышке погреюсь. Как-нибудь после вас.

– На солнышке… – Гош провел ладонью по борту миномета. – Знаешь, какой самый острый кайф я испытал в армии? По весне, когда выглядывает первое солнце, улечься на теплую броню. И попробовать отогреться. Сразу за все лазанье по снегу, за все караулы при тридцатиградусном морозе… Зимой в армии очень трудно спрятаться от холода. На гражданке ты всегда можешь куда-то зайти. А в армии даже если и есть теплые места, не всем положено там находиться. Помню один зимний полигон, я тогда сидел в машине на наблюдательном пункте. Отличный комбинезон с ватной подстежкой, большой пушистый воротник, рядом гудит отопитель, в зубах сигарета… За бортом минус пятнадцать и сильный ветер, а мне хоть бы хны. И решил я высунуться в люк, чтобы слега проветриться. Выглядываю, а рядом из окопа торчат наблюдатели от прицепной артиллерии. Двое в шинелях таращатся в стереотрубу. Рожи красные, под носами, пардон, сопли примерзли… И дикая обреченность на лицах. Из которой подвиги рождаются. Хоть грудью на амбразуру, лишь бы все поскорее кончилось. Посмотрел на ребят, и стало так безумно стыдно, что я поспешил спрятаться обратно. Кто это сказал: «Нельзя привыкнуть к холоду, можно только научиться терпеть его»?

– По-моему, Амундсен.

– Что мы будем делать зимой, а, Женя?

– Зависит от того, куда ты нас приведешь.

– Я не знаю. – Гош отвернулся. – Больше не знаю. Конечно, хочется съездить в Москву. Есть у меня смешная надежда, что там отыщется какой-нибудь смысл жизни. А больше нам ехать, кажется, и некуда. Все обрушилось, все провалилось, и как ни печально, по моей вине. Еще вчера у нас был дом. А сегодня нет вообще ничего.

С озера донесся плеск и радостный вопль.

– Эй, капитан! – проорал Костя. – Чего застрял! Давай к нам! И мыло захвати!

– И полотенца! – добавил Цыган. – Эх, красотища!

– Все, что осталось, – пробормотал Гош, кивая в сторону озера. – Люди, у которых я отнял будущее. Жили бы себе – не тужили, пасли скотинку, культурно развивались…

– А потом вспомнили бы, кто они такие, и разъехались по родным местам. Не переживай, Гоша. Конец все равно один – каждый отправляется туда, куда его тянут воспоминания. Значит, у нас впереди Москва. А потом ты что-нибудь придумаешь.

– Умная, – сказал Гош. – Аж противно. Как самочувствие?

– Ничего. Пореву еще немного и совсем успокоюсь.

– Ты уж прости меня…

– Да за что?

– Капитан! – требовали из воды. – Где заказанное мыло?!

– Иди к ним, – сказала Женя, мягко толкая Гоша ладонью в грудь. – И помни, что ты ни в чем не виноват. Так получилось. Все, убирайся.

Гош тяжело вздохнул и ушел к транспортеру за мылом и полотенцами. А Женя присела у гусеницы, положила голову на колени и подумала, что плакать больше не хочется, и это хуже всего. Разгром фермы, смерть обожаемого Малыша, гибель людей, к которым она уже начала привыкать, – все события прошедших суток не столько расстроили Женю, сколько ожесточили. И то, на что сейчас жаловался Гош, она тоже отчетливо чувствовала.

Жизнь опять потеряла смысл. Куда бы Дымов ни повел свою команду, впереди ждала только беспросветная тоска. Новые места, новые встречи, даже новые воспоминания не сулили ничего хорошего. Слишком много горя осталось позади, чтобы ждать от будущего радости. Каким бы ни оказалось завтра, оно принесет только новые потери.

Женя подняла глаза на вороного красавца Генри. «Первый, с кем придется расстаться. Может, и к лучшему. Все равно он не заменит Малыша, с которым вместе прошли огонь и воду». Бедный Генри очень по-человечески потерянно бродил среди развалин фермы, когда из леса вышла и в ужасе остановилась Женя. Как он к ней тогда бросился! Несчастное существо, умоляющее защитить его от одиночества… Еще неизвестно, кто горше плакал, увидев содеянное «тупыми», человек или конь.

И кто знает, чего бы успел натворить Гош, не приди Генри к родному пепелищу. Но за то, что вороной стрелой домчал Женю до перекрестка, его завтра ожидала награда – снова оказаться брошенным… Женя понимала, что иначе никак, Генри действительно сковывал подвижность группы. Решение оставить коня было правильным. И сколько еще таких же безусловно правильных, но чересчур жестких решений предстояло вынести…

– Но баню растопим, – донеслось из-за машины. – Я бы не прочь кое-что простирнуть.

– Так, может, все-таки попаримся тогда? Эй, барышня! Ваша очередь.

Женя взяла мыло и полотенце из числа награбленного на армейских складах и ушла за камыши. Едва она скрылась из виду, Костя метнулся к «Лендроверу», схватил бинокль и уполз вслед подсматривать.

– Как не стыдно! – напутствовал его Большой.

Гош закурил и попросил карту.

– Значит, так, – сказал он. – Завтра первым делом идем обратно в часть. Возьмем другой миномет, с полным боекомплектом. Попробуем завести бензозаправщик. В крайнем случае, зальем под завязку и возьмем на жесткую сцепку за «МТ-ЛБ». В тягач погрузим консервов сколько влезет. Патроны, разумеется. Хорошо бы найти еще зимнюю танковую форму – пригодится. Затем двигаем в Тулу. Выколотим из Олега выпить и закусить повкуснее. И нормальное белье, не хочу я в семейных трусах ходить. Женю тоже нужно одеть подобающе. Вообще много нам чего нужно. Вплоть до зубных щеток. Думаю, Олег все это организует, лишь бы мы его не трогали. Вот так, господа Регуляторы.

– А дальше? – спросил Цыган.

– На Москву. Больше некуда.

– Согласен, – кивнул Большой. – Ну что, я пошел топить?

– Давай.

От камышей, пригибаясь, вернулся Костя.

– Красиво, – доложил он. – Все очень упруго, четко обрисовано, и такая, знаете ли, ровная гладкая линия… Тела немного, но качество высокое. Будем атаковать. Только чур без обид. Кого выберет, того выберет.

Гош смерил Костю оценивающим взглядом и едва заметно улыбнулся.

– Ты что? – насторожился Костя. – Я ничего такого… Просто собираюсь поухаживать за милой барышней. Кроме шуток, нравится она мне. Прямо так и скажу. А дальше по обстановке.

– Да ради бога… Желаю удачи, – Гош снова улыбнулся.

– Он что-то знает! – сообщил Костя Цыгану встревоженным шепотом. Не на шутку встревоженным.

– Ничего я не знаю. Ты давай, старик, не стесняйся. Не вижу, с чего бы благородному дону не упасть к ногам милой его сердцу девушки. Ты ей тоже, кажется, не противен.

– Правда?! – расцвел Костя.

– Ага, – согласился с Гошем Цыган. – Только не до такой степени.

– Это до какой не до такой?

– До такой, как ты подумал.

– Увидите! – Костя потряс в воздухе указательным пальцем.

– Конечно, увидим, – кивнул Гош. – Что-нибудь мы обязательно увидим. Рано или поздно. А пока бинокль в машину положи. Она сейчас придет, и, если заметит этот бинокль, твои шансы здорово пошатнутся.

– А может, и наоборот, – предположил Костя, но все-таки пошел к «Лендроверу». – Девушки ценят внимание.

– Не такое откровенное. Костя, ты пойдешь с нами на Москву?

– Интересное кино! А с кем тогда, если не с вами?

– Вот и молодец. Клади бинокль на место и доставай пайку.

– Прикажете водочки?

– А почему бы и нет… – Гош сложил карту. Лицо его помрачнело, он снова о чем-то задумался.

– Не повезло Косте, – сказал Цыган. – Тебе он не конкурент. В данном конкретном случае – точно.

– Нам всем не повезло, – заметил Гош.

Заметил по какому-то совсем другому поводу.

* * *

На военных складах они возились очень долго, запасаясь провиантом и боеприпасами. Завели и наполнили соляркой автоцистерну. Между делом любопытный Цыган уговорил Гоша показать народу «атомную бомбу». Тот долго отнекивался, но потом все-таки отвел друзей к шеренге цилиндрических контейнеров, примостившихся под ветхим навесом.

– Вот это?! – не поверил Цыган.

– Оно самое. Тактическая ядерная мина. Не помню, какой там заряд. Я такие штуки только с места на место перетаскивал. У меня единственная благодарность в личном деле была как раз за это. Погнали на склады и говорят – будь любезен, чтобы к обеду двадцать мин переехали до во-он того столба… А это метров триста. И рабочей силы десяток салабонов. Ну, думаю, кранты, у кого-то сегодня точно пупок развяжется. Не у меня, понятное дело, но жалко парней. Сели, закурили, смотрим на эту погибель нашу. А контейнеры, видишь, на салазках. И мы как нарочно на грузовике приехали. Я говорю прапорщику – а? Будем цеплять крюками к грузовику по две штуки и не спеша волоком… Между прочим, у меня к этому моменту пятнадцать суток ареста набежало и шесть строгих выговоров с занесением. Даже разжаловать обещали. Говорят, командир дивизиона чуть не рехнулся, когда пришел к нему прапорщик и стал распинаться, что я стратегический гений не хуже Кутузова. Но благодарность все-таки нарисовал. Ох, ребята, сколько же я вспомнил за последние дни…

Цыган осторожно погладил теплый серый бок контейнера. Большой ухватился за одну из рукояток, поднатужился, но мина даже не шелохнулась.

– Полтонны с упаковкой, – напомнил Гош. – И вероятно – Хиросима внутри. А может, поменьше. А может, и побольше.

– Давай погрузим, а? – предложил Костя, закрываясь рукой от яркого солнца. Его весь день ломало с похмелья. Этой ночью Костя после задушевной беседы с Женей выдул от разочарования бутылку водки. – Вон и подъемник. У лебедки есть ручной привод.

Гош оглянулся. Неподалеку стояла конструкция, напоминающая мостовой кран.

– Зачем? – спросил он. – Хочешь облучиться? Ее же придется достать из контейнера.

– Хорошо, возьмем прицеп и в него погрузим упакованную.

– Зачем? – повторил Гош.

– На всякий случай, – подсказал Цыган. Он никак не мог отлипнуть от мины, придирчиво рассматривая маркировку.

– Вы сговорились, что ли? – догадался Гош.

– Это не так уж глупо, – негромко вступила в разговор Женя.

– И ты с ними?!

– Гош, она же совсем безвредная сейчас, разве нет?

– Вредная или безвредная, это ядерный боеприпас.

– Вот именно, – кивнул Цыган. – Пусть без взрывателя, но это атомная бомба. О чем на ней вполне доходчиво написано. Даже тупой догадается.

– Заче-ем?! – пролаял Гош неприятным визгливым голосом.

– У москвичей танки, – сказал Костя. – И они умеют с ними обращаться. Ты же хочешь, чтобы нас пропустили в Москву?

Гош присел на контейнер и достал сигареты. Такого поворота он не ожидал.

– Танки… – пробормотал он, закуривая. – Шарахнем пару раз по Ленинским горам, все их танки хваленые разбегутся.

– А ты не хочешь без выстрелов?

Гош неприязненно покосился на Костю.

– Шантажировать тупых – опасное занятие, друг мой.

– Но в Туле у нас получилось.

– В Туле мы едва-едва начали. Кто его знает, как бы все потом обернулось.

Костя возвел глаза к небу и патетически всплеснул руками. Цыган сплюнул. Большой вздохнул. Женя раздраженно притопнула ногой.

– Почему ты так упираешься? – спросила она.

Гош снизу вверх посмотрел на Женю. Угольно-черный танковый комбинезон, высокие ботинки (битый час искали нужные размеры), темные очки (свои отдал). Все это не должно было ей идти, ан нет – шло. Выглядела барышня донельзя воинственно и очень уверенно.

– Умная, да? – спросил Гош язвительно.

– Сколько раз ты мне это уже говорил?

– И еще скажу. Не жарко?

Объездчики переглянулись. Они понимали, что происходит нечто интересное, но вот что именно…

– Не жарко, – помотала головой Женя. – Удобно.

– Пуговку расстегни.

Женя чуть заметно улыбнулась и медленным движением расстегнула пуговицу куртки, открывая ложбинку на груди. Объездчики переглянулись снова, на этот раз почти испуганно.

– Так лучше, – кивнул Гош. – Всегда так ходи. Эй вы, заговорщики! Регуляторы хреновы… Двигайте в парк, ищите прицеп. Накачивайте колеса, гоните сюда. А мы пока тут… На бомбах поваляемся.

Объездчики расплылись в довольных улыбках и повернулись к тягачу.

– Интриганы закулисные, – напутствовал их Гош. – Я знаю, это все ты, българче! Командир на отред славен партизански…

– Ну, Гоша, ну ведь хорошая идея же! – взмолился Цыган. – Чего ты ее так боишься, этой бомбы?

– Я послежу, чтобы не взорвалась, – заверил Костя.

Большой завел тягач. Костя и Цыган что-то издали объясняли, активно жестикулируя, но их стало не слышно. Гош махнул рукой, слез с контейнера и ушел в тень, под забор. Повалился на траву. Женя присела рядом.

– Что с тобой? – спросила она.

– Да ничего. Был бы ключ от контейнера! Пока они там бегают, дернуть минометом, завалить на бок, выкатить эту проклятую мину, отпихнуть подальше, загрузить уже пустую коробку…

– Тебя ведь не только это тревожит, правда?

– Умная, – в который раз сказал Гош. – Мне просто страшно возиться с этой штукой. Она меня пугает. И еще я думаю, что будет в Москве. И главное – после Москвы. Пожалуй, это пугает еще больше. Куда мы пойдем и зачем. Да, зачем.

– Нужно искать наших. Таких, как мы.

– Белый все мечтал дождаться, когда тупые проснутся… Хотел стать великим учителем и отцом народов. А мы, значит, будем собиратели разрозненных племен. Тупик это, Женечка. Тупик. Допустим, на зиму найдем в пригороде особняк с печным отоплением. Будем читать книжки, рубить дрова и устраивать вылазки за продуктами. Потом будет еще одно лето. Еще одна зима. И так до самого конца. Тебе это нравится?

– Ты устал, Гоша. Ты просто устал.

– Наверное. – Гош выбросил окурок. – Знаешь, я очень хочу добраться до Москвы. Но этого же я и боюсь. Вдруг там найдутся воспоминания, которые сделают мою жизнь окончательно бессмысленной? Ведь если что-то было там, в прошлом… Большое, серьезное, настоящее. Теперь уже ничего не вернешь. Ни малейшего шанса воссоздать или повторить. Слишком изменился мир. Он совсем другой.

– Ты устал, – раздалось у самого уха, и ласковая рука погладила его по волосам. Гош повернул голову и увидел совсем рядом ярко-зеленые глаза, завороженно рассматривающие его, и чуть приоткрытые, ждущие поцелуя губы. «Да, это можно. Это, наверное, будет совсем неплохо. Но и в этом тоже нет ни малейшего смысла. Зачем я ей? Ей нужен кто-то, готовый в новом мире выживать. Молодой и сильный. Не потерявший надежды. Кто угодно, только не я».

Кончиками пальцев он осторожно погладил девушку по щеке. Женя вздохнула, прикрыла глаза и безвольно уронила руки. Гош нагнулся, мягко поцеловал ее в шею, потом в то место, где шея смыкалась с плечом. Расстегнул на девушке куртку и сбросил ее с хрупких плеч, обнажая молочно-белую грудь. Слишком белую, чтобы ее жгло такое яркое солнце. Заслонил ее своей тенью. Поцеловал напрягшиеся розовые соски – один, другой… Восхитился тем, какой удивительной внутренней чистотой веет от этого тела. Он готов был любоваться им бесконечно. На руках носить. Только вот…

Гош отстранился, пораженный.

Это была не его женщина. Все равно что резиновая, которая лежала там, в тульском доме, за шкафом. Хотя с резиновой он что-то еще мог. Не то что с «тупой», которую выгнал, даже толком не ощупав.

Нет, он вовсе не утратил мужские инстинкты. Он хотел, желал безумно прямо сейчас, любил, боготворил… Совсем другую. Ну совершенно. Единственную и неповторимую. Свою.

Гош судорожно зажмурился.

– Милый… – еле слышно позвала Женя.

Гош заткнул уши, чтобы не слышать. «Хоть бы врезала мне, что ли… Умная-то она умная, поймет, а все-таки нельзя себя так вести, как я сейчас. Просто отвратительно. «Пуговку расстегни…» Скотина! Зачем тебе это было нужно?! Вспомнить решил, как ловко умеешь людьми манипулировать? Отыграться за этот их примитивный заговор с бомбой? Подлец… Господи, о чем я думаю?!»

– Гоша! – Женя прижалась к нему и с неженской силой рванула за руки, чтобы уши не зажимал. – Посмотри на меня! Вернись! Где ты?!

Гош поднял на нее глаза, полные с трудом удерживаемого безумия.

– Извини… – пробормотал он.

Женя отпустила его и медленным движением натянула куртку.

– Ты вспомнил… – выдохнула она. – Боже мой, ты вспомнил…

Гош с трудом встал на ноги.

– Что же нам теперь делать? – спросила Женя непонятно кого. Голос у нее был такой, что вот-вот заплачет.

– Извини, – повторил Гош. Повернулся и чуть ли не бегом направился к унылым сараям артиллерийских складов.

– Я люблю тебя! – прошептала Женя ему вслед. – Я же тебя люблю…

Может быть, Гош ее услышал. А может, и нет. В любом случае, он нырнул в разбитые таранным ударом тягача ворота ближайшего склада и пропал.

Женя встала и пошла неведомо куда, на ходу непослушными пальцами застегивая куртку. Уткнулась в проволочный забор. Кровь бешено пульсировала у Жени в висках, перед глазами все плыло. Девушка положила ладони на проволоку и медленно сжала кулаки. Острые шипы пробили кожу, но боль не принесла облегчения. Это была совсем не та боль, которой она хотела.

Издевка судьбы. Всего лишь колючая проволока.

Гош явился через полчаса. Из нагрудного кармана у него торчал серебристый длинный ключ.

Женя невидящим взглядом буравила контрольно-следовую полосу и время от времени слизывала с ладоней кровь. Выражение лица у нее было такое, что трижды задумаешься, прежде чем спросить, который час.

– Как ее звали? – поинтересовался Гош у Жениного затылка. – Как она выглядела?

– Идиотка… – пробормотала Женя.

– Помоги мне! – попросил Гош.

– Я не знаю…

Гош взял девушку за плечи и развернул к себе лицом.

– Не знаешь?!

– У тебя было кольцо… Я видела…

– Когда? В каком году?

– В девяносто седьмом… Кажется.

– А сейчас какой?!

– Откуда я знаю…

– И я не знаю, – согласился Гош, отпуская Женю и внимательно разглядывая свою правую руку. – И куда я его дел, это кольцо?!

– Да отстань ты от меня! – взмолилась Женя. – Ну что мне теперь, со стыда утопиться?!

– С какого еще стыда? Это мне хоть в петлю. Женька! Ты прости меня, ладно?!

Вместо прощения Гош схлопотал увесистую пощечину.

– Слава богу! – облегченно воскликнул он, хватаясь за щеку. – Пациент скорее жив, чем мертв. А это что такое? Покажи!

– Пошел ты!!!

– Тихо! Возьми аптечку, обработай ладони. Или насильно вымажу зеленкой. Бегом!

– Скотина!!! – заорала Женя, врезала было обидчику с другой руки, но только ушиблась о ловко подставленный блок. Гош схватил ее за руки. Отбил коленом удар в пах. Еще один. Притянул девушку к себе вплотную. И провел ее ладонью по своей щеке, украсившись кровавой полосой.

– Вот так, – сказал он.

Женя не выдержала и разрыдалась. Гош крепко обнял ее.

– Это безумие… – простонала Женя, глотая слезы. – За что?!

– Безумие, – отозвался Гош.

– Я не знаю, как она выглядела. Не знаю, была ли она вообще. Может, ее и не было… Гошка, а если вы развелись… Как это можно – потерять обручальное кольцо? Может, ты с ней развелся, а? – бормотала Женя, всхлипывая.

Гош снова поднес к глазам правую руку.

– Зачем же я тогда женился? – спросил он.

– Ну разводятся люди, бывает…

– Сомневаюсь, – пробормотал Гош. – Что я, совсем ребенок, что ли?

– Ты не думай, – попросила Женя. – Ты опять думаешь. Ты все время только и делаешь, что думаешь… Переживаешь. Зачем?

– Такой на свет уродился. Солнышко, пойдем к машине. Возьмем аптечку, залижем ранки… Не хочу я тебе потом руки ножовкой отпиливать. И кормить с ложечки остаток дней.

– Другие найдутся. – Женя достала из кармана грязноватый платок и утерла слезы. – Желающие.

– Ну вот и замечательно, – Гош мягко тащил девушку к машине.

– Да что замечательно?! – взорвалась Женя. – Ты вспомнил или нет?!

– Ты чего на меня орешь, чудо? – спросил Гош почти ласково. – Я не буду сейчас с тобой ссориться. И потом не собираюсь.

– Конечно, не будешь! Потому что я уйду. Сегодня же!

Гош не стал комментировать это заявление. Он просто отошел к «Лендроверу». Забрался внутрь, покопался там и выбрался наружу с аптечкой в руках. Поманил Женю пальцем. И она подошла. Ей действительно хотелось убежать немедленно хоть к черту на рога, лишь бы подальше от этого человека. Но в то же время что-то ее удерживало от такого опрометчивого шага. То ли смутная надежда, что Дымов опомнится и перестанет жить воспоминаниями, то ли обычная жалость. Кроме того, совершать резкие движения было страшновато. Гош только с виду казался милым и ласковым. На самом деле в каждом его жесте сейчас проскальзывала едва сдерживаемая злость. Вечером Костя во всех подробностях рассказал Жене, как Гош себя вел при обстреле города и переговорах с местными. И кое-что об этом человеке Женя поняла.

Он не мог и не хотел командовать людьми просто так, для удовольствия, из желания лидировать. Ему обязательно нужна была цель. И сейчас она у Дымова появилась. Фактически Женя сама накликала весьма опасное развитие событий. Час назад Гош побаивался ехать в Москву, не зная, какого рода воспоминания его там ждут и как они изменят его жизнь. А вот теперь он уже не боялся ничего на свете. И если его не сдерживать, он пройдет сквозь все препятствия, как нож сквозь масло. Весело размахивая атомной бомбой. А если «тупые» в нее не поверят, то постреливая изо всех доступных видов оружия. И никакие горы трупов не остановят Дымова на его пути к воспоминаниям о потерянной любви.

И может быть, пройдя путь до конца, он успокоится.

Гош сел на подножку машины, протянул Жене мыло и бутылку с водой, и та принялась мыть руки. Порезы щипало.

– Когда Би-би-си сообщила о том, что принцесса Диана и принц Чарльз подали на развод, – сказал Гош негромко, – по всей Великобритании был зафиксирован беспрецедентный скачок нагрузки на сеть энергоснабжения. Что бы это значило? Время.

Женя сунула ему под нос кулак с оттопыренным большим пальцем.

– Ну?

– Англичане в ужасе бросились к своим электрическим кофеваркам.

– Умница. Один – один.

– Почему?!

– Держи зеленку. Потому что очко ты мне должна за сегодняшнее.

– Что, прощение выпрашиваешь? – догадалась Женя. – На коленях?

– А ты у меня?

Женя не удержалась и поцеловала его в макушку. От мягких черных волос пахло банным мылом.

– Почему ты мне раньше не сказала?..

– Извини. Я в городе была, когда вспомнила про твое кольцо. У меня просто времени не было. И… Сам понимаешь, я тоже на нервах. Мне всю ночь Малыш снился. И ты. Гош, как же мы теперь будем, а?

– Не уходи, – попросил Гош. – Только не уходи сейчас, ладно? Потерпи хоть немного. Ты мне нужна. Ты единственный человек в нашей банде, который имеет надо мной власть.

«Угадала, – подумала Женя. – Но он… Все понимает. Столько эмоций и такой при этом жесткий самоконтроль. Мне бы так научиться. Господи, ну почему такие парни всегда достаются кому-то еще? Чем она лучше меня? Стерва».

– Я останусь, – кивнула Женя, с сомнением разглядывая пузырек зеленки. – Пока что.

– Спасибо.

– Ты не переживай так, Гош. Ну дура я, что уж теперь.

– Почему дура? Все было очень хорошо. Кто же знал, что меня так скрутит… Извини.

– Я могу хотя бы надеяться?.. – неожиданно для себя выпалила Женя с отчаянием смертника. Раздиравшая душу обида куда-то улетучилась, осталась просто горечь и острое желание все исправить. «А потом – куда он пойдет, когда сообразит, что прежнюю жизнь не вернешь? Ко мне. Кто еще пережил весь этот ужас с ним рука об руку?»

– А почему бы тебе не надеяться? – Гош смешно вылупил глаза. – Если, конечно, я не застрелюсь. Только куда мне… Воспитание не то.

– Ты уже все просчитал… капитан, – Жене даже стало немного обидно за ту, которую она про себя обозвала стервой.

Гош заложил руки за спину и прошелся вдоль борта машины. Вернулся. Лицо его совершенно ничего не выражало. Снова ушел. Женя, воспользовавшись моментом, спрятала зеленку в аптечку и забросила коробочку через окно в салон.

– Весь этот год она была со мной, – сказал Гош, тоскливо кивая своим мыслям. – Незримо присутствовала рядом. Я даже не помнил о ее существовании, а она – была. И вставала между мной и любой женщиной, которая меня хотела. Я просто этого раньше не чувствовал. А ты для меня значишь… Много. Да, много. Понимаешь, Женя, наша амнезия как-то связана с эмоциональной значимостью событий и переживаний. Я бьюсь над этой загадкой давно. Пытаюсь разгадать, и ничего не выходит. У нас стерто из памяти все то, без чего мы не люди, а так, двуногие прямоходящие. Гуманоиды. Как это вернуть? Будить старые эмоции новыми, такими же сильными? Всем поголовно влюбиться, чтобы потом осознать, что у нас за плечами осталась другая любовь? Слуга покорный… Убивать людей, чтобы понять, как это дурно? Ты хоть представляешь, что нас всех ждет?!

Он снова повернулся к Жене, глаза его неестественно блестели, и Женя поняла, что это слезы.

– Нет, – честно сказала она. – Не представляю. И не хочу представлять. А ты не думай о плохом. Думай о хорошем. О том, что у тебя в этом мире нашлись замечательные друзья. О том, что я рядом, например. О том, что ты совершил очень мужественный поступок, спасая меня от тупых. Знаешь, как я тебе за это благодарна? И ребята тобой гордятся.

– Это когда – поступок? – удивился Гош.

– Когда по городу стрелял.

– И что, спас? – Гош коротко хохотнул. Довольно визгливо, он то ли был на грани истерики, то ли уже эту грань давно проскочил.

– Какая разница? Ты это сделал. И спасибо тебе. Раньше из-за меня никто такого не совершал. Ты первый.

– …И герой получил заслуженную награду! – Гош достал сигареты, руки у него заметно тряслись. – Ладно, забудем. Впереди масса приключений! Это вы хорошо придумали с ядерной миной. Видишь у меня в кармане?.. Ключ нашел от контейнера, авось пригодится. Так чья идея? Твоя?

– Да что ты! Это Цыган.

– Тьфу! Славен момък се явил…

– Что?

– Славный парень объявился. Блин, зачем из меня лезет эта болгарщина?! Цыган сам таких слов не знает… И не надо ему, из него болгарин, как из меня индеец! А мне все надо! И чем больше, тем больнее! Костя тут разорялся, какого черта, видите ли, вспомнил про «Красные Крылья» и Кубок Стенли! Понятно, какого черта. Потому что на фиг ему не сдались эти «Крылья», вот какого…

Зажигалка не работала, и Гош в сердцах швырнул ее оземь.

– Численность пожарной команды в Древнем Риме достигала пяти тысяч человек! – прорычал он куда-то в небо. – Цезаря считали парнем со странностями, потому что не любил мужиков! Анализ фекалий из оборонительного рва показывает, что основной пищей легионеров был хлеб грубой выпечки с большим содержанием отрубей! Плиний Младший… Чтоб он провалился! Знать не хочу Плиния Младшего! Хочу знать, когда меня в первый раз ударили по морде! Когда невинность потерял! А вдруг у меня дети были? А?! Но главнее всего, оказывается, знать, что Алан Александр Милн отвечал на вопрос о причинах своей женитьбы! А о причинах моей женитьбы кто-нибудь может рассказать? Фигушки! Почему тебя в Древнем Риме нельзя было бы казнить удавкой?! – Тут Гош поперхнулся и умолк. Перестал размахивать незажженной сигаретой, подобрал зажигалку и наконец-то закурил. Измазанная кровью щека нервно подергивалась.

Женя задумалась.

– А почему? – спросила она.

Теперь задумался Гош.

– Ты о чем? – поинтересовался он с неподдельным интересом.

– Почему меня нельзя было бы казнить удавкой?

– А-а… Ну я даже толком не знаю. Какие-то религиозные мотивы.

– А как же тогда женщин казнили?

– Головы рубили, – не моргнув глазом соврал Гош. Он спустил пар, ему стало легче, и очень не хотелось глупыми намеками портить с трудом налаженные отношения. Он действительно не хотел терять Женю. Во-первых, после истории с вылазкой на разведку чувствовал себя ответственным за ее безопасность. Во-вторых… Просто не хотел, и все тут.

Из-за бетонного забора послышался рев и лязг.

– Наконец-то! – воскликнул Гош с облегчением. – Не прошло и месяца.

У самых ворот двигатель тягача взревел оглушительно и вдруг тихо зарокотал на холостых оборотах.

– Деликатные! – усмехнулся Гош.

Женя подошла к нему вплотную и крепко взяла обеими руками за отвороты куртки.

– Знали бы они, что тут на самом деле произошло… – сказала она. – Гош, ты только обещай, что не прогонишь меня.

– Да зачем же мне тебя гнать…

– Тогда и я не уйду, – пообещала Женя. – Все, договорились?

– Конечно.

Женя коротко чмокнула его в ту щеку, на которой не было крови, и ушла за водой. Не хватало еще отважным Регуляторам графства Линкольн застать их лидера в таком состоянии. Ошарашенного его здесь видели частенько. А вот окровавленного… Хватит с них.

Тягач снова рыкнул и заполз в ворота. Гош затоптал сигарету, расправил плечи, сделал глубокий вдох и пошел руководить.

* * *

На въезде в город стоял до боли знакомый БТР с четырьмя автоматчиками на броне. Гош решил не пугать население попусту и заблаговременно сбросил газ. Тягач сбавил ход и остановился в нескольких метрах от заставы. Один из «тупых» спрыгнул на асфальт и неспешно подошел к машине. Гош, разминая налившиеся свинцом кисти, выбрался наверх.

– Вызови мне Олега, – распорядился он. – Скажи, это срочно.

«Тупой», не говоря ни слова, ушел обратно. Гош обернулся и неприязненно поджал губы. Регуляторы в полном составе, включая Женю, облепили миномет. Они курили и что-то бурно обсуждали, время от времени бросая неодобрительные взгляды на БТР. Вспомнили, наверное, сколько крови выпила у них эта машина за последние дни. И не только в переносном смысле.

Гош вышел на корму тягача, посмотрел вниз, проверяя, как себя чувствует сцепное устройство. Спрыгнул на асфальт и заглянул под цистерну с соляркой – вдруг потекла. Техника беспокоила его постоянно, он слишком плохо разбирался во всем этом железе, чтобы полностью ему доверять. Когда у тебя на хвосте болтается здоровенный бензовоз…

– Едет! – крикнули с БТРа.

– Спасибо! – машинально ответил Гош и ушел к миномету.

– Ты еще поцелуйся с ними, – посоветовал Костя. – Слушай, капитан, мы тут думаем – на фига тупым эта железяка с колесиками? Еще поранятся…

– Давай ее задавим, – предложил Большой.

Гош сбросил шлемофон за спину и разлохматил пальцами взопревшую шевелюру. В какой-то степени идея была неплохая. Судя по всему, из имеющегося в Туле парка бронетехники «тупым» удалось завести только две единицы – этот БТР и угнанный Гошем «МТ-ЛБ». Потеряв боевые машины, «тупые» расстались бы и с лишним гонором. Могло в значительной степени ослабеть давление города на окрестные села. Хотя… «Олег и Главный – вот кто здесь страшнее танка, – подумал Гош. – И еще этот, как его, Вован. Сковырнуть бы эту троицу! Как-нибудь походя. Чтобы не задерживаться. Нам тормозить некогда, впереди Москва».

– Сколько весит миномет? – деловито поинтересовался Костя.

– Пустой двадцать семь тонн. Не дурите, мужики, там стрелок в башне. Видите, стволы шевелятся? Тот, что побольше – двенадцать миллиметров. Расковыряет нам броню, что делать будете?

– А эти на что? – Костя похлопал ладонью по притороченным к броне зеленым цилиндрам одноразовых гранатометов.

– А ты раньше стрелял из такого? Я ни разу.

– Тут инструкция вполне доходчивая. Не уходи от темы, капитан.

Гош достал сигареты.

– Ситуация невыгодная, – сказал он уклончиво.

– Да не сейчас! Когда в тыл ему зайдем.

– Эта штуковина давно нарывается, – поддакнул Цыган.

Гош нервно затянулся. Еще несколько минут назад ему и в голову не приходило озаботиться восстановлением справедливости в отдельно взятом городе. Но сейчас как-то все свалилось в одну кучу – проклятый бронетранспортер, ущербное местное троевластие, желание дать объездчикам разрядить накопившуюся злобу… «А почему бы и нет?»

– Ладно, господа Регуляторы, – пробормотал он. – Будь по-вашему. Имеете право. Урегулируем этот городишко. Запомнит он нас.

Олег подъехал к заставе на все том же «Чероки», только уже без белого флага и с треснутым лобовым стеклом. А когда он открыл дверь, в ней обнаружилась пара характерных дырок.

– Я так и думал, – сказал он горько, разглядывая сидящую на миномете компанию. – То есть я сначала догадывался, а потом мне объяснили.

– Что тебе объяснили? – не понял Гош.

– Что вы заодно, – Олег вяло махнул рукой в сторону набычившихся Регуляторов и устало привалился к броне плечом. – Закурить найдется?

– На, – Гош протянул ему пачку. – Неужто совесть заедает?

– Ты же в это не поверишь, – вздохнул Олег.

– А мне все равно. Есть факт – зверски убито двое ни в чем не повинных людей.

Регуляторы согласно закивали.

– Старика-то нашего зачем? – спросил Костя. Пока еще очень вежливо, даже вкрадчиво.

– Клянусь – не знал! – взмолился Олег. – Это все Главный. И вообще, ты виноват! – Он ткнул сигаретой в сторону Гоша. – Главный с самой весны как про тебя услышит, тут же на уши становится.

– И тебя на уши ставит, – заметил Гош.

– Да, ты мне не нравишься, – с вызовом заявил Олег. – Но не до такой степени, чтобы убивать. Ни тебя, ни других. Ребята, я правда тут ни при чем.

– А говорил, что все под контролем, – вспомнил Гош. – И между прочим, тебя, дорогуша, тоже не все любят. С кем воевал?

– Да с мафией… Всю ночь за ними гонялись. Удалось-таки рассеять банду. И главное, Вован накрылся. Без него уже не обнаглеют.

«На треть меньше работы, – про себя отметил Гош. – Молодчина, Олег. Пожалуй, это тебе на расстреле зачтется».

– Молодец, – вслух подтвердил он. – Сам-то как? Удивился небось, что я слова не сдержал?

– Не-а. За вами наблюдали. В подзорную трубу. Видели, как рыжая прискакала.

– Тем лучше. И все-таки, дружище, есть мнение, что ты меня недооцениваешь.

– То есть? – Олег напрягся всем телом и положил руку на автомат.

– Видишь прицеп? Загляни. Да не бойся, не обижу. Я сегодня добрый.

Олег фыркнул и ловко взобрался на борт прицепа. Лицо его вытянулось.

– Открыть? – предложил снизу Гош.

– Не стоит… – протянул Олег задумчиво. – Не стоит…

– И то верно. Излучает она едва-едва, но все равно – зачем впустую подставляться.

– Сколько здесь? – Олег медленно спустился вниз. Лицо его выражало крайнюю степень озабоченности.

– А черт ее знает. Вряд ли больше двух килотонн.

– И что ты собираешься делать с этой… – Олег замялся. – Вещью?

– Точно сказать не могу. Понимаешь, с ней работать непросто, хорошо бы потренироваться. Может быть, перед Москвой я проведу небольшое показательное выступление. Сооружу, так сказать, действующую модель. Гриб поднимется на несколько километров, как ты думаешь, москвичи увидят?

Олег рассмеялся. Довольно нервно.

– Меня утомил твой постоянный блеф, – сказал он. – До предела утомил. Ты, конечно, сволочь и псих, но не настолько.

– Конечно, я не сумасшедший, – поддержал его Гош. – Машины герметичные, есть системы очистки воздуха, я их проверял, все в норме. Наденем ОЗК, перед выстрелом заберемся внутрь, а потом, когда проскочим развалины города, откатимся к реке и устроим дезактивацию по всей форме… Нет, Олежка, я-то как раз в порядке.

Олег рассмеялся снова. Поймал было взгляд Гоша, но тот оказался абсолютно стеклянным.

– Не сбрасывай эту возможность со счетов, – посоветовал Гош.

– Чего тебе надо? – спросил Олег деловито. – Когда ты оставишь нас в покое? Что мне нужно для этого сделать? Водка, провизия, женщины – что? Ни черта не получишь, Главный не даст. И не пойдут с тобой наши девки.

– Да зачем мне твои девки?! – возмутился Гош. – Тем более они все от Главного поголовно беременные…

На миномете обидно захохотали. Даже Женя.

Олег судорожно глотнул воздуха.

– Тогда что?! – рявкнул он.

– Отдай мне Главного, – предложил Гош.

У Олега сделалось такое лицо, будто он сейчас одновременно потеряет сознание и наложит в штаны. Никогда еще Гош не видел настолько обескураженного человека.

– Отдышись, – посоветовал Гош. – И подумай.

– Дай еще закурить… – хрипло выдавил Олег.

– Обойдешься.

– Ну дай!

– На, подавись.

Олег в несколько затяжек буквально проглотил сигарету и ему вроде бы полегчало.

– Ну и аппетит, – пробормотал он, мотая головой. – То ему рыжую, то ему Главного… А Диего Марадона тебе случайно не нужен?

– Я в футболе ничего не понимаю. А вот в феодальных княжествах понемногу научился. Жизнь заставила. Дурак, он же тебе самому поперек горла! Неужели не хочется решить эту проблему чужими руками?

– Хочется! – жадно выпалил Олег. – А как?

– Элементарно. Вызови его сюда. И я вас обоих возьму в плен. Тебя за городом выкину. А его увезу. Не бойся, он не вернется. Никогда. У ребят на него во-от такой зуб, – Гош на руке отмерил какой. – Да и мне он не нравится. Тебя, дурака, я прощаю. Не от широты души, а потому что ты дурак. А вот его, гада, пусть бог простит.

Олег злобно прищурился, и Гош похвалил себя. Фраза «потому что ты дурак» прозвучала очень к месту. Надо бы еще раз акцентировать внимание Олега на этом радостном факте. Чтобы он не думал, а злился. Чтобы уверился – Гош смотрит на него сверху вниз. И утвердился в своем мнении, что Дымов может все. Просто дабы потешить самолюбие. Чего бы ему, Наполеону этакому, не прикончить Главного? Да запросто.

– Не пройдешь ты через город, – заметил Олег. – Вон у тебя – прицеп, заправщик, «Лендровер». Расстреляют, как только шум поднимется.

«Попался! – возликовал про себя Гош. – Ура! Ай да Дымов! Ай да сукин сын!»

– Придумай как. – Он сделал рукой приглашающий жест. И Олег действительно попался. Вляпался.

– Какие гарантии? – спросил он.

– Никаких.

– Рыжую в заложники.

– Пулю в задницу! – раздалось с миномета. Женя не хотела в заложники, и Гош ее понимал.

– Тогда не получится.

Сказано было очень твердо.

– Тогда пулю в голову, – мирно предложил Гош.

– Не понял, – напрягся Олег.

– Тогда я вас обоих просто так сцапаю. И вот тут-то вам будет весело!

– Э! – Олег подался назад, поднимая ствол автомата.

«Зря ты это сделал!» – подумал Гош секундой позже, ныряя под гусеницу.

Оба собеседника – и провокатор, и склоняемый к измене, стояли вплотную к борту миномета. И легкое шевеление на броне игнорировали. А там за последние минуты успело произойти много интересного. Костя, например, забрался в башню. Цыган, спрятавшись за лежащим на крыше машины толстенным стволом, возился с одним из гранатометов.

Женя как бы невзначай положила автомат на колени.

А Большой пересел на край брони, поближе к Олегу, и вполне дружелюбно рассматривал его сверху вниз.

Он-то и звезданул несговорчивому парню сапожищем по забинтованной голове, когда тот поднял оружие, и Цыган, решивший, что пора действовать, крикнул: «Гоу!»

Олег упал, как подкошенный, слава богу, не успев выстрелить. Наверху ухнул гранатомет, и тут же по бронетранспортеру так шандарахнуло, что заложило уши. Гош, проклиная все на свете, пулей метнулся за тягач и спрятался под гусеницу. Над угловатой башенкой миномета скакал и дергался, плюясь огнем, пулемет Калашникова танковый. И даже сквозь дикую канонаду слышен был оглушительный звон, с которым сыпались на броню гильзы и пустые секции пулеметной ленты.

Внезапно стрельба утихла.

– Бросай оружие! – проорала Женя. – Хочешь жить – бросай! Выкидывай пушки так, чтобы я их видела! На дорогу кидай!

Гош осторожно высунулся из-за гусеницы – сначала пистолет, за ним уже глаз. И поразился количеству разрушений, произведенных Регуляторами за какие-то секунды.

БТР тяжело оседал на простреленных в решето колесах. Башню ему не своротило, но от стволов осталось мало что. А из-за машины на асфальт летели автоматы. Один, второй, третий… Четвертый. «Да, с инстинктом самосохранения у ребят все в порядке».

– Руки за голову и выходи по одному! Медленно!

На дорогу спрыгнул Цыган, склонился над бездыханным Олегом, перевернул тело носом вниз, деловито пощупал на шее пульс, отстегнул ремень от его автомата и принялся вязать пленному руки.

– Ну и сволочи же вы, Регуляторы! – сообщил из-за гусеницы Гош.

– Извини, – сказал Цыган. – Кровь в голову ударила. Должок был за ними, понимаешь? И совсем не десять баксов…

– Сволочи, – повторил Гош. – Еще раз меня не послушаетесь – уйду.

– На землю! – командовала сверху Женя. – Ложись!

Гош встал, убрал пистолет в нагрудный карман и взобрался на тягач. Впереди на асфальте лежали четверо «тупых», один местами в крови, остальные – ничего. Поодаль валялись автоматы. К «тупым» подошел Большой и принялся их вязать так же, как Цыган Олега, – ремнями.

– Проверь, что там в машине! – подсказал ему Гош, усаживаясь на башню и закуривая. Деваться было некуда, оставалось безобразие возглавить. – Женя! Хватай бинокль и следи за дорогой.

Большой закончил свою работу и стволом автомата приоткрыл кормовую дверь БТРа. Изнутри тянуло легким дымком.

– Чего там смотреть… – проворчал Большой, но все-таки полез внутрь.

– И кто это придумал? – осведомился Гош.

– Я, – отозвался Костя, высовываясь из башни. – А что, плохо вышло? Если враг не соглашается, ему дают по рогам!

– Вот негодяи, – вздохнул Гош. – Я бы его за пять минут сломал. А вы… Еще раз дернетесь без команды – пеняйте на себя.

Из покосившегося БТРа выпрыгнул Большой.

– У стрелка хорошая контузия, – сказал он. – Но жить будет. Я его тоже связал. Что дальше?

– Бери лючник. Закидывай этих деятелей внутрь, задраивай люки.

– Я ранен! – подал голос один из «тупых».

– Не хнычь, перевяжем. Большой, что там у него?

– Да ничего он не ранен! Ободрался, когда с брони падал. Ты видел, Гошка? Ух, как они сыпались… Как в кино! С полными штанами! Ни один даже не выстрелил!

– Давай быстрее поворачивайся. Цыган, Костя! Олега ко мне в тягач и привяжите к чему-нибудь. Будем надеяться, что вы его не убили. Женя, какие новости?

– На дороге чисто, капитан.

– Судя по вашему поведению, капитан я хреновый.

– Ты помог бы… хреновый капитан, – попросил Цыган снизу, отдуваясь. – Задний люк открой хотя бы. Тяжелый, сволочь! И с чего он так отожрался…

– У начальников всегда пайка особая, – пропыхтел Костя. – Гош! Ну правда, открой же!

Гош спустился в люк, не спеша прошел в корму и отворил тяжелую бронедверь. Снова забрался наверх. Олег висел на руках объездчиков, как тряпичная кукла.

– Давайте, Патрик, – скомандовал Цыган. – Головой вперед… И-и р-раз!

– Сам ты Патрик! – рыкнул Костя. – Юморист нерусский…

– Это кто тут нерусский? Я?! – возмутился Цыган. – У меня по сценарию мать индианка, а отец мексиканец!

Гош лег на живот и свесился вниз, наблюдая, как парни кантуют в проеме люка неподатливое тело.

– Эх, вы… – сказал он негромко. – Регуляторы. Думаете, когда беда придет, все тоже по сценарию будет?

– Какая беда? – удивился Костя.

– Ребята, вы правда не понимаете, что так нельзя? Или дурака валяете? Был совершенно четкий план. Зачем эта самодеятельность? Ладно, привязывайте его…

– Гоша, мы не могли иначе, – вздохнул Цыган, вытаскивая у Олега из брюк узкий ремень. – Понимаешь, не могли. Нужно было поставить точку на этом безобразии.

– На этом беспределе, – поддержал его Костя. – Мы ведь уходим отсюда навсегда. Ты хотел бы, чтобы тупые продолжали свой рэкет? Верно, не хотел бы. Давай уж тогда на прощание сделаем так, чтобы им нечем было на людей наезжать. В память о наших потерях. Что, я неправ?

– Можно было все сделать гораздо тише и проще, – отрезал Гош. – Конечно, я тебя понимаю, Костя. Но только не выдавай желаемое за действительное. В первую очередь ты хотел просто отомстить тупым. Вот Цыган тебя подначивает насчет Пэта Гаррета, а ведь зря. Ты не Патрик. Ты самый что ни на есть Билли Кид. Не отвечающий за себя. И всегда готовый других втянуть в авантюру. Хочешь нами покомандовать? Нет проблем. Но когда ты приведешь нас в могилу, ребята тебя спросят – зачем? Что ты им тогда ответишь? И ты, Цыган, тоже вовсе не подарок, между прочим. Не надейся, у тебя мать не индианка. Она у тебя идиотка.

С этими словами Гош демонстративно плюнул, спрыгнул на землю и ушел к миномету.

– И чего его так разобрало? – удивился Цыган, затягивая узел покрепче.

– Чего, чего… Ничего! – огрызнулся Костя. – Это все терапия Сан Сеича. Разлюбил стрельбу наш Неуловимый Джо. Не хочет больше, чтобы пули над ухом свистели. И знаешь, в чем-то он прав. Ладно, что дальше будем делать?

– Он придумает, – сказал Цыган убежденно.

На носу миномета крепился «отвал» – подобие бульдозерного ковша. Теоретически умная машина умела самоокапываться. На практике Гош с этим не сталкивался – командиры полагали, что с ковша облезет краска, и проще дать минометному расчету лопаты в руки. Но сейчас «отвал» пригодился.

– Взяли! – скомандовал Гош. – Отстегнули замки. Осторожно, тяжелый. Опустили. Есть! Большой, заводи.

Миномет всхрапнул, окутался сизым дымом и бодро покатил к БТРу, в котором сейчас, наверное, яростно пытались развязаться и включить рацию «тупые». Впрочем, если они это делали, то зря – аккумулятор у них реквизировала победившая сторона.

Тридцатитонная зеленая коробка с толстым стволом на спине и потешно вздернутой кормой лихо крутанулась на одной гусенице и поддела отвалом злосчастный БТР под бок. Пихнула раз, пихнула другой, но бронетранспортер на ровном месте переворачиваться не хотел. «Тебе же хуже», – подумал Гош и показал рукой направление. Большой согласно кивнул и расплылся в довольной улыбке. Миномет с удивительной легкостью принялся толкать жертву к придорожной канаве. На самом краю БТР на миг уперся, а потом тяжело повалился набок и кувырком ухнул вниз. И остался лежать колесами вверх.

Большой по пояс высунулся из люка, глянул в сторону «Чероки», на котором приехал Олег, и выразительно ткнул пальцем.

– Дай уж ему поразвлечься, – сказала Женя. – Там ничего особенного, я смотрела.

– Ну почему же – ничего особенного? – усмехнулся Костя. – А порнографический журнал, густо покрытый следами греха и разврата? Видела?

Женя слегка порозовела лицом и отвела глаза.

– Где порнографический журнал?! – взвился Цыган.

– Да он весь склеился, – разочаровал его Костя. – Я же говорю тебе – густо покрыт следами…

Гош покачал головой и махнул Большому, чтобы не стеснялся. Миномет снова крутанулся на месте, поддел краем отвала джип под брюхо и швырнул бедную машинку в кювет. «Чероки» потешно дрыгнул лапами и улетел в кусты.

– Цепляем бомбу, – сухо приказал Гош. – Порядок движения прежний. Женя, пойдешь ко мне на пулемет. И молитесь, чтобы пронесло. Солярка! Бензовоз ведь продырявят! А если топлива не будет впереди, а?! Застрянем в каком-нибудь, блин, Расторгуеве! Или нет, это в сторону… Так… Секундочку!

Цыган и Костя озабоченно уставились на своего командира. А Женя даже рукой его потрогала. Безрезультатно. Гош опять что-то вспомнил.

– Кто такой Черномырдин?! – спросил он после минутного раздумья. – Костя, ты у нас самый продвинутый, выручай.

– Кажется, премьер-министр, – неуверенно сказал Костя. – Был.

– У него в Расторгуеве здоровенная дача. Записана на сына, но на самом-то деле… А я что там делал? Буквально через дорогу. Жил? Зачем? М-да, история!

Большой развернул миномет и покатил обратно, к прицепу. На какое-то время разговоры прекратились за полной всеобщей глухотой. Наконец двигатель умолк.

– Я крутой! – радостно объявил Большой. – Я большой и страшный! Да здравствует хеви-метал! Эй, вы чего?..

– Гоша. – Женя тихонько дернула его за рукав. – Может быть, чуть попозже, а?

– Угу, – кивнул Гош. – Знаете, там на даче жил очаровательный пес. Серый такой кавказец по кличке… Почему-то Форд. Так его и звали местные – Фордик-Черномордик. А когда приезжал этот самый Черномырдин, ментов сбегалось видимо-невидимо… Какие глупости в голову лезут! Соседи по даче Черномырдина любили. Он, понимаете ли, однажды застрял минут на двадцать у железнодорожного переезда. Гадкий был переезд. А уже на следующий день там работал экскаватор, рыл тоннель… Эх, Россия-матушка! Цыган, будь добр, сообрази-ка мне бумагу и ручку.

– Мемуары писать?

– Нет, дружище. Ультиматум. Костя, а ты, пожалуйста, займись прицепом с бомбой. Мне нужно, чтобы золотники из колес выворачивались легко и быстро. Чего смотришь? Голыми руками Главного не возьмешь. Не высунется он из Белого Дома просто так, чтобы какого-то Олега выручить. А вот спасти город… Знаете, какое у маньяка слабое место? Если поднапрячься, его можно переманьячить. Я попробую использовать против Главного его собственные заморочки. Буду по капле выдавливать из себя шизу. Лишь бы поверил, старый черт…

* * *

Колонна вылетела к тульскому Белому Дому на полном ходу, с лязгом и скрежетом, чуть не раздавив несущий службу на площади камуфлированный патруль. «Тупые» широко открыли рты и ощетинились стволами. В таком положении они и смотрели, как четверо сумасшедших в черных комбинезонах отдирают от диковинной боевой машины прицеп и рвут из его колес ниппеля.

– Ко мне! – заорал самый жуткий из сумасшедших, наверное, главный псих. – Бегом!

Старший патруля, опасливо приседая, двинулся к безумцу.

– Через минуту эта записка должна быть у Главного! – проорал ненормальный ему прямо в ухо. – Город в опасности! Выполнять!

– Почему? – обескураженно пробормотал старший.

– Беги к Главному! – только и ответил псих, бросился к тягачу и исчез вместе с колонной, оставив на площади медленно оседающий дымный шлейф.

Старший патруля развернул записку и углубился в текст, но мало чего понял. Читал он пока еще с большим трудом, и это жутко травмировало. На днях бедняга вспомнил, что в прошлой жизни его основным занятием было писать.

– Стойте здесь, – приказал он своим людям. – К этой штуке не суйтесь и другим не позволяйте. Кажется, она может взорваться. А я сейчас Главного приведу.

Блокпост на другом конце города представлял собой два ржавых грузовика на спущенных колесах. В узкую щель, оставленную для легковушек, миномет все равно не пролез бы, так что баррикаду пришлось снести, а личный состав блокпоста запугать беспорядочной стрельбой и разогнать. Колонна вырвалась на шоссе, ухабистое и колдобистое, и бодро покатила от города прочь. Гош так переживал за свою емкость с соляркой, что Женя, прикрывая отход, выполнила акробатический номер. Ей пришлось на полном ходу вылезти наружу, и поверх елозящего на сцепке бензовоза расстрелять назад целый магазин. Героическая охрана блокпоста и без таких намеков залегла по канавам, но зато Гош остался совершенно доволен тем, как четко выполнен его приказ. Он все еще кипел после несанкционированной выходки Регуляторов, и перечить ему было просто бессмысленно.

Через несколько километров справа открылась широкая асфальтированная площадка, на которой гнили магистральные тягачи с длиннющими фурами. Здесь можно было развернуться. Колонна съехала с шоссе и встала в уже привычном боевом порядке, к опасности носом. Командир милостиво разрешил курить. Над его злой физиономией деликатно посмеивались.

Костя решил проверить грузовики на предмет трофеев, но тут же бросил это занятие – в кабинах застыли мертвые тела, а в кузовах засохли фрукты. Почему-то именно мумифицированные апельсины напомнили Регуляторам, что надо бы определиться с тем, какой год на дворе. Цыган сказал, это сделать несложно. Он вспомнил, что была в прошлой жизни замечательная вещь – электронная записная книжка. Сошлись на том, что у мертвых шоферов ее искать бессмысленно, но постановили непременно такую найти где-нибудь в городе. В каком именно городе, никто не уточнял. Подразумевалось, что это Москва.

– Двадцать три минуты, – сказал издали Гош. Все это время он расхаживал по шоссе с биноклем в руках, то и дело поглядывая в сторону Тулы. – Неужели Главный не поверил?

Женя подошла к нему и взяла за рукав.

– Скорее бы все кончилось, – вздохнула она. – Хочу тишины. Домик на берегу озера. Книжки при свечах. Купаться под луной. Рыбу ловить. Ты любишь рыбалку?

– Шумное дело, – отозвался Гош.

– Шумное?..

– А по-твоему, граната тихо взрывается?

– Слава богу! Капитан Дымов изволит шутить. Что, полегчало?

– Как сказать… В принципе, да. Если Главный не приедет, мы за бомбой возвращаться не станем. Опасно. А я только сейчас понял, с каким облегчением расстался с этим куском железа на прицепе. Жалко, конечно, что Главный… Погоди. – Гош отнял у Жени рукав и снова припал к биноклю.

– Регуляторы! По местам!!! – рявкнул он так, что Женя зажала уши.

Главный приехал, как ему и было приказано, без эскорта, с одним водителем. Судя по всему, тульский князь считал ниже своего достоинства крутить баранку.

– Я опоздал! – заорал он, выпадая из дверцы. – Не было машины! Скорее! Она взорвется через полчаса! Вы должны успеть! Я на все согласен! Ради бога! Сволочи, негодяи, подлецы! Террористы! Грязные подонки! Жиды пархатые!

Больше он ничего сказать не успел, потому что ему в рот, ломая зубы, воткнули автоматный ствол – Костя постарался. Водителя уложили на асфальт и обезоружили. Через минуту трое арестованных, включая очнувшегося, но совершенно косого Олега, были накрепко привязаны к бамперу одного из грузовиков на площадке. Разумеется, с кляпами во рту.

– Кого оставим сторожить? – поинтересовался Костя. – Можно не меня?

– Слушайте, Регуляторы! – взмолился Гош. – Ну ее на фиг, эту бомбу! Давайте не будем возвращаться. Основное мы сделали – город обезглавлен и заживет теперь естественной жизнью. Хватит, видеть его больше не желаю!

– Оставайся тут, – предложил Цыган. – Даже вдвоем оставайтесь, с Женей. И с тягачом. А мы по-быстрому слетаем на миномете.

– И на бензовозе, – напомнил Большой. – Там же компрессор, шины у прицепа накачать.

– И на бензовозе, – кивнул Цыган. – Отдохни, командир. Можешь пока расстрелять всех желающих. И нежелающих заодно.

Услышав слово «расстрелять», Главный судорожно задергался. Водитель покосился на начальника и вдруг расплылся в улыбке, насколько позволял ремень между зубов.

Любопытный Костя тут же развязал ему рот.

– Ты чего лыбишься, чмо тупое? – спросил он.

– Давно пора его шлепнуть, – сообщил водитель. – Сам ты чмо. А он вообще…

– Поменьше эмоций, – посоветовал Костя. – Ты же все-таки тупой!

– Всех наших девок перетрахал. Стакан водки по субботам. Вози его туда-сюда. Жратвы в обрез. Того нельзя, этого…

– О, господи! – Костя заново лишил водителя дара речи. – Слушай, Гошка, может, зря мы это? Не перестараемся?

Гош склонил голову набок и критически оглядел арестантов.

– Знаешь, – сказал он, – мне уже все равно. Как хотите, так и делайте. Нужна вам бомба – ради бога. Решите, что Главного лучше в Тулу вернуть, – скатертью дорога. Хочу домик у озера, книжки при свечке и купаться под луной.

– В проруби! – развил тему Цыган.

– По-моему, Гоша, ты устал, – резюмировал Большой.

– Согласен, – Гош кивнул. – Ну, едете?

– Едем! – твердо сказал Костя.

* * *

Водителя пришлось домой гнать пинками. Он был страшно расстроен, что машине прострелили колеса, и все норовил над убиенной поплакать. Олега и Главного закинули на тягач и крепко привязали, чтобы по дороге не отвалились. Гош скалил зубы и молчал. Женя пересела к Цыгану в «Лендровер».

– Поссорились? – спросил тот, едва колонна тронулась.

Женя удивленно подняла брови.

– Ты о чем?

– Гошка мрачнее тучи. Я подумал, у вас что-то не так. Извини.

– У нас все нормально. Лучше и быть не может. И не будет очень долго, – туманно ответила Женя и вздохнула.

– Извини, – повторил Цыган. – Глупый я все еще. Вроде бы с каждым днем умнею, а как присмотришься – Любен и сейчас тупее всех тупых.

– Любен? – переспросила Женя.

– Это имя мое. Косте только не говори. Обязательно кликуху дурацкую выдумает.

– Красивое имя.

– Наверное. Только зачем оно мне без фамилии?

– Знаешь, а у тебя все меньше слышен акцент. Я всего несколько дней с вами, и то заметила.

– Прогрессирую, – усмехнулся Цыган. – Становлюсь взрослее, превращаюсь в то, чем был на самом деле. В москвича превращаюсь. Который по-болгарски вообще не говорил. Эх, песню спеть, что ли? Родную народную… Хей, поле широко, широко, зелено, хей! Тьфу! И Балкан ти роден, хей, Балкан ти наш! Два раза тьфу. Женечка, солнышко, пошарь в бардачке, там кассеты лежат. С ума сойти можно на такой черепашьей скорости. Даже пятидесяти нет! А ребята сейчас в этих коробках глохнут…

Пискнула рация, Цыган взял микрофон.

– Я Цыган.

– Это Гош. Ты можешь лидировать, если хочешь, – сказал из динамика с трудом узнаваемый голос. – Только далеко не отрывайся. И посмотри заодно, как там у меня на броне, не трупы лежат?

– Мне и отсюда видно. – Цыган двинул рулем вправо, смещая машину к обочине. – Знаешь, может быть, и трупы. Но это не существенно, правда?

– Согласен. Протухнуть не успеют. Привал и дозаправка километров через полста. Если у меня, конечно, руки не отсохнут раньше. Засеки по одометру, о’кей? И вот что. Знаешь, не стоит тебе лидировать. Побудь-ка сзади. У нас впереди населенные пункты, а мне теперь повсюду Главный мерещится и пропускная система. Не хочу, чтобы ты на пулю нарвался. Лучше уж мы без дозора обойдемся. Все, до связи. Женю поцелуй.

– Заботливый, – без тени иронии сказал Цыган, подался к Жене и чмокнул ее в щеку. – Ваше приказание выполнено, шеф!

Женя рассмеялась и протянула ему несколько магнитофонных кассет. Цыган ткнул пальцем в верхнюю. Женя подивилась странной надписи «Baba Yaga», но кассету зарядила. В салоне заиграла музыка, совершенно необычная, красивая и тревожащая.

– Никогда бы не подумала, что можно так обращаться с русской песней, – заметила Женя. – Удивительно. Здорово! Слушай, Любен…

– Только Цыган. Мне так больше нравится. Я с родным именем еще не сжился. И потом, я похож на цыгана, разве нет?

– Обожаю цыган. У них все так ярко, так… Экспрессивно – есть такое слово?

– Есть. А вот Гошка их терпеть не может, включая музыку и танцы. Странный он парень. Необычный. Сплошные противоречия.

– Нет. – Женя грустно покачала головой. – Он как раз самый обычный. Ты просто не знаешь, что такое Знаток.

– А что такое Знаток? – тут же поинтересовался Цыган.

– Это тот, кто с раннего детства слишком много знает. Слишком много, чтобы быть как все. И его за это не особенно любят другие ребята. Причем с годами он по уровню знаний все дальше и дальше отрывается от сверстников и оказывается в таком вакууме… Я думаю, что интеллектуальные игры придумал какой-нибудь страшно одинокий эрудит. Просто чтобы создать приманку для таких же. Чтобы они сбежались все в одно место и можно было наконец-то от души пообщаться с братьями по разуму. Хотя, знаешь, немногие Знатоки между собой по-настоящему дружат. Там конкуренция.

– Бедный Гошка. Хорошо, что ты появилась.

Некоторое время Женя молча обдумывала это заявление.

– Почему? – спросила она наконец.

– Потому что теперь он не один, – объяснил Цыган.

– Ты даже не знаешь, до какой степени он один, – сказала Женя и отвернулась.

* * *

– Уфф… До чего же этот день затянулся! – вздохнул Гош и пинком сбросил Главного с брони на асфальт. Низложенный тульский князь гулко ударился оземь и противно взвыл.

Они прошли на гусеницах уже больше ста километров. Техника пока держалась бодро, а вот людей здорово пошатывало. Особенно плохо выглядел сам Гош.

Олегу он помог спуститься и устало сполз за ним следом. Регуляторы, потные и злые, собрались у тягача, наблюдая, как Главный пытается встать на ноги. Зрелище было тяжелое, старик падал раз двадцать. Гош заглянул ему в глаза и подумал, что где-то уже такие видел, причем неоднократно. Не эти глаза конкретно, а похожие. Безумные глаза человека, полностью утратившего контроль. Гош был готов побиться об заклад, что, если Главному вытащить ремень изо рта, мужик зарычит и начнет кусаться.

Гош развязал Олега, и тот сразу же со стоном ухватился руками за виски.

– Лучше бы расстреляли! – заявил он сварливо. – Фашисты недобитые…

– Чего он так орет? – поморщился Костя.

– Это нормально, – отмахнулся Гош. – У нас на самоходках было похожее наказание для молодых бойцов. По дороге к огневой у тебя отбирают шлемофон. Я однажды так прокатился десять километров. Полчаса со мной вообще не разговаривали – без толку было.

– Сволочи! – рявкнул Олег, сгибаясь пополам.

– Только не на гусеницу! – попросил было Гош, но опоздал.

– Фу! – Женя спряталась за спину Большого. – А почему нельзя на гусеницу?

– Не знаю, это я машинально. Наверное, примета дурная.

– Интересно, чего это деда не тошнит? – поинтересовался Костя, брезгливо разглядывая катающегося по асфальту Главного.

– А ему уже все равно, – объяснил Гош. – Мы его, кажется, довели.

– Гавкнулся?

– Хорошее слово. Видишь ли, Костя… Я так понимаю, мы его вырвали из той единственной среды обитания, где он мог сохранять хотя бы относительную адекватность. Он ведь этот тульский мирок сам выстроил. Сообразно бредовым идеям, которые мешали ему адаптироваться в прошлой жизни. Стал наконец-то полностью счастлив. А тут какие-то идиоты с атомной бомбой… Я, собственно, только на это и рассчитывал – что он бросится защищать свой мир. Свой внутренний мир в первую очередь, понимаешь? А в итоге мы его схватили за шкирку и уволокли в другую реальность. С которой бедняга смириться не может… М-да. Поставьте его кто-нибудь на ноги, что ли…

– Бедняга? – переспросил Большой с глубочайшим презрением в голосе.

– Ты же видишь, – мягко сказал Гош. – Он уже не может нам ответить за то, что натворил. Хочешь – пристрели его, но это будет ошибка. Перед тобой уже совсем не тот человек, который приказал убить Сан Сеича и Белого. Это вообще больше не человек. Так, безобразие.

– И все-таки! – произнес Большой, насупившись.

– Дружище, посмотри сюда! – попросил Гош. – Ты же знаешь, он и меня хотел убить. Вообще ни за что, еще весной, когда я был тихий и безвредный. Но… Здесь некого судить. Больше некого.

– Человечный, падла, – заметил Олег, безвольно сидящий у гусеницы и утирающийся рукавом.

Большой повернулся и ушел к миномету.

– Ну, по-моему, все ясно, – подытожил Костя. – Большинством голосов при одном воздержавшемся решено помиловать. Да?

Цыган и Женя согласно кивнули. Гош открыл задний люк тягача и принялся копаться внутри.

Главный сполз в придорожную канаву и там сумел наконец встать на ноги. Кое-как выбрался наверх и побрел, шатаясь, куда-то в поле. Места для прогулок здесь было хоть отбавляй – плоская равнина тянулась аж до горизонта.

– Догнать? – спросил Цыган.

Гош высунулся из люка, посмотрел Главному в спину и покачал головой.

– Олег разберется, – сказал он. – Это же его приятель.

– Сволочи, – вздохнул Олег.

– Угу, – согласился Гош. – На, держи.

Он бросил Олегу несколько коробок из грубого картона, пластиковую бутылку с водой и армейский штык-нож.

– В коробках сухпай. Ножом можешь кого-нибудь зарезать, если силенки остались. Вот еще анальгин. Ужасно вредная штука, по воздействию на кровь аналогична угарному газу. В развитых странах применяется только клинически. Но тебе боль снимет. Все, пока. Если, не дай бог, встретимся, с тебя бутылка.

– За что?! – Олег презрительно скривился.

– За то, что не убили, друг мой!

Олег на это только фыркнул.

– От гусеницы! – скомандовал ему Гош. – Регуляторы, по машинам! Успеем до темноты отмахать еще километров тридцать.

Олег, прижимая к груди коробки и штык, уполз на обочину и там прилег.

– А как же Главный? – спросила Женя в легком недоумении.

Гош оглянулся. Безумный старик ушел недалеко. Теперь он выписывал по полю замысловатые кренделя, оживленно тряся головой и странно притопывая ногами.

– Да ну его к лешему! – Цыган обнял Женю за плечи и увлек к «Лендроверу». – Проверим Олега на человеколюбие.

– Не дождетесь, – сообщил Олег, переворачиваясь на спину и глядя в сумеречное небо.

– Ты идти-то сможешь? – поинтересовался Гош почти ласково, забираясь на тягач.

– Пошел вон, – ответили ему.

– Всенепременнейше. Костя! Поехали.

Машины дружно рявкнули, окутались синеватым дымком и укатили к Москве. Олег долго смотрел им вслед. Потом встал, поморщился от боли в голове, проглотил две таблетки анальгина, запил водой.

И, шатаясь, ушел в поле ловить Главного.

* * *

Гош проснулся на рассвете. Эта привычка выработалась у него давно, с тех пор, как исчезло электричество. Теперь все так спали – ловили световой день. «Ничего, зимой отдохнем, – подумал он. – А сейчас нужно открыть глаза и разобраться, кто это у меня тут под боком».

Под боком обнаружилась посапывающая Женя. Гош не стал удивляться, а первым делом приподнялся на локте и окинул взглядом окрестности. Это тоже вошло у него в привычку. Все оказалось на месте – техника, люди, рукоятка пистолета, торчащая из-под расстеленного на броне матраса. Спать в машинах было уже невозможно из-за духоты. Гош тут же вспомнил, что дальше будет еще хуже – под летним солнцем температура внутри бронированной коробки запросто достигает пятидесяти градусов. «Ничего, это ненадолго. Все равно скоро миномет развалится, а потом и «МТ-ЛБ». Без должного ухода… А ведь жалко машинки. Послужили они нам».

Гош заглянул под одеяло. Короткая черная майка и узкие черные трусики подчеркивали снежную белизну кожи девушки. «Нужно будет что-нибудь достать ей от солнечных ожогов. Надо же, а я и не почувствовал, как она пришла. Хотя бы лечь рядом с любимым человеком, раз ничего больше не получается. А снилось мне нечто такое неопределенно-сексуальное. Кончится тем, что мы сделаем это прямо во сне. Эх, Женька… Оставила бы ты меня в покое. Хоть на время. Мало я тебя обидел? Неужели ты не понимаешь, что едва я вспомню… Понятия не имею, что тогда будет и как дальше жить. Но вспомнить нужно. Обязательно нужно. Я самозванец, я живу в кредит. Это вообще пока не я – без памяти о самом главном. Как обидно, черт возьми».

Гош осторожно выбрался из импровизированной постели, натянул брюки и кроссовки, сунул пистолет за пояс. Не удержался и снова заглянул под одеяло. Покачал головой. Он чувствовал, насколько соскучился по ласке, но она должна была исходить от другой женщины. Совершенно конкретной. Родной и близкой. Высокой и стройной, исполненной яркой, дерзкой красоты. С волосами цвета бронзы… «Оп! Только спокойно… Ты вспомнишь, парень. Ты обязательно вспомнишь. Ты уже начал вспоминать».

В расстроенных чувствах Гош сполз на землю, едва касаясь десантных скоб. Он уже лазал по боевой технике, инстинктивно ставя ногу, будто делал это всю жизнь.

Костя и Большой дуэтом храпели у себя на миномете. А вот Цыгана в «Лендровере» не оказалось. Гош напрягся было, но тут на обочине раздвинулись кусты и Цыган вышел к дороге. В одних трусах, с полотенцем на шее и с зубной щеткой, торчащей из угла рта. Трусы – это была дань присутствию дамы. Раньше объездчики в жаркие дни шлялись где попало голыми.

– Привет, – сказал Цыган сквозь зубы. Руки у него были заняты мылом и тюбиком с пастой. Лицо у него было странно розовым. Вряд ли от воды. – Там ручей. Два шага. Настоятельно советую. Вода холодная, но терпимо. Я в нее целиком падал.

– Отлично! Буди ребят.

– Сделаем. – Цыган подошел вплотную, бросил взгляд на тягач и заговорщически подмигнул.

– Ты чего? – не понял Гош.

– Тихо у вас было, – объяснил Цыган и подмигнул снова.

Гош выдержал короткую паузу, соображая, как себя вести. Цыган смотрел на него открыто и по-доброму.

– Вас что-то интересует? – спросил Гош вкрадчиво и слегка отстраненно. Как парикмахер спрашивает клиента: «Не беспокоит?»

– Боже упаси! Вы меня не так поняли, капитан! Виноват. Допустил бестактность, паскуда эдакая. Кстати, а что значит «паскуда»? Вертится на языке с самого ранья…

Гош фыркнул и примирительно хлопнул Цыгана по плечу.

– Сейчас вернусь и расскажу. Извини, могу лопнуть.

Он убежал в кусты. Цыган неспешно пошел к «Лендроверу», что-то напевая себе под нос. Сегодня он в который раз проснулся совершенно новым человеком. Процесс возвращения памяти шел у него активнее всего во сне. Этим утром Цыган, умываясь, обнаружил, что помнит чертову уйму интереснейших вещей. Слава богу, он встал задолго до Гоша и успел, сидя на корточках у ручья, вволю наплакаться.

– Ревел? – спросили над самым ухом. Цыган от неожиданности подскочил. Оказалось, что он стоит, уткнувшись носом в дверцу «Лендровера». А Гош совсем рядом, уже при туалетных принадлежностях, и очень внимательно его разглядывает.

– Маму вспомнил, – признался Цыган. – И папу. И бабушку. Всех. Хорошая была семья. Ч-черт… Прости.

– Ерунда. Я просто испугался – ты очень долго стоял неподвижно. У меня тоже по утрам всплывают обломки прежней роскоши. Наверное, мы днем напитываемся визуальными образами и эмоциями, а ночью то, что совпало с былыми ощущениями, фиксируется. Мне, на самом деле, больше всего помогают запахи. Сегодня вот Женькина туалетная вода поработала. Вспомнил, что у моей жены роскошные бронзовые волосы.

– Жены? – переспросил Цыган слабым голосом. «Бедный Гошка, – подумал он. – Какой же я идиот! Ведь Женя мне намекнула, а я не понял… Бедная Женя. Бедные мы все».

– Я сначала думал, что мы зря перестали заниматься групповой терапией, – заметил Гош. – А теперь мне кажется, на нынешнем этапе она только помешала бы. Спасибо мудрому Сан Сеичу, но его методики себя исчерпали. У каждого слишком много своих воспоминаний для того, чтобы смешивать их с чужими. Пора было закуклиться и работать индивидуально.

– Кончается сказка про Регуляторов, – вздохнул Цыган. – А я так сжился со своим образом…

– Сказка не скоро кончится, поверь мне. Целая страна живет по законам фронтира. И нам от этого никуда не деться. Тем более что мы носим оружие, а значит, всегда можем рассчитывать на агрессию в свой адрес. Увы, Цыганище, нам еще долго ходить в Регуляторах.

– Так что там про паскуду? – вспомнил Цыган, прерывая тягостные раздумья о предстоящем.

– А-а… Если расскажу, пойдешь будить ребят?

– Конечно.

– В Древнем Риме был обычай – девственницу нельзя казнить удавкой. Не помню, отчего возник запрет, но так было. А девственницы время от времени напрашивались на то, чтобы их придушили. Римляне нашли вполне элегантный способ. Перед казнью палач девушку э-э… растлевал. И один знакомый историк сказал мне, что такого палача-растлителя называли «паскуда». Только учти, я не нашел этому документального подтверждения. За что купил, за то и продаю. Растлевали точно, а насчет «паскуды» историк мог и пошутить.

– А почему они просто не рубили им головы? – вполне резонно удивился Цыган.

Гош усмехнулся.

– Решили, наверное, – зачем добру пропадать?

– Точно. Мудры были древние. Гошка, сколько же ты знаешь…

– Я ужас сколько знаю. Только все не по теме. Ладно, труби подъем. Нас ждет довольно неприятный день. Нужно подобраться к Москве вплотную и аккуратно залечь где-нибудь. Не слишком близко и не очень далеко.

– А потом?

– А потом все по-армейски. Разведка и принятие решения. Найти бы опять воинскую часть, раздобыть карты. По идее, надо свернуть на калужское направление. Понимаешь, я точно помню – неподалеку от Хованского кладбища стояли танкисты. Заодно оценим, много ли там успели наворочать москвичи. Откуда-то они танки взяли, правда?

– Кошмар, – покачал головой Цыган. – До меня вдруг дошло, в какое опасное место мы суемся головой вперед. Прямо на плаху.

– На родину, – поправил его Гош.

* * *

Через двое суток Гош и Костя лежали под кустом у пересечения калужской трассы с Кольцевой дорогой и разглядывали в бинокли мощную заставу, оседлавшую транспортную развязку. Зрелище было впечатлюящее. Гош так и не смог понять – то ли московские «тупые» просто вдребезги тупы, то ли они, наоборот, продвинутые мудрецы, логику которых простому смертному не осилить.

Фортификационные работы, проведенные здесь с непонятной целью, по нынешним меркам тянули на линию Мажино. Виадук, поднимающийся на насыпь Кольцевой, был наглухо завален разномастными строительными конструкциями. Массивные бетонные надолбы перегораживали дорогу, уходящую под мост. Из узкого прохода торчал ни больше ни меньше «Т-80». А с моста на трассу глядела четырьмя стволами зенитная установка «Шилка». Чуть левее торчала еще одна здоровая башня, сразу показавшаяся Гошу знакомой. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это гаубица, самоходка, на том же шасси, что и миномет Регуляторов.

– Интересно, – сказал Костя. – Если они пригнали сюда все это хозяйство, нужно так понимать, что они умеют им пользоваться?

Гош только хмыкнул в ответ. Они лежали в кустах уже второй час и за все это время не разглядели толком ни одного живого человека. Только пару раз мелькнуло за баррикадой что-то, похожее на серый городской камуфляж. Да облезлая дворняга пробежала. Увидев ее, Гош и Костя сразу напряглись, ожидая, что с заставы по собаке кто-нибудь стрельнет. Но москвичи то ли наелись бессмысленной пальбой, то ли у них завелся свой Главный, покруче тульского.

А еще над городом висел смог, как в старые добрые времена.

Правда, запах был другой – едкий, дымный, запах пожарища.

– Я отдохну чуть-чуть, – сказал Гош. – Глаза устали.

Он отложил бинокль и перевернулся на спину.

– Это от дыма наверное, – предположил Костя. – Что-то у ребят капитально сгорело. Может, они поэтому и не высовываются? Залезли в свой танк, он как раз в тенечке стоит… И нагло дрыхнут. Слушай, давай провокацию учиним. Гранату бросим, например.

– Далеко.

– А по фиг. Лишь бы рвануло. Ты же хочешь, чтобы они проявили себя?

– Не знаю. Такое впечатление, что я сейчас понимаю о творящемся вокруг примерно столько же, сколько в день, когда проснулся.

– Аналогично.

Они уже знали, что москвичи основательно пошарили вокруг столицы, таща в нее все, что плохо лежало или стояло. Запомнившаяся Гошу из прошлой жизни воинская часть у кладбища была разграблена на корню. Правда, карты в секретной комнате нашлись, и Гош склеил отличную схему Москвы. Но толку от этого пока не было. Оставалось лежать, присматриваться и гадать, как ловчее проникнуть в город.

– Опять едут!

Гош рывком перекатился на живот и схватил бинокль. Слева к заставе приближались машины. Две. Снизу, да еще и через ограждение на насыпи, сложно было разглядеть, кто в них сидит. Но зато над каждой болталась длинная антенна. Машины подъехали ближе и остановились.

– Разрыв между патрулями ровно полчаса, – сказал Костя. – Ладно, подождем следующего. Или это тот же вернулся с полдороги?

– Нет. Здесь первая машина – «Альфа-Ромео». А вторая… Не узнаю. Видишь, красная?

– Да это другой патруль. Что же, они так и крутятся целыми днями по внешней стороне кольца? А ночью?

– Вот именно, – кивнул Гош. – Ночью! Костя, будем лежать. До посинения. Хочешь, я сгоняю к ребятам за жратвой?

– Да погоди ты. Ага! Один вылез.

Гош присмотрелся. В громадной башне самоходной пушки откинулась дверца, и из нее показалась голова.

– Хорошие тачки у ребят, – мечтательно произнес Костя. – Сразу видно, не Тула задрипанная.

– В Туле дороги такие, что только на джипах и можно. Потом, они часто выезжали за город. А эти, похоже, на вылазки не ходят. Кстати, может, они просто бензин экономят. Ты вспомни, сколько ела твоя «Тойота».

– Ты мою любимую машинку не трожь, убивец! Расстрелял бедную и молчи теперь.

– Извини, больше не буду.

Сзади тихонько свистнули. Гош оглянулся. Из зарослей выползла Женя. Растрепанная, с ног до головы в земле и местами в саже. Гош молча подвинул ей бутылку с водой. Женя благодарно кивнула и надолго припала к горлышку.

– Все нормально, – сказала она, утолив жажду. – Цыган к нашей стоянке пошел. Хотя нет, вру, ничего там, в этом городе, не нормально! Гошка, ты не поверишь.

– Что случилось? Вы не смогли пройти?

– Да как сказать. Гош, Битцевского лесопарка больше нет. Хочешь, сам в ту сторону прогуляйся.

– Как это нет? – удивился Гош. – А… Понял вас. Ага…

– Сгорел, – заключил Костя. – Я так и думал, что это какой-нибудь лес так надымил. Женечка, держи бинокль. Посмотрите направо! Последняя достопримечательность родной столицы. Мобильный патруль уходит на патрулирование.

– Советские губные гармошки самые губные гармошки в мире, – съязвил Гош.

– А куда еще по-твоему уходят патрули? Разумеется, патрулировать. Отстань. Жень, ты их видишь?

– Угу, – кивнула Женя, провожая взглядом резво уносящиеся по Кольцу машины. – И часто они так?

– Пока что с интервалом полчаса. А дальше посмотрим.

Женя вернула Косте бинокль и достала сигареты.

– В общем, это какой-то ужас, – подытожила она. – Мы перешли дорогу в районе Ясенева. Там небольшая развязка, она не охраняется, вся завалена бетонными глыбами. Рядом лежит на боку автокран. Опрокинулся, наверное, когда эти чушки ворочал. Мы побежали вглубь, а дыма все больше. Один раз видели, проехала какая-то банда на двух машинах. Поднялись на горку, к универмагу, знаешь?

– Конечно. И?..

– Рядом с универмагом околачивается еще один патруль. Тоже две машины, пять человек. Я не понимаю, их что тут, миллион? Короче говоря, мы проскочили задворками и вышли к лесу. А его нет. Вообще, ни листочка, одни стволы обугленные. Похоже, сгорел буквально на днях. Я от страха чуть не разревелась. Ну мы и повернули.

– Обидно. Значит, лесом не пройти…

– Только по дороге, Гоша. Там еще земля тлеет.

– Я вот думаю – они нарочно лес спалили? – поинтересовался Костя. – Если у них такая мания преследования, вполне могли его специально поджечь. Я бы на их месте точно поджег. Очень уж лесок удобный для скрытного накапливания и перемещения живой силы.

– Хочу водки, – сказал Гош. – А потом домик у озера и книжки при свечах.

– И купания при луне, – напомнил Костя. – С голыми бабами. Ох, виноват, леди Джейн, вы уж простите меня, похабника.

– Да я не против, – улыбнулась Женя. – Все лучше, чем за ними из камышей в бинокль подглядывать.

Костя поперхнулся и с нарочитой старательностью принялся шарить линзами по заставе. Гош молча показал Жене большой палец.

– Может, попробуем другое место? – спросил он. – Допустим, вдоль железной дороги. Там, за Варшавкой.

– Далеко идти. Протопаем несколько часов, устанем, и тут патруль. Что дальше?

– Вот именно, – заметил Костя. – Даже если сможешь завести какую-нибудь машину и на ней поедешь, все равно хана. У них тачки быстрые. И вообще, Регуляторы, пешком в город соваться бессмысленно. Мечтать об этом не вредно, но реальная обстановка не располагает. Слишком у них высокая плотность охраны.

– Чего они так боятся? – спросила Женя. – Есть идеи?

– Себя, – коротко ответил Костя. – Вспомни Тулу.

– Самодовлеющий тоталитарный режим? – вслух задумался Гош. – По нынешним временам очень даже может быть.

– Я вот думаю – одолеем мы этот город впятером или нет? Все-таки Тулу мы уконтрапупили.

– Знаешь, Костя, на самом деле главный мечтатель у нас именно ты. Кто тебе сказал, что мы Тулу одолели? Мы пробежали сквозь нее, распугав ничего не подозревающее население. Задали свой темп. Здесь этот номер не пройдет. Москва готовится к войне. Или уже воюет. Пусть даже, как ты правильно заметил, с собой. Но в любом случае она готова к хорошей драке. И темп жизни в этом городе не тульский. Москвичи, пусть даже и тупые, будут реагировать очень быстро.

– Да я так… – вздохнул Костя.

– Пятеро идиотов с атомной бомбой без взрывателя – это Москве на ползуба, – добил его Гош.

– А что же тогда?

– Понятия не имею. Ближайшие сутки – лежать. Собирать информацию.

– Как мне все это не нравится! – возмутился несправедливостью мира Костя. – И ведь не прошу ничего особенного – дайте пройти в родные Кузьминки! А тут на тебе – заграждения, танки, самоходная артиллерия…

– А ты сходи и попроси, чтобы тебя пустили, – невинным тоном посоветовала Женя.

– Это как? – изумился Костя, поворачиваясь к ней лицом.

– Просто, – сказала Женя. – Сходи и попроси.

* * *

Гош неспешно брел по осевой линии шоссе походкой усталого и совершенно неопасного человека. Между лопатками буквально жгло от взгляда Жени, которой вручили бинокль и определили в наблюдатели. По лбу пробегал нехороший холодный ветерок, навеваемый стеклянным равнодушием чужой оптики. Спине было легче – по ней градом катил пот, немного уравновешивая температурный режим. До заставы оставалось метров сто. Гош почувствовал, что невольно сбавляет шаг.

Застава не подавала ни малейших признаков жизни. Гош приблизился шагов на пятьдесят, остановился и закурил. Упер руки в бока, изобразил на лице небрежную ухмылку и принялся разглядывать технику и фортификацию. Нагло таращился, демонстративно ворочая головой. Страх куда-то исчез – наверное, Гош уже тут освоился. В жизни ему так долго не приходилось стоять, глядя в чьи-то стволы. Да еще такие здоровые. Хотя вряд ли танковая пушка могла представлять для него опасность. Гораздо хуже танкист с автоматом, который сейчас откинет люк и…

Задымился сигаретный фильтр. Гош выплюнул окурок на асфальт и затоптал его. Дальше по сценарию полагалось лезть к заставе вплотную и требовать объяснений. Но было в этой идее что-то изначально ущербное. Гош и так уже должен был озадачить москвичей дальше некуда. Одинокий парень в футболке и джинсах, без оружия и поклажи, да еще пеший. Явление Георгия Дымова Непобедителя обалдевающему народу. Гош подумал, что он, со своей темной шевелюрой, редкий тип Георгия – так называемый «черный». Обычно Георгий Победоносец изображался на белом коне. А на черном почти никогда. Мысль привычно уцепилась за мелкие детальки и пошла копать глубже, выясняя, откуда могло в этой голове взяться такое знание. Пришлось немного себя осадить и вернуться к реальности.

Застава молчала и не шевелилась, Гош тоже. Первому игра в гляделки надоела гостю. И он догадался, что правильнее всего сделать теперь.

Правильнее всего было красиво выпендриться.

Гош сунул руки в карманы, повернулся к Москве спиной и двинулся по шоссе обратно.

Реакция не заставила себя ждать. На мосту что-то громко лязгнуло и оглушительный металлический голос из невидимого динамика рявкнул:

– Сто-я-а-ать!!!

Гош остановился. Невольно он похвалил себя за то, что не позволил никому другому занять свое нынешнее место. Костя так и рвался идти на переговоры. Да и Цыган был не прочь. Женя уверяла, что лучше нее просто никто не справится. Но Гош их всех задавил одним простейшим аргументом. «У меня, конечно, выдержка не идеальная, – сказал он. – Нервишки пошаливают, да и трусоват, честно говоря. Но согласитесь, Регуляторы, объем знаний мой раза в три больше, чем ваш суммарный. Поэтому выдумать я могу что угодно. А там придется быстро соображать». Вот и сообразил. Дождался.

– Руки!

Он медленно вытащил руки из карманов и поднял раскрытые ладони на уровень плеч.

– Сюда иди!

«Выполняем. Только не дрожать лицом. И не улыбаться. А то еще спросят – чего лыбишься, скотина? Знаем мы эти штучки. Стандартная прелюдия к удару в душу. Ничего, сейчас оценим, как тут у вас с глумлениями и издевательствами. Как это было у Кнышева? На пятнадцатом месте по степени удовольствия – трогательное умиление незащищенностью божьей твари. На шестнадцатом то же для лиц старше шестидесяти пяти лет. На семнадцатом то же, сжимая в руке тяжелый металлический предмет, например монтировку… Кажется, с местами я напутал. Конечно, на семнадцатом месте – глюки!.. О чем это я? Нет, ребята, не по зубам вам будет парень, который помнит, что он сержант-самоходчик. И у которого за поворотом спрятались тяжело вооруженные друзья. Удивительно: у меня – друзья. Да еще какие!»

На башне танка открылся люк, из него выбрался совсем даже не страшный танкист с автоматом, а кто-то гибкий, дочерна загорелый, в одних шортах и кроссовках. Гош подошел вплотную и окинул взглядом местного представителя высокой договаривающейся стороны. Довольно симпатичный молодой человек, лет двадцати пяти. «Чем-то похож на Белого, только волосы не от рождения светлые, а выгорели на солнце. Интересно, как это он умудрился, если круглые сутки в башне прячется. Хотя нет, у них, конечно же, пересменка».

– Привет, – сказал парень. Действительно вполне приветливо. Глаза у него оказались живые и веселые. Совсем не тупые.

– Привет, – отозвался Гош.

– Чего надо?

– Меня зовут Гош. А тебя?

Парень вдруг напрягся.

– Ты чего, нерусский, что ли? – спросил он настороженно.

– Почему нерусский? – удивился Гош. – Издеваешься? Хватит с меня и того, что я с поднятыми руками стою.

– Ничего, авось не развалишься. Как тебя зовут, повтори.

– Георгий.

– Ну так-то лучше. Грузин?

– Еврей.

Парень смешно вытаращил глаза. Нет, определенно этот тип вызывал у Гоша необъяснимую симпатию. Так и хотелось его поддеть.

– Послушайте, юноша, – сказал Гош, стараясь, чтобы это прозвучало внушительно. – Меня зовут Георгий Дымов. Отчества не помню, виноват. По паспорту русский. А что касается нерусских, так лично я ненавижу уродов, какой бы национальности они ни были. Чего и вам от души советую.

Парень впал в окончательный ступор. «Неужели все-таки обыкновенный тупой?» – с тоской подумал Гош.

– Руки можно опустить? – вежливо поинтересовался он.

– Не спеши. И учти, тебя слушают. Вон, – парень ткнул пальцем вверх. Гош посмотрел и увидел наконец-то вблизи странную штуковину, свисающую с моста на длинном шнуре. Конечно, это был микрофон.

– Это вы молодцы, – одобрил он. – Не то что в Серпухове.

– А что в Серпухове? – оживился парень.

– Да то же, что в Подольске, – принялся импровизировать Гош. – Стоит штук пять танков, да пара десятков идиотов с автоматами. Ближе ста шагов не подпускают. Всю глотку изорвешь, пока докричишься. А в Туле вообще мосты повзрывали и лесополосу сожгли. Вплавь добирался, а потом на пузе по углям. Совсем освинели. Вы тоже, я смотрю, леса жжете. Конечно, идея хорошая, но уж больно расточительно. Чем зимой-то отапливаться будете?

– Так паркета же завались, – небрежно ответил парень.

– Не бол-тать!!! – распорядился сверху железный голос.

Парень и Гош одинаково присели от неожиданности.

– Круто у вас тут, – посочувствовал Гош.

– Не то слово, – заявил парень. В голосе его прорезалась угроза. – Сунешься – оценишь. Я повторяю, чего тебе надо?

– Я тут живу недалеко.

– Вот и дуй туда!

– Ты не понял. Я тут живу, – Гош показал в направлении Беляева.

Парень чуть было не оглянулся, но пересилил себя.

– А почему не показываешь свой пропуск?

«Опять двадцать пять!» – Гош начал помаленьку злиться. Он был уверен, что построенная им тактика беседы позволила бы в считаные минуты вытянуть из парня немало информации. Очень не хотелось угрожать, требовать прохода, не зная толком, с кем имеешь дело. Но проклятый контролер на мосту чересчур давил собеседнику на нервы.

– Я жил здесь в прошлой жизни, – объяснил Гош терпеливо. – Пришел домой. Разрешите пройти?

– Чем докажешь, что ты – москвич? – тут же парировал местный. И весь надулся. Видимо, от гордости, что ему доказывать уже нечего.

– А что бы вас устроило, сударь?

– Ну… Документ.

«Вы же неграмотны, зачем вам подорожная?» – всплыло в памяти.

– Какие у меня документы, – вздохнул Гош. – Усы, лапы, хвост… Ты сам откуда?

– Отсюда. – Парень надулся еще больше.

– Москва большая. Откуда конкретно?

– Ну, допустим, из центра.

– И что тебе про центр рассказать?

– Ты не рассказывай. Ты доказывай.

«Все, приехали. Это тупик. Придется играть по сценарию».

– Не буду я тебе ничего доказывать, – вздохнул Гош, без команды опуская руки. – Ты решил меня не пускать, и ты меня не пустишь. Скажи хоть на прощание, кто вы такие? По какому праву?

– Мы – Оборона, – гордо сказал парень.

– Печально, – снова вздохнул Гош. – А знаешь, что на каждую хитрую Оборону есть Нападение с винтом?

– Чего?

– Того. Бачьямо ла мани. Арриведерчи, Моска.

Гош не успел отойти и на десяток шагов, когда очнулся начальник с моста.

– Стоять!!! – очень грозно потребовал голос сверху.

– Зачем? – бросил Гош через плечо.

И тут оседлавшая мост «Шилка» дала короткую очередь. Залп не длился и секунды. Но Гошу, который такое видел только на экране телевизора (с перепугу тут же об этом вспомнил), мало не показалось. Во-первых, гулом забило уши. Во-вторых, на шоссе, метрах в трехстах, дыбом встал маленький торнадо из асфальтовой крошки. А с моста будто из ведра сыпанули гильзы.

– Назад! – приказал голос.

Гош, тряся головой, послушно вернулся. Раскрылась еще одна тайна – происхождения странных проплешин на шоссе. Похоже, здесь не в первый раз окорачивали строптивых визитеров. «Какие, на фиг, танки! Эта штука на прямой наводке танк запросто остановит. Ничего ему особенного не будет, но экипаж весь размажется по броне. Еще в войну какой-то пушке кусок ствола отпилили. Потому что она «Тигр» пробивала, а он после этого ехал. Тут упор важен, останавливающий момент. Нет, ребята, против вас только миномет. Издали да аккуратненько».

– Ну как? – язвительно спросил парень, выходя из-за баррикады. Туда он, наверное, сбежал от железного дождя гильз. Валялось их под ногами видимо-невидимо.

– Нехило. Хотя я слышал, что «Тунгуска» круче.

– Ты кто?! – снова напрягся парень. – Откуда?!

– Товарищ! Я из КГБ! – сказал Гош с нажимом.

«Мама родная, что же это такое из меня прет?! Как сейчас помню: «Вы в каких войсках служите, сударь? – В гинекологических! Направлен командованием в ваше расположение на предмет полного гинекологического осмотра замка! Имею документ!» Вот ка-ак ляпну сейчас…»

Парень ничего путного на это заявление ответить не успел.

– Ну-ка, давай его сюда! – потребовали сверху.

Карабкаться на насыпь пришлось на четвереньках. Наверху Гоша уже встречали. Четверо полуголых и загорелых, кто с «макаровым», кто с «АКСУ». Тоже симпатичные лица, только повадки не особенно дружелюбные. Гостя ткнули стволом в живот и тщательно обшарили.

– Ну-с, – спросили его. – А где остальные? За поворотом спрятались?

Гош пригляделся к начальнику заставы. В том, что это был именно начальник, он не сомневался. От парня так и веяло пожизненной доминантой. Наверняка бывший первый ученик, он же первый драчун. Бывают такие. В Советском Союзе из них вырастали комсомольские работники, а в России они быстро стали банкирами и крупнооптовыми торговцами. Гош уже и это помнил.

Начальник заставы был не самый главный человек в городе, разумеется. Так – князек. Ровесник Гоша, чуть за тридцать, крупный, рельефно накачанный, с большим никелированным револьвером в нарочито отставленной руке.

– Тебе не идет «Кольт Пайтон», – небрежно бросил Гош. – Не монтируется. Поперек образа. Тебе нужно что-то вороненое и автоматическое. В тон волосам и мускулатуре. Разрешите представиться – Георгий Дымов.

– Еще одно лишнее слово, и ты убедишь меня, что работаешь на КГБ. И тогда, мужик, у тебя будут серьезные проблемы.

– А что, кагэбэшники все такие болтливые? – невинно поинтересовался Гош.

– Здесь вопросы задаю я. А ты отвечаешь, – жестко сказал начальник. – И если мне покажется, что ты врешь… Будет очень больно.

Гош посмотрел на часы.

– Давай, начинай, – разрешил он. – Только без резких движений.

Начальник хмыкнул. И тут же Гошу сзади врезали по левой почке. Слава богу, попали чуть выше. Но все равно это было действительно очень больно, как и обещали. Гош взвыл, картинно дернулся и упал на колени.

Начальник посмотрел удивленно – избиваемый явно переигрывал. Высказаться по этому поводу он не успел. Потому что вдалеке гулко ухнуло.

Застава среагировала незамедлительно, хотя и не по делу. Изо всех наличествующих стволов она принялась долбить туда, где шоссе уходило за горизонт. Получилось оглушительно и снова больно, потому что Гош не успел спрятаться, и его окатило гильзами из зенитки. Правда, часть дождика принял на себя начальник. От чего очнулся, нырнул в самоходку и заорал в микрофон:

– Пре-кра-ти-ить!!!

Громадная многоэтажная колонка, прячущаяся в тени зенитной установки, перекрыла шум пальбы, и застава действительно прекратила. Стреляла она, разумеется, впустую. Даже угадай москвичи точное направление, все равно миномет заслоняли от прямого попадания два пятиэтажных дома. А Женя засела совсем в другой стороне.

Огонь стих очень вовремя. Даже частично оглохший Гош услышал далекий свист мины, прошедшей апогей траектории и лениво падающей на столицу родины Георгия Дымова город-герой Москву.

Начальник буквально выпал из люка наружу.

– Что это было?! – крикнул он. – Слышали?

– Слышали, – хмуро ответил ему один из подчиненных, занося ногу, чтобы пнуть разлегшегося на асфальте Гоша под ребра.

– Отставить! – рявкнул начальник. Опоздал.

Гош от пинка кувыркнулся, вскочил и снова упал.

– Дубль два! – объявил он. – Ждите.

Москвичи принялись растерянно вертеться на месте.

– Туда смотрите, – подсказал Гош.

И словно по мановению его руки, фугаска жахнула в Беляево. С моста было отлично видно, как из жилого квартала полетели клочья. Наверное, попало в дом. Гош приподнялся на локте, держась за ушибленный бок, и отметил, что влепили Регуляторы очень эффектно. Куда внушительнее, чем если бы мина упала просто на землю. Не грех и пострадать за такое. Хотя чего-чего, а уж битья по живому человеку, особенно если это ты сам, Гош не выносил. Как минимум – с тех пор, когда Сан Сеич подлечил его от навязчивой агрессивности.

– Ё-моё… – высказался начальник, хватаясь за голову.

Башня «Шилки» нервно дергалась, высматривая цель.

Вдалеке опять бухнул миномет.

– Не стрелять! – взвыл начальник. – Ищите его, ищите!

– Это был обещанный дубль два, – напомнил Гош. – Кто-нибудь еще хочет меня ударить?

– Наблюдателя ищите! Он где-то недалеко!

– Обижаешь, начальник. – Гош поднялся на ноги. Бок здорово болел, мешая нормально дышать. – У нас два наблюдателя. И оптика что надо.

– За машину его! Быстро!

– Ошибка, – констатировал Гош. – Тогда концерт вообще не закончится. Ни-ког-да. Придется вам, братушки, выбраться из города и искать нашу огневую. Тут-то вам и поплохеет…

Тем не менее его волоком утащили за самоходку. В небе свистела вторая мина.

Начальник, весь покрывшись каплями пота, взвел курок револьвера и приставил его ко лбу пленного.

– Останови это! – приказал он. – Считаю до трех. Раз…

– Элементарно, Ватсон. Тащи меня обратно. И больше не трогай.

Тут в Беляеве садануло так, что только дым столбом поднялся. Застава дружно взвыла. Начальник с перекошенным лицом оглянулся назад, потом схватил Гоша за шкирку и выволок на божий свет.

– Разумно, – согласился Гош. – Хотя третий выстрел ты все равно уже заработал.

Начальник замахнулся было револьвером, но передумал.

– Скотина… – прошипел он. – Кто ты?

– А ты кто?

– Я? Кто я?! Ах ты…

– Удивительно, – вздохнул Гош. – Откуда столько ненависти? Что за позорная ксенофобия, недостойная представителей великого народа, а также носителей великого и могучего языка. Что за претенциозное название – Оборона? Чего оборона? И от кого? Пришел безоружный человек, вежливо представился, искал понимания и сочувствия…

Бу-бух!

– Да где же?! – Казалось, что начальника сейчас хватит апоплексический удар.

– Не видно!

– Хреново чувствовать себя беспомощным? – ласково осведомился Гош. – Привыкай. Ты ведь об этом не думал, когда меня били. Побудь на чужом месте разок.

Начальник тяжело дышал и не реагировал.

– Кстати! – оживился Гош, оглядываясь на перекошенных ребят с оружием. – Ты мне стволом врезал? Поздравляю. Не жилец. И ты. Аналогично.

«Между прочим, мог бы об этом и промолчать. Не перегибай палку, Дымов. Хватит злиться. Работай».

– Мы тебя еще достанем, – пообещал ему тот, что пинал.

В небе засвистело. Все посмотрели вверх.

– Расстрелять, как собаку! – Начальник потряс руками. – Душу выну! Удавлю!

– Ты лучше готовь тезисы, – посоветовал Гош. – А если сам не уполномочен вести переговоры, организуй мне связь. Кто тут у вас командует?

– Я тебе организую связь. Я тебя свяжу так, что кровью умоешься!

– Старшего поста к рации! – крикнули из самоходки. – Комитет вызывает!

Начальник тоскливо застонал. И тут на город свалилась третья мина. Гош удивился перелету – долбануло в районе метро «Калужская». Наверное, Регуляторы перемудрили с дополнительными зарядами.

– Глаз. С него. Не спускать! – выдавил из себя начальник и полез в самоходку.

– Закурить можно? – спросил Гош. Не дождался ответа и закурил-таки. «Как там Женя? – подумал он. – Испугалась, наверное, когда застава стрелять начала. Ты ведь сначала не понимаешь, куда летит – может, и в тебя. Самое развеселое дельце – сидеть под огнем на дереве с биноклем и рацией в зубах. Да еще и смотреть, как бьют любимого человека…»

– Иди сюда, урод! – крикнули ему. – С тобой говорить будут.

– Фигушки! Говорить буду я! – огрызнулся Гош.

* * *

Машина за ним пришла роскошная, лимузин. Гош сначала удивился, чего это ему, как принцу заморскому, подают эдакого крокодила с баром и угловым диваном. Заглянул внутрь и сразу понял. В салоне вольготно разместились аж четверо с автоматами, один другого здоровее и, судя по глазам, тупее.

Его снова обыскали. Пришлось расстаться с зажигалкой и сигаретами. Коротко посоветовали не дергаться. Пришлось кивнуть. Машина тронулась.

Гош смотрел в окно поверх монументального плеча охранника и не узнавал свой город. В детстве ему случалось мечтать о том, чтобы проснуться однажды в пустой Москве. Чтобы улетучились куда-нибудь толпы смрадно дышащих машин и грубо толкающихся людей. Выйти на улицу, вдохнуть полной грудью… Хотя бы раз в жизни.

Потом Гош прочел рассказ Брэдбери, где была смоделирована похожая ситуация, и призадумался. К мнению «величайшего поэта среди фантастов» глупо было не прислушаться. Но только сейчас Гош увидел, насколько же это страшно – обезлюдевшая Москва.

Ее будто пылью слегка присыпали. Она потускнела. Она умерла.

Ни малейшего движения. Казалось бы, город, утратив население, должен был погрузиться в состояние величественного покоя. Нет. Просто тоскливое погружение во тьму. И даже тонул этот странный город вовсе не как «Титаник», чего можно было ожидать от такой махины, – наводя ужас и потрясая воображение. Скорее ржавая баржа, кряхтя, оседала на мелководье. Чтобы потом годами торчать на видном месте, напоминая: и ты, дружок, не вечен.

Здесь не было видно даже ворон. Город перестал вырабатывать отходы, служившие им пищей. Все правильно, мертвые не гадят.

Лимузин сразу забрал влево, уходя на проспект Вернадского. Гош догадался – не хотят, чтобы он видел следы обстрела. Загадочный Комитет подтвердил, что готов к войне в любых ее проявлениях. Включая не только переговоры, но даже подготовку клиента к ним.

По улицам сновали патрули. Как правило, две машины и четыре-пять человек. На всех более-менее серьезных перекрестках стояли пешие заставы. Гош насчитал больше десятка таких групп и задумался: сколько же в городе народу, если он без проблем может накрыть себя частой сетью вооруженных дармоедов. Ведь кто-то должен сейчас ишачить в водоносах, прачках, кашеварах, обслуживающих эту несметную по теперешним временам армию. Фуражиры и прочие мародеры должны шарить по складам, ремонтные мастерские – обслуживать технику, кому-то приходится ведром черпать бензин из хранилищ. А еще кто-то должен всех сторожить, чтобы не ударились в анархию. Сторожить не физически, а идейно. Допустим, в Туле с ее населением от силы пятьсот человек (ну тысячу, если не врут), идеологический прессинг обеспечивала сама фигура Главного. И несколько прихлебателей, включая хитреца Олега, запросто могли проводить генеральную линию в жизнь. Но Москва была населена куда плотнее. В прошлой жизни по городу шлялось до пятнадцати миллионов человек. А выжил минимум каждый тысячный. Даже если каждого третьего из них застрелили еще в прошлом году, в пору бурной молодости, то сегодня…

– А это что еще за кусок торта? – изумился Гош. – Его же тут не было!

Лимузин ехал по Комсомольскому мосту. Сам мост находился в состоянии полураспада, зато четко в створе проспекта красовалась белокаменная громадина с золотыми куполами. Такая безумно тяжеловесная, что под ней, казалось, сейчас земля разверзнется.

– Было, – прогудел охранник справа. – Это храм. Не разговаривать.

– Это что, на месте бассейна?!

– Да. Не разговаривать.

Гош от удивления чуть глаза не протер. Грязноватый бассейн, он же фундамент несостоявшегося Дворца Советов, Гош помнил отлично – сам в нем учился плавать. А вот реконструкция храма как-то из его памяти выпала. Наверное, внутренне Гош не был согласен с идеей – восстанавливать несуразную церквищу точь-в-точь как оригинал. Никакого сомнения – это был знаменитый Храм Христа Спасителя, который разграбили и взорвали большевики. Фамилию архитектора Гош забыл, но точно помнил, что этот деятель был автором проекта типовой армейской церкви. А царствовавший тогда император (какой?) оказался, как нарочно, совсем не эстет, а солдафон.

Остаток пути Гош размышлял о превратностях работы памяти. Не уставая при этом считать мелькающие за окном патрули. Храм вблизи оказался не так уж уродлив, но все-таки на психику давил. Машина, как Гош и предполагал, шла в Кремль. Разумеется – когда вокруг натуральный Дикий Запад, начальству умнее поселиться в форте.

«Только от минометного обстрела форт не защитит, – подумал Гош. – Интересно, как там мои Регуляторы? Где вы сейчас, ребята? Будем надеяться, что все прошло гладко».

Оказавшись внутри огромного здания, где заседал и, наверное, проживал Комитет, Гош первым делом принюхался. Без малого взвод охраны, валяющийся на диванах по углам необъятного вестибюля, хором вытаращился на странного гостя.

Ничем особенным здесь не пахло. Наверняка кто-то таскает с заднего хода воду, чтобы сливная канализация продолжала оставаться таковой. Этому Гош не удивился. Его поразило другое – полное отсутствие примитивных светильников. Электрические лампочки здесь были. А вот импровизированных кострищ, гнезд для факелов, подсвечников, наконец – ни следа.

В коридорах оказалось чисто, окна сияли. Гош с каждым шагом мрачнел. Впервые за свои долгие странствия он увидел реальные признаки силы. Организующей и управляющей силы, уверенной и наверняка жестокой. Силы, которую перешибет только огромная сила.

– Ждите, – приказали ему.

Один из охранников скрылся за массивной дверью. Гош уныло разглядывал приемную. Взгляд его задержался на столе секретаря, с которого так и не удосужились сковырнуть ненужный теперь компьютер. Стол был явно рабочий, уставленный оргпринадлежностями, с аккуратно сложенными бумагами в лотках. Вместо телефона – рация. Гош лениво проследил, куда уходит шнур питания, и нервно сглотнул. Шнур был воткнут в розетку! Двести двадцать вольт…

«Вот и дождались. Электричество смотрит мне в лицо… Что же, капитан Дымов, пожалуй, ты столкнулся с таким чудовищем, которое не стоит дергать за усы. Попробуй-ка, брат, с ним подружиться. А то ведь сглотнет оно твоих Регуляторов и не поморщится. Это тебе не штат Нью-Мехико… Как возьмут за глотку – чем будешь в ответ угрожать? Атомной бомбой? Ладно, будем надеяться, что местные боссы ничего не понимают в минометах. Технику на заставе они скомбинировали довольно грамотно. Но стреляют из нее только прямой наводкой. Ох, до чего же мне не нравится это слово – Оборона!»

Из кабинета вышла женщина в строгом деловом костюме, с толстой красной папкой в руках. Очень красивая. И очень рассерженная. Властно отодвинула плечом охранников и затерявшегося среди них Гоша заодно, уселась за стол, раздраженно швырнула перед собой папку и взялась за рацию. Гош остолбенел. Он знал эту женщину. Или другую, похожую на нее. Типаж совпадал удивительно. Высокая, чуть крупнее знаменитых модельных размеров, холеные платиновые волосы до плеч. И лицо… Редкое сочетание красоты и благородства. Гош остолбенел, мучительно напрягая память.

– А вы чего стоите?! – рыкнула красавица на охранников, набирая на панели рации длинный код. – Привезли? Ведите.

Тут она посмотрела на Гоша и переменилась в лице. Наверное, в прошлой жизни она его тоже знала. Или кого-то, похожего на него. Видимо, опять типаж совпал.

Гош едва успел красотке подмигнуть. Его взяли за шкирку и уволокли за дверь.

В кабинете оказалась, как и положено, Т-образная комбинация из стола для совещаний, упертого в стол руководителя. Стулья, кресла, шкафы, все дорогое, и не в помпезном кремлевском стиле «памяти расстрелянных Юровским», а функциональный и красивый модерн. Никаких тебе гнутых ножек и позолоты. Видимо, новый хозяин переменил обстановку. Или это был не президентский кабинет.

Еще здесь горели лампочки. Вентилятор компьютера не гудел, но это могло просто означать, что машина очень хорошая.

– Оставьте нас, – приказал охране мужчина за столом – невзрачный, с мятым лицом, затянутый в городской камуфляж. – А ты садись. Ближе.

Охрана почтительно испарилась. Гош сел.

– Сигареты отобрали, – пожаловался он.

– Какие тебе? – хмуро спросил мужчина, выдвигая ящик стола.

– «Лаки Страйк».

Мужчина посмотрел в ящик. Гоша он не боялся. Или его просто безоружные люди не беспокоили.

«А зря, – подумал Гош. – При такой комплекции в новом мире выжить непросто. Сколько в тебе, сто семьдесят? А щуплый-то какой… Впрочем, Брюс Ли тоже на вид соплей перешибался, а врезать мог от души. Господи, ну почему я-то такой обыкновенный? Вот не удался бы ростом, тоже глядел бы в Наполеоны. В харизматические лидеры, чтоб им всем провалиться».

– «Ротманс» будешь?

– «Ротманс»? – Гош выдержал паузу, копируя интонацию актера, имени которого не помнил. Правда, тот говорил о водке. Гениальная была интонация, неповторимая. – Буду.

– На! – Мелкий с отвращением на лице швырнул Гошу пачку.

– А зажигалочку?

– Держи.

– Спасибо.

– И откуда ты свалился на мою голову? – спросил мелкий, упирая локти в стол и кладя подбородок на сложенные ладони. Смотрел он на Гоша, без преувеличения, как на пойманную в трусах вошь.

Гош закурил и отвернулся. На его памяти такого омерзения он еще ни у кого в новом мире не вызывал.

– На твою голову свалился не я, а тупые, которые держат калужское направление. Я пришел говорить. Мне врезали автоматным стволом по почкам. Дальше рассказывать?

– Сколько вас?

– Трое. Еще Отец и Святой Дух.

– Всего?!

Гош усмехнулся. Потом от души заржал. У мелкого на щеках заходили желваки.

– Шутка, – объяснил Гош. – Расслабься. И поверь, наша численность тебя не должна волновать. Твоя забота на сегодня – сколько у нас грузовиков с боеприпасами.

Мелкий скривился. Наверное, как и все наполеончики, он терпеть не мог терять инициативу.

– Какая у тебя дальнобойность?

– Пятьдесят километров, – не моргнув глазом, соврал Гош. – Конечно, есть проблемы с точной наводкой. Но сейчас они в мою пользу. Догадываешься, почему? Между прочим, мог бы представиться.

Мелкий не счел нужным представляться. Вместо этого он добыл из ящика пачку «Собрания» и зажигалку, блеснувшую начищенным золотом. Гош хмыкнул. Ему-то бросили одноразовое дерьмо. Попытка указать на место самым жлобским способом.

– Этот фокус с хаотичным обстрелом сработал уже в двух городах с тоталитарными режимами, – продолжил Гош. – В первый раз местный князек сам ко мне приполз на карачках. Во второй – население своего босса принесло. Впереди тащили его, связанного, а за ним – хлеб-соль, ящик водки и голую бабу.

Мелкий курил, глядя в потолок. «Ладно, пусть накапливает информацию. Нам поболтать не западло. В который раз мозги пудрим».

– И вот что обидно – я же не первый начал. Мы всегда стреляем только в ответ на прямую и явную агрессию. Это правило – впереди идет один человек. Идет, чтобы разговаривать. Но случается так, что его обижают. Тогда мы начинаем стрелять. И все проблемы разрешаются сами.

– А бывает так, что вашего человека убивают? – осведомился мелкий.

– Только один раз. Самый первый. Теперь это слишком дорого встанет городу.

Мелкий ткнул сигарету в пепельницу и откинулся на спинку кресла. Гош стремительно просчитывал варианты. Развитие событий могло быть каким угодно, и все, что сейчас приходило в голову, кончалось нехорошо.

– Значит, если ты не выйдешь на связь в шестнадцать-ноль…

«Шестнадцать-ноль, ишь ты! Армия. Или притворяется? Допустим, военный. Что нам это дает? По годам – не выше майора. Но ты же не строевой, ты штабист. А то бы загнулся, как все остальные».

– Они подождут минут десять-пятнадцать и бросят несколько снарядов. Поменяют огневую и снова бросят. И так – пока я не выйду в эфир. Что самое интересное, я даже не знаю, где сейчас мои машины. А то еще пыток не выдержу…

Мелкий презрительно улыбнулся, давая понять – конечно, не выдержишь. Теперь он глядел на Гоша в упор, облокотившись локтями на стол, Гош тут же подался к нему ближе, скопировав его позу, и заглянул прямо в крошечные глазки, которые вдруг забегали.

– Они будут кидать и кидать, – сказал Гош мягко и вкрадчиво. – И кто его знает, куда ляжет следующая фугаска… Четкой зоны обстрела не получится. То и дело тебе на голову будет валиться здоровенная плюха. И каждый раз именно тебе на голову. Ведь каждый раз ты будешь знать – именно этот снаряд может оказаться твоим. Ты представь – первая на Кремль, вторая на Арбат, третья на Лубянку. Только передохнул, и тут снова – первая на Пушку, вторая по Маяковке, а третья – ба-бах, и прямо в этот кабинет! Я специально ребят просил не восстанавливать прицел. Они будут стрелять и кататься вокруг города. Кататься и стрелять. А ты будешь искать их, выбиваясь из сил. Нереально прочесать такую огромную территорию. Подумай, ведь стрелять можно из Мытищ, а ухнет на Кантемировской. И однажды снаряд найдет тебя. Хотя может статься, что гораздо раньше тебя найдут собственные подчиненные. Эта ваша хваленая Оборона. Скрутят и зададут вопрос – за что? Неужели ты сам отказался договориться? Навязал на нашу голову этот кошмар? Значит, ты во всем виноват… Ты же знаешь, на что способны тупые. Знаешь?

Мелкий на глазах терял самообладание. Он начал мерно раскачиваться на краю своего кресла вперед-назад. А Гош вбивал в него слова ровным вкрадчивым голосом. Так же раскачиваясь, так же дыша, и даже мигая в такт. Собеседники превратились в одно целое, и из той половинки, которой был Гош, в мелкого вливался страх. Таким бурным потоком, что впору захлебнуться.

– Тупые легко теряют контроль в нестандартных ситуациях, – вещал Гош. – Через несколько часов обстрела вся твоя Оборона сойдет с ума. И обернется против тебя. Поэтому тебе лучше меня выслушать. Тебя ждут приятные новости. Я пришел сюда, чтобы найти понимание. И мы легко можем договориться.

– Ладно, хватит! – раздалось от дверей. Мелкий очнулся и вскочил. Гош разочарованно откинулся на стуле и потянулся к сигаретам.

– Нехорошо подслушивать, – заметил он.

– А вы чего ожидали? – спросил настоящий хозяин кабинета, выдворяя мелкого из-за стола.

– Да мне, по большому счету, все равно. Этого загипнотизировал, теперь вами займусь. Если попросите, всю Москву обработаю. Я на что угодно согласен, лишь бы не было войны.

– Интересное заявление для агрессора, – улыбнулся хозяин кабинета. Этот оказался гораздо крупнее. Темные волосы, стрижка ежиком, пронзительные серые глаза, почти такие же, как у Гоша. Строгий двубортный костюм с хорошо подобранным галстуком. Наконец-то достойный соперник, с которым можно не придуриваться, а говорить в открытую. Почти в открытую.

– А это кто? – Гош ткнул пальцем в спину уходящего за дверь мелкого. Беднягу слегка пошатывало. – Ваш министр обороны?

– Борис, – представился хозяин, протягивая Гошу крепкую узкую ладонь. – А это… Да, примерно. Курирует оборонное направление.

– Плохо курирует. Это пародия на оборону. Френк Скоттл эсквайр, хед оф секьюрити-ти-ти.

– Не помню, – сказал Борис, насупившись. – Откуда?

– Любимый персонаж Бенни Хилла. Такой жизнерадостный идиот. Выступал в разных ипостасях, но особенно хорош был в роли шефа безопасности-ти-ти.

– Хорошо. Что вам нужно, Георгий? Считайте, я ваши угрозы принял близко к сердцу. Постарайтесь теперь убедить меня, что вы действительно не хотите войны.

– Примерно так же со мной разговаривал начальник заставы. Вы не родственники?

– Вы же понимаете, Георгий, ребята обезьянничают. Издержки.

– Издержки чего? Давайте в открытую, Борис. Как взрослые. Никаких вопросов о численности, дислокации, методах снабжения, кодах, паролях и так далее. Я просто не отвечу, да и вы, наверное, вряд ли. Но о стратегии мы поговорить можем. Расскажите мне, пожалуйста, от чего у вас такая Оборона? И для чего Комитет.

– Сильно, – признался Борис. – Вы мне нравитесь… Дымов. Ха! Да вы мне и раньше нравились. Расскажете потом, за что вас из телевизора выгнали?

– За пререкания с ведущим. Тут все просто – любой капитан отчаянно держится за свое место. Особенно провинциальный. На них же обрушивается слава, их на улицах родных городов узнают. Появляется ответственность, все-таки представляешь свое Гадюкино на национальном телевидении. И не мелодии угадываешь, а берешь сложные вопросы. Приходится оправдывать народное доверие, а значит – слушаться руководства. Это я к тому, что не все Знатоки такие уж отчаянные честолюбцы. Со временем становятся. Я не успел. Показал себя неуправляемым. И непредсказуемым. А там ведь существует определенный сценарий. «Брэйн-Ринг» вовсе не безупречно честная игра. Особенно на уровне отбора. Ну и отказали нам в эфире. Можно было, конечно, сменить меня на кнопке. Но у нас и так половина шестерки из отставных капитанов. И за каждым – история.

– Н-да… Неуправляемый. Зачем стрелять-то по городу? Да еще из такого безумного калибра?

– А бить человека железом по почке? Оборона, да?

– Георгий, ну это же издержки.

– У вас сплошные издержки, как я погляжу. Вы запомните, Борис, с моей командой шутки плохи. В ответ на замах рукой отрываем голову. Извините, не для удовольствия придумали. Жизнь заставила.

– Я слышал. Что это были за города?

– Новомосковск и Тула.

Борис потер рукой подбородок.

– Много там народу?

– В Новомосковске от силы пятьсот, – сымпровизировал Гош. – Тула – почти четыре тысячи. Они засосали всех пришлых и активно завлекают в город фермеров.

– Фермеров?!

– А вы тут что, от консервов еще не офонарели? Да и сожрете вы их скоро, если на военные склады не наткнетесь.

– Военные склады мы уже нашли. Сейчас проблема другая. Видите – есть электричество. Теперь пытаемся запустить насосы. Дать воду хотя бы сюда.

– А электричество откуда?

– Слыхали про ГЭС-1? Кремлевская станция. Здесь все автономно, нужно только знать, куда руки приложить. А руки, к сожалению, крюки…

– Мало проснувшихся? – участливо спросил Гош.

– Мы же договорились, о численности ни слова. Кстати, здесь тех, кто в порядке, называют просто людьми.

– А тех, кто не?..

– А это народ.

– Символично, – признал Гош. – Москва всегда славилась жесткими терминами. О! Вспомнил! Слушайте, Борис. Правительство нашей многострадальной родины вы нашли? Тела? Останки? Кто у нас был президент?

– Вот, – Борис достал из ящика фотографию. Гош присмотрелся, не вспомнил, фыркнул.

– Ну и рожа… И фамилия соответствующая.

– Скажу честно, мы его не искали. Будем надеяться, что он не в секретном бункере сидит, а где-нибудь на загородной даче ворон кормит.

– А то как выскочит!

– Не пустим, – заверил Борис.

– А за город вы, значит, не высовываетесь…

– Георгий!

– Все, проехали. Виноват. Так расскажите мне все-таки о вашем государственном устройстве.

– Да тут все просто. Комитет заботится о народе. Следит, чтобы каждый был сыт, здоров, не представлял опасности для соседей. Обеспечивает рост уровня жизни. А народ под руководством Комитета обороняет город от возможной агрессии извне, добывает продукты, занимается санитарными работами… И по ходу дела учится жить. Пришлось начинать с самых азов – зачем нужны семьи, откуда берутся дети… Элементарную гигиену, и ту нужно буквально насаждать. Вы, Георгий, не судите нас строго. Мы только в самом начале пути.

– А была агрессия извне? – спросил Гош и вдруг понял – теперь была. Сами того не желая, Регуляторы превратили Оборону из психологического трюка в реальный механизм защиты города.

– Теперь есть, – в тон его мыслям кивнул Борис. – Раньше мы просто отгоняли банды оборванцев, стремившиеся прорваться в Москву. Приезжали иногда такие панк-рокеры… Круче любого фантастического кино. А вы, дорогой Георгий, устроили нам серьезную проверку. И смею вас заверить, Оборона теперь крепка, как никогда, – он слегка ухмыльнулся.

– Еще крепче сплотилась вокруг Центрального Комитета, – подсказал Гош. – Хорошо вы придумали с этой Обороной. Ход стандартный, его применяют сейчас повсюду. Главное – тупым руки занять и головы забить. Внешняя угроза… А рэкетом ваши солдатики тоже занимаются?

– Так некого рэкетировать. Георгий, вы серьезно насчет фермеров? Они, э-э… бывают?

– Их немало. И есть рынки, где они сбывают продукцию. А раз имеется спрос, будет и товар. Я знаю, сам почти месяц жил на скотоводческом ранчо. А потом так случилось, что местная военщина сожгла его и убила двоих наших. С этого наш путь и начался, – честно ответил Гош и прикусил язык. Ему показалось, что он косвенно намекнул на численность Регуляторов.

Борис задумчиво теребил бумаги на столе.

– Неужели получится? – спросил он несмело, с затаенной тоской. – По новой, а? Ведь без крестьянства – тупик.

– Не знаю. Сеять они точно не будут. А скотина… Главное – чтобы догадались к коровам быка пустить. И кабана к свиноматкам. Овцы-то сами плодятся, их никто раздельно не содержал.

– Да… – Борис снова закурил и сквозь дым пристально уставился на Гоша. – Ну что, поболтали?

– Допустим. Слушайте, Борис, я не опасен. Я по делу к вам.

– Хорошенькое дело… Где вы откопали эти пушки свои?

– Далеко. Там еще много чего есть, но без меня вы не разберетесь. Я по нынешним временам редкий специалист.

– Это намек? Учтите, Георгий, мы не принимаем наемников. Здесь только единомышленники. Те, кто готов служить народу. Не уверен, что после такой демонстрации силы, какую вы устроили, Комитет сочтет вас подходящим для наших целей.

– Вы меня не так поняли. Давайте проще. У вас есть то, что мне нужно. А у меня есть то, что может сломать нынешнее хрупкое равновесие сил в Москве. Сделка очень простая. Я возьму свое и уйду. Если решу остаться, это будет отдельный пункт. Но в любом случае, я больше не трогаю вас, а вы не трогаете меня. Ага?

Борис снова потер ладонью подбородок.

– И что же такое у меня есть? – спросил он. – Оружие, наркотики, проституция?

– Издеваетесь… – вздохнул Гош.

– Конечно. – Борис слегка улыбнулся. – Вы недооцениваете силы Комитета, друг мой. И то, насколько предан ему народ. У меня больше пяти тысяч бойцов готовы выступить хоть сейчас. А у вас, Георгий, просто банда. От силы десяток, ну, два.

– И очень большой калибр, – напомнил Гош.

– Какая разница? Ну, ухлопаешь ты сотню-другую моих терминаторов. А остальные только окрепнут в вере. Неужели ты еще ничего не понял? Ты залез на мою территорию, друг. НА МОЮ ТЕРРИТОРИЮ.

Гош взял со стола пачку «Ротманс» и аккуратно забросил ее в невидимый ящик стола. Пачка легла точно. За ней полетела зажигалка. Борис, тоже не глядя, ящик задвинул.

– Я не хочу с тобой мериться силами, – произнес Гош очень медленно. – По одной причине – мне искренне жаль твой э-э… народ. Он ни в чем не провинился. Знаешь, чем лучше я узнаю проснувшихся, тем больше начинаю любить тупых. Пойми, Борис, я готов уговаривать. Мне нужно совсем немного. У меня в команде четверо москвичей. Дай им войти в город на полдня. И выйти. Можешь приставить к каждому охрану.

– Не-а. – Борис улыбнулся с ласковой издевкой на лице. Как мальчишка, который другому пацаненку не дает прокатиться на велосипеде.

– В чем дело? Что тебя беспокоит? Мы не будем здесь вести пропаганду.

– Дурачок. Ничего меня не беспокоит, – Борис явно наслаждался. – Я же сказал – это моя территория. И все. Здесь я решаю, что можно, а чего нельзя. И мое слово – нет.

– Почему? – тупо спросил Гош.

– Потому что тебе очень надо. Так надо, что расплакаться готов. А я не дам. И никаких объяснений. Ну что, заплачешь?

– Скорее зарычу. – Гош смотрел на Бориса исподлобья, стараясь на самом деле не рычать.

– Я же знаю, чего тебе нужно. Воспоминания. Документальные свидетельства того, что ты и правда существовал. Пока что тебя еще нет. Так, мираж, зыбкая иллюзия Георгия Дымова. А знаешь, что бывает с человеком, когда он находит свой дом? Бумаги, фотографии? А?..

Борис наклонился вперед, ловя ускользающий взгляд Гоша.

Тот молчал.

– И не узнаешь, – заключил Борис.

– Господи! – взмолился Гош. – Ну за что такое наказание?! Кем же ты был в прошлой жизни, а?

– Да так. – Борис мило улыбнулся. – Ничего особенного. Не расстраивайся, Дымов. Ты просто опоздал. Я уже здесь. Место занято. Лучше бы ты остался в Туле. Конечно, если ты на самом деле там был. Впрочем, это мы выясним. Посидишь в холодке, отдохнешь, соберешься с мыслями. Недолго, обещаю. Сутки, не больше, и мы устроим тебе очную ставку со всей твоей бандой оптом и в розницу. А пока… – Борис нажал одну из кнопок на небольшом пульте слева от стола. – А пока свободен.

Гош подумал – а не сломать ли нос этому деятелю на прощание, но на него вдруг навалилась такая безумная усталость, что сил хватило только криво улыбнуться. «Фальстарт. Ох, как же мне за фальстарты доставалось на «Брэйне»… И вот – опять. Ладно, гад. Сейчас ты у меня попрыгаешь».

В кабинет вошла охрана. Борис улыбался.

– Напрасно радуешься, – заметил Гош. – Ты оставил мою команду без лидера.

– Правильно, – кивнул Борис. – Так оно всегда и делается. А ты чего хотел?

Гош вздохнул и потупился.

– Ты же ничего не знаешь об этих людях, – сказал он с тоской. – Они без меня не продержатся больше суток.

– И замечательно… – в голосе Бориса прорезалась настороженность. Охранники топтались у Гоша за спиной, ожидая команды.

– Ты не понял. Я не смогу отвечать за их последующие действия. Я даже предугадать не смогу, что им в голову взбредет.

Борис сел прямо и забарабанил по столу пальцами.

– У-умник, – протянул он. – Хитрец. Кого ты хочешь напугать?

– Я просто тебя предупредил. Может случиться все, что угодно.

– Ага. Твое войско прорвется в город и затащит на Красную Площадь атомную бомбу! Ха! Эй, ребята! Ну-ка, быстренько – в подвал этого юмориста. Только глаза ему завяжите. И так уж он слишком много видел.

Гош почувствовал, как его опять хватают за шиворот и накидывают на голову что-то, пахнущее застарелым потом. Судя по всему, это была куртка одного из охранников.

Снаружи зрелище было что надо, и Борис посмотрел на пленника чуть ли не с умилением. Тут под курткой фыркнули, и замогильный голос произнес:

– Был я буйный, веселый парень. Золотая была голова. А теперь пропадаю, барин, потому – засосала Москва!

– В подвал! – рявкнул Борис, наливаясь кровью.

– Эх, сглодал меня, парня, город! – завыл Гош, которого волоком тащили к двери. – Не увижу родного месяца! Распахну-ка пошире ворот, чтоб способнее было повеситься!

* * *

– Или паны, или пропали! – хрипло заявил Костя, подкручивая колесики. Ствол миномета наклонился под сорок пять градусов. – Цыган!

– От машины! Огонь!

Бухнул выстрел, и мина ушла в рассветное небо. Цыган тут же снова переломил ствол. Очередная мина выскочила на направляющие.

– Заряжай! – Костя вскарабкался на броню. Ноги опасно скользили по мокрому от росы металлу. Цыган оказался наверху первым и сейчас подключался к рации.

– Что на НП?

– Говорит, надо ближе! Метров на триста! А вправо-влево нормально!

Регуляторы давно уже перестали разговаривать между собой. Теперь они перекрикивались надорванными голосами. Позади осталось два удачных обстрела города с разных точек, и ни одного часа сна. А впереди была игра ва-банк. Точнее, она уже шла.

– Застава стреляет! – Цыган отпустил клавишу приема и раскрыл ящик с зарядами.

– Отлично! Паника! Сколько мин осталось?! Пять?!

– В барабане четыре! Это пятая!

– Мало! Обвязывай! Большой! Иди сюда, у меня руки уже дрожат!

Бум!!!

– Почти идеально! Чуть влево снесло, и нужно еще ближе!

– Скажи Женьке, чтобы не очень высовывалась!

– Женя! Не торчи на виду! Что?!

Костя стянул с головы шлемофон и вытер тыльной стороной ладони взопревший лоб, украсив его широкой черной полосой.

Цыган настороженно прислушивался к тому, что говорила Женя со своего наблюдательного пункта. Закашлялся. И почти нормальным голосом сказал:

– Танк. Один танк. Пошел к нам. Только что.

– Ага-а!!! – заорал Костя. – Большой! Гранатометы к бою! Цыган! Ствол! Ствол переламывай! Успеем!

Большой схватил в охапку несколько гранатометов и опрометью кинулся в сторону Можайского шоссе. Костя и Цыган лихорадочно принялись обвязывать мину зарядом.

– Успеем, – бормотал Костя. – Две успеем.

– Что?!

– Две успеем, говорю!

– Запросто! Давай, наводи!

– Если бы я умел… – Костя спрыгнул вниз. – Ах, если бы, ах, если бы, не жизнь была б, а песня бы…

– Да никто не умеет! – крикнул сверху Цыган. – Не комплексуй! Гошка тоже не умел!

– Как это – не умел?! Очень даже умел… – Костя понял, что имеет в виду Цыган. Гош успел рассказать им, как на самом деле осуществляется точная стрельба. И то, что они сейчас умудрялись попадать по заставе хотя бы приблизительно, объяснялось только безумным везением. Да еще Костя, расстреляв больше десятка мин, вроде бы уловил некие алгоритмы. И Женя со своего чертовски опасного поста на радиорелейной вышке четко передавала целеуказания.

– Цыган!

– От машины! Огонь!

Бум!

– Так, меня уже шатает! – сообщил Костя.

– Попа-али!!!

– Куда?!

– По Кольцевой! Правее заставы полста метров! Там все лежат! Не стреляют уже! Танк проходит наш НП!

– Успеваем! Заряжай!

Перед следующим выстрелом Цыган крепко сжал обеими руками пульт дистанционного управления и что-то прошептал, глядя в небо.

– Он не слышит тебя! – успел проорать Костя. – Он больше не любит нас!

Бум!!!

Цыган забросил пульт на броню и, распуская на ходу зажим стянувшего горло ларингофона, кинулся догонять Костю.

Они упали в канаву рядом с Большим, когда приближающийся танк был уже слышен. Неподалеку дорогу перегораживал «МТ-ЛБ».

– Тягач жалко, – сказал Большой. – Он бы нам еще…

– Плохо лежим! – перебил его Костя, цепляя на пояс рацию. – Нужно ближе к городу! Мужики, кажется, у нас есть шанс! Женька говорит, мы все-таки попали! Разнесло заставу! Вдребезги!

– Регуляторы, в седло! – радостно воскликнул Цыган, вскакивая на ноги.

– Ты лучше еще раз помолись… – выдохнул Костя, уже на бегу. – У тебя получается!

* * *

Когда железная дверь вновь открылась, Гош лежал на топчане, мучительно пытаясь заснуть. У него отобрали часы, но по субъективной оценке в заточении он пробыл около суток. Дважды его скудно кормили и выводили в туалет. Ни разу даже не замахнулись. Не задавали вопросов. Все бы ничего, только спать он почему-то не мог. Перенервничал. Давно ему не приходилось оказываться в положении, настолько похожем на безвыходное. Даже глубоко уважаемый Гошем литературный персонаж Winnie-the-Pooh, известный в народе как Винни-Пух, никогда не застревал так круто.

Гош представил себе черную-пречерную доску и белую точку на ней. Представил ясно и отчетливо. Сосредоточился на маленьком белом кружочке. Разглядывал его, разглядывал… Надоело. «Бука – это Wizzle. Бяка – Woozzle. Слонопотам – Heffalump. Помнится, исследователи залезли даже в «Толкование сновидений» Фрейда, чтобы разобраться, откуда взялся Heffalump. И даже притянули за уши один классический случай. А еще считается, что по типу нервной организации ослик Yo-Yo удивительно близок к Федору Михайловичу Достоевскому. Ф. М. Достоевский. По утверждению Филиппа Киркорова, его любимый писатель. Идиот. Зайка моя. Тварь я дрожащая. Ф. M. Достоевский. А. К. Троицкий. «АК». Кто писал, что «АК» – оружие, устаревшее морально и технически? «АК» – лучший подарок тупому. Лучший подарок, по-моему, мед. А я сошла с ума!»

Тут-то дверь и отворилась. Гош открыл глаза. И совсем не обрадовался.

– Здравствуй, – сказала женщина негромко. – Ты как?

– Когда бы мы были, Медведи, Пчелой, – лениво продекламировал Гош, – мы все бы деревья спилили пилой. И, запахом меда влекомы, не лазали б так далеко мы.

Женщина осторожно присела на край топчана. Дверь захлопнулась.

– Тогда бы Пчела, она же Медведь, уставши все время жужжать и лететь, себе бы отрыла берлогу и в ней бы жила понемногу… А я думал, опять на расстрел.

– Они тебе угрожали?! – встрепенулась женщина.

– Шутка. Как ты сюда прошла?

– Ну, я все-таки личный секретарь председателя Комитета. Сказала, чтобы пропустили… Извини, Гоша, я не смогу тебя отсюда вывести.

– Да я и не прошу…

– Но ты можешь выйти сам.

– Как же… Сейчас ты достанешь из-под юбки пистолет, и я возьму тебя в заложницы. Потребую, чтобы подогнали к Мавзолею полностью заправленный трамвай с десятью чемоданами долларов в мелких купюрах. И открыли нам коридор на Чечню.

Женщина протянула руку и несмело погладила его по волосам.

– Все такой же, – вздохнула она, мягко улыбаясь. – Все тот же Гошка Дымов. Ты совсем не изменился.

Гош судорожно вздохнул и отвернулся к стене.

– Прости, – сказал он. – Я тебя не вспомнил. У меня поражена эмоциональная сфера. Нет, что за чушь я несу! Эмоциональная сфера в порядке. Скажем так… У меня выбиты любые воспоминания, серьезно затрагивающие эту сферу. Особенно за последние десять лет. Знаешь, Борис прав. Я всего лишь фантом. Мираж. Имитация Георгия Дымова. Временами я даже не уверен, что это мое настоящее имя.

– Оно настоящее. Гоша, выслушай меня, пожалуйста.

Гош с кряхтением перевернулся, спустил ноги с топчана и сел рядом с женщиной, так, чтобы даже ненароком ее не коснуться. Но вот глазами… Не любоваться ею было выше его сил.

– Ты красивая, – сказал Гош. – Безупречно стильная. И очень… Черт побери, мне нужно побольше на тебя смотреть. Мне это полезно.

– Если захочешь, будешь видеть меня каждый день.

– Скажи мне вот что. Ты сама пришла?

– Гош! – Взгляд женщины грозно сверкнул. Да, она умела быть сильной. И при этом оставаться удивительно женственной. Гош зажмурился. «И все-таки, есть на свете лицо еще прекраснее. Ближе. Роднее. Вспомнить бы черты! Волосы цвета бронзы…»

– Ольга, – сказал он.

Женщина схватила его за плечо и властно развернула к себе лицом.

– Ну же! – почти крикнула она.

Гош мягко разжал судорожно вцепившиеся в него пальцы.

– Это всего лишь имя. Оно тебе идет. Тебя должны звать именно так. Прости.

– Встань, – тихо сказала Ольга.

Гош послушно встал. Ольга подошла к нему вплотную. Закинула руки на шею. Прижалась всем телом. И заглянула в глаза.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

– Вспомни, как ты вспоминала, – попросил Гош. – Нельзя форсировать события. Память должна вернуться сама. Зря ты это…

– Поцелуй меня.

«Какая разница?» – подумал Гош. Наклонился к ее губам. Поцелуй вышел долгим, но, увы, несколько односторонним, потому что Гош сразу почувствовал – не то. Оказывается, он прекрасно знал, что такое это самое «не то». Они с женой вели достаточно свободную жизнь – то он шлялся по своим Знатокам, то она разгуливала по театрам с друзьями. У нее были такие – мужчины-друзья. Симпатичные ребята, влюбленные в бронзово-рыжую красотку еще со школы. Потом у мальчишек появились семьи, но возникла потребность иногда по душам поговорить с умной женщиной. Поговорить так, как с женой, не получится. Гош им от души сочувствовал. У него-то с женой все получалось. Иначе бы и брак не состоялся в принципе. В этом Гош оказался максималистом.

Они верили друг другу. Просто знали, что на стороне ничего криминального случиться не может. Даже не потому, что интрижка могла развить в «изменнике» комплекс вины и этим подорвать гармонию отношений. Вовсе нет. Просто ничего «такого» быть не могло в принципе. За ненадобностью. Однажды после дичайшей попойки Гошу, которому начисто отшибло память, друзья рассказали, как его некая влюбчивая барышня за штаны тащила в постель, а он сбежал на четвереньках (иначе падал), да еще и с извинениями.

Но целоваться-то к нему по пьяни лезли неоднократно. Как правило, очень милые, симпатичные, привлекательные женщины. Других просто вокруг не было. И прежде чем Гош научился выходить из ситуации так, чтобы не обидеть хорошего человека, пара-тройка забавных эпизодов приключилась. Вот откуда он знал, что такое «не то». И нынешний поцелуй оказался «не то» типичное. Маленькая ошибка. Дань вежливости. А вовсе не жест отчаяния, как с другой стороны. «Бедная… Неужели у нас что-то было? Вполне могло быть. И я уже подозреваю, из-за чего мы расстались. Она ведомая. А мне всегда была нужна женщина – достойный соперник. Женщина во всех своих проявлениях, умеющая и любящая уютно сворачиваться у меня на груди. Но при этом – очень яркая и цельная личность. Да, нам с Олькой было вместе чертовски интересно. Стоп! Минуточку!..»

– Ты вспомнишь… – прошептала Ольга, сладко жмурясь, когда Гош отстранился – не грубо, но уверенно. – Ты обязательно вспомнишь…

– Минуту… – Гош аккуратно высвободился из объятий. – Момент… Так… Да, разумеется.

Он уже стоял в дальнем углу комнаты без окон, приспособленной под камеру. На стене кто-то, видимо, предыдущий узник, нацарапал короткое русское слово. Гош и сам бы тут с удовольствием отметился в знак солидарности, да нечем оказалось.

– Хорошо, – сказал он, глядя в стену. – Ты… Ты прими мои извинения пока что. А там разберемся. Память ко мне возвращается. Медленнее, чем хотелось бы, но… Кстати, мы когда с тобой?..

– Мы же работали вместе, Гош.

– Где?! – От неожиданности он чуть не подпрыгнул.

– Рекламное агентство «Магия желания». Помнишь, на Солянке? Креативный отдел.

– «Магия желания»? – пробормотал Гош. – Ничего себе имечко. И все московские сумасшедшие были наши.

– Именно так. И в огромном количестве. Не сразу, конечно, но потом начался такой вал… Гош, это же была твоя идея.

– Моя?!

– Бедный Гошка… – прошептала Ольга и закрыла руками лицо.

– И что я там еще делал?

– Ты был ведущий разработчик… – Ольга начала тихонько всхлипывать. – А я вела фокусные группы…

– А где я учился? – спросил Гош без особой надежды на ответ.

– Не помню. Но ты был социальный психолог…

– Я?! – На этот раз Гош действительно подпрыгнул.

– Угу…

В комнате воцарилось длительное молчание, прерываемое сдавленным плачем. Гош с размаху сел на топчан и схватился за голову. Через несколько минут Ольга успокоилась, села рядом, достала из кармана пудреницу и носовой платок и, отвернувшись, занялась собой.

– Ладно, – пробормотал Гош. – Оставим это. Все равно не помню. Да и не верю. Веду я себя, мягко говоря, не очень профессионально. Слушай, Оля. Ты ведь что-то мне хотела предложить.

– Да! – встрепенулась Ольга. – Гош, оставайся с нами.

– Нереально. Во-первых, этот ваш наполеончик не позволит. А потом, извини, у меня же команда.

– Борис тебя жутко боится, – подтвердила Ольга. – Но у него духу не хватит причинить тебе вред. И я не позволю. Я заставлю его, не беспокойся. Он для меня на многое пойдет.

– Пока не догадается, что между нами что-то было. У вас с ним?..

– Если честно, на грани. Не обижайся, Гоша. Я искала тебя, как могла. Ждала, сколько могла. И вот ты пришел. Теперь все будет по-другому.

– Да с чего же мне обижаться, милая…

– Правда? Гошка, ты правда не сердишься на меня?

– Конечно.

Этот поцелуй оказался еще более страстным, но и еще более односторонним.

– Ты вспомнишь! – выдохнула Ольга с убежденностью фанатика. Глаза у нее так и горели. – Ты обязательно вспомнишь.

– Разумеется. А сейчас нам что делать?

– Ну… – Ольга двусмысленно улыбнулась. – Я могла бы сказать, что именно, но я тебя понимаю. Честное слово, я не буду на тебя давить. Ты прав, все должно само вернуться.

Гош вздохнул с некоторым облегчением.

– А сейчас от тебя ничего особенного не требуется. Просто останови свою артиллерию, и все.

– Значит, они стреляют… – прошептал Гош. Сразу отлегло от сердца. Но в то же время проснулось беспокойство за Регуляторов, которое он до этого изо всех сил подавлял.

– Понимаешь, милый, тут непростая ситуация. Москва бурлит. Твои пушки обстреляли спальные районы, сначала на Варшавке, потом где-то в Солнцеве, по-моему. Но слышно было по всей Москве. Борис выслал людей на поиски, и все группы вернулись ни с чем. А час назад твоя команда страшно изуродовала Можайское шоссе. Разбили заставу, есть погибшие. И в городе началась паника. Народ буквально обезумел. Все ждут, что следующий залп будет по центру. Ты ведь этого хотел? Чтобы тебе принесли шкуру Бориса? Так вот, ты своего почти добился. Но Борис не уступит. Прежде чем народ возьмет штурмом Кремль, тебя силой заставят прекратить стрельбу.

– Борис мог бы уже сто раз спросить меня, на какой волне говорить с Регуляторами. И начать переговоры сам.

– Регуляторы? Это твоя команда? Милый, Борис на переговоры уже не пойдет. Он был уверен, что поймает их. Представляешь, какой удар по самолюбию?

– Ну, и что дальше? Он пришьет меня бетонными гвоздями к Кремлевской стене?

– Ох, Гошка, не говори так… Он все может. У него есть гвардия, человек двести, преданных, как собаки. Если понадобится, они начнут стрелять в толпу.

– А есть толпа? – оживился Гош.

– Будет. Скоро будет. Гоша, останови это. Предложи сам. Все сразу придет в норму. Только согласись. А остальное я устрою. Поговорю с кем надо. Борис не рискнет пойти наперекор мнению всего Комитета. И ты сможешь остаться дома. В Москве. И твои люди наверняка тоже не откажутся. Правда?

– Комитет… Сколько вас?

– В самом Комитете десять человек. А всего людей в городе пятьдесят восемь.

– Как пятьдесят восемь? Ах, да, людей… А народу?

– Двенадцать тысяч шестьсот два. Не считая новорожденных. Милый, соглашайся. Хочешь для начала министром обороны? Это будет совсем легко организовать. А дальше посмотрим. Я ведь здесь время зря не теряла…

Наверное, Ольга могла бы очень красочно описать Гошу, как ему хорошо будет в Москве. Но за дверью вдруг поднялся шум, и замок лязгнул.

* * *

– А я думаю – куда ты делась, – сказал Борис Ольге. – Кое-кто из охраны об этом здорово пожалеет. Романтическая сцена? Ну-ну. Слушай, Дымов! Я, кажется, возьму обратно пару слов. Ты не умник и не хитрец. А просто идиот. Кого ты набрал себе в банду?!

– Боря, – тихо позвала Ольга. – Это он.

– Что – он?! – взорвался Борис. – Какого черта?! А?! А-а… Так. Понятненько. Ну-ка, радость моя, выйди на минуточку.

– Нет, – отрезала женщина. – А то ты сделаешь еще какую-нибудь глупость.

– Все глупости уже сделаны, – отмахнулся Борис. – Вот, полюбуйся. Не знаю, чем тебе приглянулся этот тип в прошлой жизни, но сейчас… Поднимись наверх, посмотри, что там вытворяют его сумасшедшие!

Гош почувствовал, как часто-часто забилось сердце. «Вернулись за мной. Надо же! А чего я ждал? Да этого и ждал. Надеялся, во всяком случае». Он сделал глубокий вдох и приготовился играть.

Борис сунул палец за воротник рубашки и покрутил головой. Выглядел он до крайности взвинченным. Куда-то делась его барская уверенность в себе, теперь это был просто задерганный мужик, над которым нависла увесистая проблема.

– Мне все равно, – сказала Ольга. – Я останусь здесь.

– Как же – все равно! Никому больше не все равно! Всех касается! Знаешь, Дымов, а ты везунчик. Я ведь тебя пожалел. А зря. Возьмись я устроить тебе допрос с пристрастием, ничего бы этого не было.

– Народец взбунтовался? – спросил Гош с ехидцей.

– Да народ бежит из города!!! – заорал Борис, сжимая кулаки и наливаясь кровью. – Скотина, кого ты с собой привел?!

– Не такие уж они и страшные, – заметил Гош самым невинным тоном.

– Как это – бежит? – удивилась Ольга. – Почему бежит?

– А потому что на Красной площади стоит громадная самоходная пушка! Сзади у нее прицеп! В прицепе ядерная боеголовка! А на этой боеголовке сидит рыжая психопатка и держит кнопку! И говорит, что если через полчаса ей не отдадут ее любимого Дымова, то подорвется! Ей, видите ли, все равно без Дымова жизнь не мила! И рука у нее устала кнопку держать! И я ей – верю!!!

Борис вдруг перестал кричать и сбился на хриплый торопливый шепот. Даже присел от натуги.

– Потому что она чокнутая, ну абсолютно чокнутая, – протараторил он. – Это надо видеть, у нее просто крыша съехала. Там еще какие-то безумные танкисты, один другого хуже, и боеголовка настоящая, я смотрел. Оля, ты не понимаешь, это просто надо видеть. Они взорвут город к чертовой матери, и себя тоже, им все равно, они больные, понимаешь? Он нарочно взял себе таких маньяков и влюбил их в себя, чтобы они его вытащили любой ценой. Дымов, я все про тебя знаю теперь. И сегодня я, может быть, тебя отпущу. Но если сунешься в Москву еще раз – тебе конец. Обещаю. Клянусь. Сейчас тебе дадут рацию, скажешь этой ненормальной, что ты живой. И будем решать, как дальше.

Ольга внимательно посмотрела на Гоша.

– Это что еще за рыжая? – спросила она подозрительно.

– Погоди. Борис, ты подходил к боеголовке вплотную?

– Да я залез на этот прицеп! И мне все очень понятно объяснили! И маркировку показали! Дымов, ну зачем?! Ты же мог сказать раньше! Или ты нарочно? Или ты хотел причинить городу максимальный ущерб? Скотина! Господи, какая же ты скотина!

– Гоша, мы же больше года здесь работаем, – сказала Ольга с укоризной.

– Проклятие! – Гош очень натурально изобразил на лице смущение и отвернулся. – Я ведь спрятал взрыватель…

– А они, значит, нашли! Ублюдки!

– Там аккумулятор есть у них?

– Не знаю, я не заметил! Но какие-то провода точно, а у этой дуры в кулаке чека зажата! Если отпустит – что будет?

– В принципе, может и рвануть… – застенчиво признался Гош. – Конечно, если они правильно все подсоединили.

– А мне плевать! – крикнул Борис. – Пусть неправильно! У меня народ разбегается! Я должен устранить эту угрозу! А как? В твою рыжую десяток снайперов целится. Ну выстрелит один, ну попадет, а дальше что? А если взрыв?! Сколько там у тебя?!

– Нам хватит. Кремль просто сдует. Может, наконец-то библиотека Ивана Грозного найдется.

– Он еще издевается! – Борис лягнул каблуком дверь. – Эй, несите рацию!

– Подожди!

– Чего еще ждать?! Дымов, эта соплячка уже двумя руками чеку держит!

В дверь сунулся охранник. Борис отмахнулся от него, дверь закрылась снова.

Гош замялся. Очень важно было не переиграть. Но и испуг Бориса мог вот-вот пройти. Мало ли, что ему в голову взбредет, когда минует непосредственная угроза? А Гош хотел выжать из ситуации максимум. Он побаивался вести с этим человеком переговоры. А вот сделать так, чтобы его немедленно вышибли из Москвы безо всяких условий…

– Нужно как-то устроить, чтобы они ушли, а я остался, – задумчиво произнес Гош.

– Чего-о? – вытаращился Борис. И тут же перевел взгляд на просиявшую Ольгу.

– Боеголовки в наших планах не было. Мы ее совсем не для того готовили. Но… Понимаешь, Борис, Регуляторы на нее буквально молятся. Гордятся тем, что обладают самым мощным оружием на свете.

– Ах, еще и Регуляторы… Дымов, ты сволочь. У тебя мания величия.

– Что ты знаешь о Регуляторах? – искренне удивился Гош.

– То, что они приволокли к Мавзолею атомную бомбу, кретин!

– А-а… А я тебя предупреждал. Их нельзя оставлять без контроля. Ты меня не послушался и создал большую проблему для нас всех. И для меня в особенности.

– Я устал от твоего словоблудия! В чем дело?

– Они могут и не послушаться меня, – вздохнул Гош. – Даже если ты отдашь им заложника… Черт, Борис, ты очень правильно охарактеризовал эту девчонку. Если она взяла в банде верх, меня ждут большие сложности.

Борис довольно осклабился.

– Приятно слышать! – прорычал он.

– Погоди… Ты же умный, ты целый год держал в повиновении огромное количество тупых. Придумай что-нибудь, а?

– Это как? – вытаращился Борис.

– Ну… Я не знаю, как теперь вести переговоры. В смысле – чтобы не отдавать меня им.

Борис остолбенел.

– Боря! – взмолилась Ольга, заламывая руки.

– В общем-то, я им больше не нужен, – тихонько сказал Гош, старательно придавая глазам влажный собачий блеск. – Если они разобрались со взрывателем…

– Боря! – повторила Ольга.

– Я-то знаю эту рыжую, – с похоронным лицом вздохнул Гош. – Сейчас ей понадобился я. А завтра ей может захотеться чего-нибудь еще. И вряд ли мне удастся снова взять ее под контроль.

Борис, тяжело дыша, строил жуткие гримасы.

– Мне казалось, что я держу их крепко, – продолжал Гош. – Я бы иначе сам в город не пошел. А ты все сломал. Вот и доигрался. Круче всех теперь не ты, а девчонка с бомбой.

Борис наконец обрел дар речи. Зарычав, он схватил Гоша за грудки, сдернул с топчана и принялся мелко трясти.

И потащил к двери.

Гош начал вырываться, бормоча: «Да постой ты… Ну придумаем что-нибудь… Да постой же, я сказал!» Подскочившая Ольга вцепилась в Бориса.

– Охрана! – заорал тот.

В камеру вбежало несколько автоматчиков.

– На площадь его! – приказал Борис, толкая Гоша им в руки. – Поставить у Мавзолея и ждать команды!

– Не смей! – крикнула Ольга.

Гоша скрутили и поволокли наверх. А Борис от души залепил Ольге пощечину.

– С тобой мы еще поговорим! – зловеще пообещал он.

И тут же схлопотал по физиономии в ответ.

– Тогда я с ним! – прошипела Ольга. – С ним уйду!

Борис схватил ее за руки.

– Нет!

– Да! Пусти меня!

– Оля! Ну, извини… Погоди, остынь. Зачем тебе это? Ты же видишь, он не в себе.

– Он вспомнит! – крикнула Ольга. – Он вспомнит меня!

– Да посмотри же ты правде в глаза! Ему это не нужно! У него банда, а в банде одни психопаты! Это только кажется, что он человек… На самом деле он так и не проснулся. Ну, Оленька… Прости меня!

Ольга рванулась, но Борис не пустил ее. Притянул к себе и крепко обнял.

– Я же так люблю тебя… – прошептал он. – Подожди чуть-чуть, и все наладится. Все будет, как прежде. Дорогая моя… Как он себя вел! Ему больше ни до кого нет дела, только бы выжить. А я… А я на все готов ради тебя.

Ольга перестала вырываться и заплакала.

* * *

Женя сидела на мостках, болтая ногами в теплой воде, и смотрела, как носится через Волгу туда-сюда маленький желтый скутер. Иногда Цыган закладывал такие виражи, что казалось – вот-вот перевернется.

С другой стороны реки вниз от моста спустился Гош. Женя подняла бинокль и разглядела у него на плече большой светло-коричневый ящик. Цыган лихо подрулил к берегу, обрызгав друга с ног до головы. Женя рассмеялась.

Она перевела взгляд на мост и увидела, что с баррикады на нее таращатся в стереотрубу. Показала тупому кулак. Тот в ответ радостно помахал рукой.

Скутер подлетел к мосткам, и Женя взвизгнула, когда ее окатил душ. Цыган кровожадно осклабился. Гош спрыгнул в воду, дошлепал до берега и поставил на песок свой ящик. Кроссовки висели у него на шее, связанные шнурками.

– Ты как? – спросила Женя. – Нормально?

– Да, – ответил Гош с легким удивлением в голосе. – А что могло случиться?

Он сел на мостки рядом с девушкой и принялся обуваться. Женя незаметно придвинулась к нему поближе.

– Я всегда беспокоюсь, когда ты ходишь в город, – призналась она. – Пусть ребята нам друзья, но все-таки – тупые.

– Отвыкай! – посоветовал Цыган. Поставил скутер на дыбы и унесся в сторону моста. Сверху в него полетели банки из-под пива. Цыган принял вызов и начал крутиться на месте, ловко уворачиваясь от обстрела.

– Правильно сказал, – кивнул Гош. – Эх, сестренка, если бы не агрессия, с которой мы проснулись… Столько всего можно было бы изменить с самого начала! Как вспомню – сердце разрывается. И Сан Сеич мог уцелеть, и Белый… А главное – руки могли остаться чистыми. Жили бы сейчас на ранчо, ты бы меня учила с лошадьми обращаться. Ладно, ничего уже не вернешь. А насчет города ты зря. Мне там ничего не угрожает. И вообще – никому из нас. Больше не угрожает.

– Зачем тебе этюдник? – Женя кивнула на ящик. – Будешь рисовать?

– Ага. – Гош, прищурившись, окинул девушку взглядом. Кожа Жени была уже не белой, ее теперь покрывал ровный и очень красивый загар. По обнаженной груди скатывались капельки воды. Чуть-чуть макияжа на лице, стильно уложенные волосы, почти невидимые трусики… и новенькая, но хорошо пристрелянная снайперская винтовка под рукой. Амазонка. Джейн-Беда никак не хотела расставаться со своим имиджем грозы фронтира. Она все еще боялась «тупых».

– Я напишу чудесную вещицу, – проворковал Гош. – Назову ее «Обнаженная с ружьем». И повешу над камином. Пусть согревает наши души тоскливыми зимними вечерами… Будешь мне позировать?

– Совсем обнаженная и с ружьем? Это вам недешево встанет, сударь!

– М-да… А жаль, что я не умею рисовать.

– Ну вот…

– Пардон. Разбил я девичьи надежды… Извини. Мне просто захотелось проверить одну старую догадку. Полгорода облазил, пока не догадался в музей зайти.

Женя покосилась на этюдник и вздохнула.

– А где у нас Большой? – поинтересовался Гош.

– Обед готовит. Костя в мастерской с «Лендровером» возится.

– Не доломал бы… Ох, Женечка, сколько же проблем впереди… Сползание в каменный век. Аккумуляторы дохнут, топливо найти все сложнее. А дальше? Как представлю, так за голову и хватаюсь. Никуда не денешься, придется заводить новое ранчо.

– Ты для этого тупых приручил?

Гош сделал неопределенное движение бровью.

– Вряд ли «приручил». Скорее попытался выстроить нормальные отношения. Но в перспективе – да, рабочая сила понадобится. Только учти: если увидишь, что получается тульский или московский вариант, хватай берданку и стреляй мне в лоб.

Женя протянула руку и взъерошила его волосы.

– У тебя не получится, – улыбнулась она. – Ты хороший.

– Хороший, плохой, злой. Клинт Иствуд, Ли Ван Клифф… А кто же в роли злого? В роли злого будет Костя. По-моему, он скоро начнет кусаться.

– Ему в Москву хочется. Пожалей ты его.

– Кому не хочется? Осенью посмотрим. А сейчас, радость моя, придется вам заняться делом. Как только будет машина. Черт с ним, с «Лендровером», «Жигули» какие-нибудь раскочегарим. Сориентируйся по карте и наметь район поиска. Я уже спрашивал в городе, они не знают. Придется самим искать.

– Коневодческое хозяйство? – Женя вся подобралась.

– Я помню, здесь в окрестностях было что-то похожее. Кажется, на том берегу. Несколько дней еще отдохнем, и двинем в разведку. Я выхода другого не вижу, понимаешь?

– Да его и нет. Скоро все на лошадей пересядут. Тут-то мы и подсуетимся. Я как раз собиралась тебе сказать. Не переживай, справимся.

– Ловить, заново приручать… А дальше само пойдет – коровки-овечки, сено, навоз… Куры! Свиньи! Ну почему я так не люблю крестьянскую работу?!

– Ты вообще работать не любишь, – утешила его Женя.

– Угу. А чего я люблю?

– Ничего. И никого! – Женя встала, подобрала винтовку и пошла наверх, к коттеджу, над которым поднимался легкий дымок. Спина ее выражала крайнюю степень неодобрения.

К мосткам подрулил Цыган. Заглушил двигатель, спрыгнул в воду и накрепко привязал скутер к поручням.

– Тоска, – сообщил Гош.

– Не обижай девочку. Кончится тем, что она уйдет.

– Вряд ли. Ее ждет громадный табун лошадей.

– А немного любви ее не ждет? – прищурился Цыган. – Хотя бы капельку?

Гош с кряхтением распрямился и повесил этюдник на плечо.

– Не трогай меня, ладно? – попросил он. – А то уйду я.

– Что еще за глупости… – Цыган смутился и отвел взгляд.

– Это серьезно. Думаешь, мне легко? Думаешь, я не чувствую, как всем после Москвы тошно? Называется, прогулялись за воспоминаниями… Навели дикий шухер и еле ноги унесли.

– Ближе к осени просочимся, – сказал Цыган убежденно. – Ползком, на брюхе. По сантиметру в час. Но пройдем.

– А может, не надо? – спросил Гош. Цыган удивленно на него посмотрел и увидел, что тот говорит на полном серьезе.

– Как это – не надо?..

– Вообще. Начать с чистого листа. Забыть к чертовой матери все из прошлого, что нас беспокоит. Сделать вид, что этого прошлого не было. Перестать выживать. Начать жить… Хорошая была формула. Вот только мы не успели.

С этими словами Гош повернулся и начал взбираться на гору по извилистой тропинке. Цыган пристроился ему в спину.

– Какая еще формула? – спросил он, пыхтя и оскальзываясь.

– В девяностые годы… впервые прозвучала… мысль о том… – Подъем был крут, и Гош слегка задыхался. – Чем наше поколение… отличается принципиально… от поколения наших родителей… Они привыкли выживать… а мы собирались нормально жить… К сожалению, не успели… Может, теперь начать?

Цыган обогнал Гоша и открыл ему калитку.

– Разве это жизнь, – пробормотал он. – Форменное выживание.

– Значит, не судьба?

– Похоже. Карма у нас поганая. Наверное, платим за грехи предыдущих генераций.

Они миновали сад и подошли к коттеджу. Во дворе зеленой угловатой глыбой понуро жарился на солнце миномет. Вид у машины был заброшенный и усталый.

– Слушай, Любен… Вот ты, образованный человек, настоящий европеец. Неужели не задумываешься над тем, что будет дальше? Ну подскажи ты мне хоть что-нибудь! – попросил Гош. – Какой у всего этого смысл? Может, есть какая-то сверхзадача, которой я не вижу?

– Меня зовут Цыган, – сказал Цыган. Как отрезал.

– Значит, ты готов остаток жизни выживать?

Цыган шевельнул плечами. Не то пожал ими, не то поежился.

– А я, кажется, нет, – сообщил Гош.

Цыган усмехнулся.

– Тем не менее ты нашел эту штуку и приволок ее сюда, – заметил он, указывая на этюдник. – Хватит, Гошка. Хватит себя обманывать. И у тебя все тоже перегорит. Позже, чем у остальных, но – перегорит.

– И что тогда? – осведомился Гош холодно.

– И тогда Женька наконец-то будет счастлива.

– А я?

– Поменьше думай о себе, – посоветовал Цыган. – У тебя люди еле дышат. Молодая интересная женщина скоро с ума сойдет. Черт побери, у тебя целая община тупых на шее повисла! Сам напросился, никто не заставлял. Кто сказал, что ты имеешь право ударяться в депрессию? Нет у тебя этого права. Так что давай… Вырабатывай позитивное мироощущение. Лидируй. Рули.

Гош подошел к стене дома и уткнулся в нее лбом. Кирпичи оказались теплые, и легче не стало.

– Если бы я хоть приблизительно знал, где можно искать… – прошептал он. – Цыганище, ну как ты не понимаешь! Вся моя жизнь сосредоточилась в одной женщине. И вдруг ее нет. Ее у меня отняли. И никаких шансов! Один на миллион. Все равно что ноль. И как жить теперь? Зачем? Ради вас? А вам это надо? А я? Я стою того, чтобы вы меня терпели, жалели, такого… Меня же нет больше, Цыган! Это вообще не я, а моя пустая оболочка.

– Гошка, не дури, – раздалось из окна.

Гош отлип от стены, подошел к окну и не глядя сунул деревянный ящик на подоконник. Уселся на бетонный фундамент коттеджа и спрятал лицо в ладонях.

– Мы будем тебя и жалеть, и терпеть, – сообщил из окна Большой, громыхая кастрюлями. – Ты же нас терпишь? Вот. А это что еще? Консервы? Ну-ка…

Раздался шорох. Большой легко, как пушинку, взял с подоконника ящик. Щелкнули отбрасываемые крючки. И воцарилась тишина.

– Стоять! – прикрикнул Цыган. – Не падать в обморок!

– А что это? – очень тихо спросил Большой.

– Ты же догадался. По глазам вижу.

– Я не знаю, – сказал Большой почти шепотом. – Я не знаю…

Он медленно закрыл этюдник, аккуратно поставил в угол и вернулся к плите. Цыган сплюнул под ноги и скрылся за углом.

Под окном тихонько шмыгал носом Гош.

Женя сидела на крыльце, нервно жуя сигаретный фильтр. Гардероб девушки обогатился солнечными очками. На Цыгана она никак не отреагировала. Из гаража доносился металлический лязг.

– Эй, кто-нибудь! – позвал Костя голосом утопающего.

Цыган заглянул в распахнутые настежь гаражные ворота.

– Чего? – спросил он у конвульсивно дрыгающихся ног, торчащих из-под «Лендровера».

– Там ключ лежит с трещоткой. Будь другом…

– На.

– Да нет, мне рук не хватает. Затяни тут пару гаек!

Цыган нырнул под машину.

– У этой хваленой британской техники… – пожаловался Костя. – Уфф… Крутящий момент гораздо больше, чем может переварить трансмиссия. Когда на таком вот «Дефендере» наши лезли на Эльбрус, у них тоже привод рвался несколько раз. А инженеры с «Ровера» сказали: ездить нужно уметь. Интересно, как это мы так ездим?.. Ох, спасибо. Дальше я сам. Ну, какие новости? Грустные и ужасные?

– Примерно. Женька психует. Гошка совсем от тоски извелся. Хоть бы она его изнасиловала, честное слово…

– Если бы… Он другую любит. Цыган, ты поставь себя на его место. Так, на минуточку.

– Да не могу я.

– Рассказать, что это такое?

– Не стоит.

– Ну и пошел отсюда! Теоретик!

Цыган надулся и выбрался из-под машины.

– Мне каждую ночь моя Ленка снится! – донеслось ему вслед. – Я в прошлой жизни, между прочим, вообще не плакал! Никогда! А теперь реву, как маленький! Детский сад, вторая группа… Тебе здесь не нравится?! Ну и вали в свою Болгарию!

– И уеду! – пригрозил Цыган.

– Давай! И эту… Нудистку с винтовкой забирай! Чего она к Гошке пристала, видит же – и так загибается человек! Счастливые, одинокие, холостые, незарегистрированные, безлошадные… Не мозольте глаза!

– Юпитер, ты сердишься – значит, ты не прав.

Костя что-то со скрипом довернул и высунул из-за колеса чумазое лицо.

– Я не Юпитер, – сказал он веско. – Я Костя Кудрев из Кузьминок. И ничего сверхъестественного не прошу. Оставьте богу, что ему там полагается, а мне, пожалуйста, верните мою любимую бабу. Я за нее на дуэли не хуже Пушкина дрался. Три зуба потом вставил. Ясно тебе? Вот и пошел отсюда, кому сказано!

Цыган выскочил из гаража как ошпаренный. Ему захотелось кому-нибудь пожаловаться на всеобщую несправедливость и объяснить, что он ничего худого и не думал. Поэтому он отправился искать Женю, которая ушла с крыльца, против обыкновения забыв на нем снайперку.

Женя нашлась под кухонным окном, где все еще сидел Гош. Он уже не шмыгал носом, но лицо его было усталым и бледным, а остекленевший взгляд уперся в никуда. Женя обнимала его за плечи, гладила по голове, целовала в волосы и что-то шептала на ухо. А через подоконник свисал Большой и понуро созерцал эту душераздирающую картину. Цыгану стало окончательно стыдно и тоскливо.

– Я на мост, – буркнул он. Ушел за гараж, снял с подножки мотоцикл, пнул стартер и с места дал полный газ, ставя машину на одно колесо.

Баррикада на мосту (всего-то перевернутый грузовик и сдвижной шлагбаум) встретила его громкой музыкой и радостными воплями. В первые дни всеобщего пробуждения здесь образовалось подобие таможни, где встречали приезжих со стороны Петербурга. В зависимости от поведения гостя, его могли с равным энтузиазмом и приветить, и ухлопать. Конец таможне настал год назад, когда на мост въехал некто Дымов, тогда еще совсем безымянный и весьма целеустремленный. Он ехал в Москву. Местным он сразу не понравился, о чем ему и сообщили, не стесняясь в выражениях. Дымов в этот момент стоял ногами на грузовике, обозревая противника сверху вниз, и чей-то ствол как раз повернулся в его сторону… Гош решил, что сейчас его будут убивать, и одной длинной очередью завалил четверых, а остальные разбежались сами. До сих пор Гош хмурился, глядя на баррикаду. По его словам, он потом целый час на ней сидел и мелко трясся. Чудом ведь уцелел…

У Цыгана на этот счет было свое мнение. Он хорошо помнил себя едва очнувшимся и легко мог представить, с какими мыслями Гош лез на грузовик. Увидев препятствие, Дымов пошел его устранять. А бедолаги-«тупые» первым делом хотели познакомиться. И пока они разглядывали чужака, тот прикидывал, как ловчее расчистить себе дорогу. И ждал только повода. Так что уцелел Гош вовсе не чудом, а, если можно так выразиться, злом.

Теперь на мосту несли службу просто на всякий случай. Гостей ни из Питера, ни из Москвы не было даным-давно. Но месяц назад через мост ломанулась банда вооруженных оборванцев, промышлявшая раньше на той стороне реки и даже спалившая зачем-то пустую бензоколонку. Налет удалось отбить, банда рассеялась, а на баррикаде шел повальный кутеж, стихавший лишь при появлении лидера местной общины. Звали лидера Дядя Федор, и дисциплину он насаждал с помощью кожаного ремня. Самыми яркими чертами Дяди Федора были удивительное, православное какое-то, добродушие вкупе со стремлением к порядку. «Тупые» его обожали. А Георгия Дымова, слава богу, никто в лицо не запомнил. Так что он слегка поднапрягся – и его тоже полюбили. А заодно и всю команду Регуляторов. Особенно – после того, как тверские девчонки переняли у Жени ее манеру загорать.

Цыган отдал мотоцикл покататься, за что был вознагражден бутылкой теплого пива. Уже через минуту он отплясывал некое подобие канкана в обнимку с хохочущими девицами, и очень скоро одна из них, стройная и черноволосая, увела его в город, туда, где знала подходящий дом с подходящей кроватью.

Прежде чем ему окончательно полегчало, Цыган успел подумать, какой же он был раньше дурак. Конечно, «тупые» за прошедший год основательно подросли, они стали человечнее и многое вспомнили. Но все равно, на самом деле никакой проблемы общения между «тупыми» и «проснувшимися» не было и раньше.

Просто, в отличие от «тупых», «проснувшиеся» чувствовали себя обманутыми, брошенными, несправедливо обделенными. И «тупые» оказались для них болезненным напоминанием о том, что когда-то этот мир был совсем другим.

А нужно было всего лишь поменьше задирать нос.

* * *

На высоком холме стоял раскрытый этюдник, а перед ним огромный мужчина задумчиво грыз черенок кисточки. Неподалеку пасся стреноженный конь.

Вдалеке над дорогой появилось облако пыли. Через несколько минут облако приблизилось, и стало видно, что его тянет за собой маленький красный джип. Машина подкатила к холму, притормозила, облако догнало ее и заволокло до полной невидимости.

– Здравствуйте! – раздалось в эпицентре облака. – Извините! Кхе! Тьфу! Ой, минуточку!

Из пыли выскочил, отплевываясь и тряся головой, молодой человек в камуфляже.

– Простите, что побеспокоил! Вы не скажете, далеко еще до поворота на Камыши?

– А зачем вам Камыши? – пробасил Большой подозрительно. Одну руку он сунул в этюдник и что-то там сжал.

– Ого! – воскликнул молодой человек. – Какая встреча! Собственно, чего я ждал… Здравствуйте! Пардон, так и не знаю вашего имени.

– Игорь. Но лучше – Большой. Не ошибетесь.

– Да уж. Слушайте, э-э… Большой. Опустите вашу пушку, я безоружен. Я, собственно, в гости к вам. К Георгию. Мне Дядя Федор сказал, как проехать.

Большой медленно вынул руку из этюдника. В кулаке у него оказалась пачка сигарет.

– Видите ли, Олег, – произнес он менторским тоном. – Нездоровая подозрительность… Да, именно так, нездоровая подозрительность. В наших местах не одобряется. Здесь оружие носят открыто. Или не носят вовсе. Закон фронтира.

– Закон чего? – переспросил Олег.

– Фронтира. Приграничной территории. Если ходишь с пушкой – будь готов к тому, что в тебя могут выстрелить.

– А если без пушки?

– Значит, до тебя нет дела вооруженным людям. У них свои разборки.

– Узнаю мечтателя Дымова! – хохотнул Олег. – Как он?

– Плохо. – Большой закурил и отвернулся к этюднику.

– То есть? – насторожился Олег. – Болеет?

– Тоскует. А вы-то зачем сюда?

– Ищу друзей, – сказал Олег подкупающе искренне. И широко улыбнулся. Чуть виновато – будто извиняясь за то, что до сих пор не нашел.

Большой удивленно на него покосился.

– Здесь-то откуда? – пробормотал он. – Вам разве в Твери не сказали? Нас всего-навсего восемь человек. Правда, к осени некоторые собираются жениться…

– Вы не поняли, – снова улыбнулся Олег. – Мне не нужен кто-то конкретный. Я просто ищу друзей.

– А-а… – протянул Большой глубокомысленно. – Не понял. Но все равно. А на Камыши вы едете правильно.

– Значит, там увидимся? – спросил Олег полуутвердительно. – Конечно, если Георгий меня не прогонит.

– Сразу – не прогонит. – Большой взял кисть в руки и склонился над работой.

– Посмотреть можно? – Олег попытался заглянуть Большому через плечо, но задача оказалась ему не по росту.

– Нельзя, – отрезал Большой.

– Ну тогда до свидания.

– Угу.

Олег пожал плечами и ушел к своему джипу.

Большой повернулся ему вслед.

– Ты это… – сказал он. – Олег! Слушай, я тебя здорово стукнул тогда. Извини. Так получилось.

– Да ничего, бывает. Ты, старина, ударил совсем другого человека. Это был не я. Поэтому извиняться незачем. Но все равно – принимается.

– Я больше не буду, – пообещал Большой.

Олег снова поднялся на холм и протянул ему руку. Большой крепко ее сжал, повернул Олега к этюднику и великодушно разрешил:

– Смотри.

Олег глянул и обомлел.

– Какой чудесный портрет… Да у тебя, однако, талант! А я думал, ты пейзажами балуешься. – Олег махнул рукой в сторону живописного перелеска.

– По-моему, неплохо, – согласился Большой, с нежностью разглядывая свое творение.

Олег посмотрел на него снизу вверх и усмехнулся.

– Она мне тоже сразу понравилась, – сказал он. – Удивительная девчонка…

За поворотом на Камыши примерно через километр обнаружился пограничный столб, раскрашенный в красно-белую полоску. Венчала его табличка. Олег затормозил, переждал небольшую пыльную бурю, опустил стекло и высунулся наружу.

«Друг! – гласила надпись. – Приветствуем тебя на земле Регуляторов. До ранчо «Камыши» три километра. Если ты едешь к нам – пожалуйста, не держи оружие в руках. Тебя могут неправильно понять».

– Какой же ты пижон, Дымов… – буркнул Олег.

Похоже, в прошлой жизни ранчо «Камыши» было коневодческой базой и развлекательным центром для состоятельных господ. За забором из металлической сетки стояли аккуратные коттеджики и высилось административное здание весьма прихотливого дизайна. Вдалеке просматривались какие-то загоны и длинные приземистые строения барачного типа, как предположил Олег – конюшни. Замка на воротах не оказалось, Олег въехал на территорию и неспешно покатил вперед.

Перед одним из коттеджей оказалась запаркована понурая кляча. Олег подрулил к крыльцу. В распахнутом окне шевельнулась занавеска.

– Бонжур! – крикнули из-за занавески. – Привьет! Момьент, я сейчас!

Олег подобрал отвалившуюся челюсть и счел за лучшее пока что машины не покидать.

На крыльцо вышел некто лет сорока в классической одежде американского ковбоя. Вплоть до шпор и кожаных накладок на джинсах. Разве что без кольта, зато с «калашниковым» под мышкой.

– Чьем могу быть польезен? – осведомился ковбой. – Менья зовут Морис.

– Э-э… Меня зовут Олег. Не подскажете, где я могу найти Георгия Дымова?

– Трьетий дом отсьюда, пожалюйста.

– Ага… Спасибо. То есть гран мерси.

– SVP, – небрежно бросил ковбой. Шагнул с крыльца, обошел машину и, помахивая автоматом, направился к дрыхнущей у забора кляче.

Олег, чувствуя себя полным идиотом, вывел джип на дорогу. Сзади раздался воинственный клич Мориса и дробный цокот копыт. Олег бросил взгляд в зеркало. Там уходила за горизонт дохлая лошаденка. Разгонная динамика у нее оказалась на уровне гоночного болида.

– Ничего не понимаю! – сказал Олег громко. – Ничего не понимаю!

В третьем коттедже дверь была заперта.

– Эй, есть кто-нибудь дома?! – крикнул Олег. – Ау! Георгий!

Он обошел здание и оказался в небольшом уютном садике.

– Здравствуй, – раздалось сзади.

Олег подпрыгнул и обернулся. В тени под стеной дома стоял небольшой столик, а рядом в шезлонге сидел Гош. На коленях он держал пухлую тетрадку, заложенную перьевой ручкой.

Олег поставил на стол бутылку коньяка.

– Здравствуй. Вот, пришел должок вернуть.

Гош внимательно разглядывал Олега. Видимо, осмотр его удовлетворил, потому что он отложил тетрадь и взялся за бутылку.

– Экстра олд. Коньячные спирты шестнадцатилетней выдержки. Ну что же… Давно тебя жду.

– Дядя Федор радировал? – догадался Олег.

– Конечно. Заходи в дом, – Гош ткнул пальцем в сторону черного хода, – бери шезлонг. Стаканы в кухне на столе.

Олег принес стаканы и легкое кресло. Гош откупорил коньяк.

– А что за должок? – спросил он, разливая выпивку.

– Ты же сказал – если снова встретимся, с меня бутылка. За то, что не убили.

– Разве? Умный я. Ну, будь здоров.

Они чокнулись и пригубили напиток. На несколько минут воцарилось молчание. Гош потягивал коньяк и искоса присматривался к Олегу, тот его не торопил.

– Ты какой-то не такой, – не выдержал Олег наконец.

– Да и ты на себя не особенно похож, – парировал Гош.

– Мемуары пишешь? – Олег кивнул на тетрадь.

– Да. И собираюсь заставить остальных. Мы очень быстро меняемся. Я начал писать, когда понял, что стоит вспомнить, как я вел себя в Туле той памятной весной, тошнить начинает от отвращения к себе. Решил зафиксировать историю своего квеста, пока не поздно. А то вдруг не смогу восстановить? Из-за отвращения…

– Квест – это такая компьютерная игрушка?

– Квест – это поиск, но в широком толковании. Рыцарский подвиг, например. Странствие, тесно сопряженное с познанием. Познанием себя, в первую очередь.

– Как ты изменился, Дымов… – пробормотал Олег.

– На себя посмотри. Чего приехал?

– Ты же знаешь.

– Верно. Знаю. Ну, попробуй задержаться тут. Надеюсь, ребята не будут возражать. Они тоже… изменились.

– А что это у вас за прибавление семейства? Долгожители какие-то бродят… Нерусские.

– Видел Мориса? – оживился Гош.

– Да уж. Что такое «SVP»?

– Силь ву пле. Колоритный тип этот Морис. Фамилия хорошая – Мутон. По-нашему Баранов. Полковник французских ВВС. Летчик-космонавт, отличный мужик. Я бы на его месте свихнулся. Вот представь – сидишь ты на орбитальной станции в компании с двумя русскими. Точнее, висишь на стенке. Давишь храпака. Утром проснулся, а Земля молчит. Смотришь вниз и видишь, что там горит очень мало лампочек. А потом вовсе темнота. Жуть. Болтаешься неделю, две, пытаешься сообразить, что происходит… Наконец садишься на ручном управлении в эту темноту. И видишь, что кругом одни мертвые. Весело, да?

Олег подавленно кивнул.

– Хорошие мужики – космонавты, – вздохнул Гош. – Жалко, уйдут завтра. У них уже самолеты заправлены. Все не могут успокоиться, скачут на двух «Цесснах» целый год по планете… Сначала родных искали, потом уж не знаю что. Смысл жизни, наверное.

– По планете? – Олег налил себе коньяка и залпом выпил.

Гош зевнул.

– Теперь в Америку, – сообщил он. – Через Берингов пролив. Отговаривал, как мог, но это же взрослые люди, кто я им? Наоборот, еще других соблазняют. Дядя Федор едва не согласился. Зачем я ему, дураку, про Диснейленд рассказал…

– Безумие! – воскликнул Олег. – Безумие… Господи, неужели по всему миру то же самое?!

– Расслабься, – посоветовал Гош. – Бери пример с меня. Видишь, сижу, никого не трогаю.

– Ты что делаешь-то?

– Сижу, – повторил Гош. – И даже почти не пью. Учусь ездить на лошади. Три раза в неделю катаюсь в Тверь, веду там группу. Помогаю ребятам вспоминать. У них получается. Вот так. Расскажи лучше о себе.

– Да у меня ничего особенного. Езжу, ищу симпатичных людей. Пару раз приставал к командам наподобие твоей, но все было не то.

– В Тулу не вернулся?

– Там хорошо теперь, – вздохнул Олег. – Примерно как в Твери, только, может, организации побольше. От Главного кое-какие навыки остались. Перезимуют нормально. Только мне там… Больше не место.

– А что Главный? – спросил Гош.

Олег с кряхтением отвернулся.

– Понятно, – Гош потянулся к бутылке.

– Что тебе понятно? – рыкнул Олег. – Я догнал его! Развязал! А потом мне стало плохо. Он ушел. Все, я больше его не видел. Может, он до сих пор где-нибудь… По деревьям прыгает.

– Ты как Москву обогнул? – сменил тему Гош, пододвигая Олегу стакан. – Без эксцессов?

– Машину пришлось менять. Радиатор вдребезги. Даже рот открыть не дали. Подъехал метров на триста, а они как из пулемета врежут… Такой, знаешь, очень ненавязчивый предупредительный огонь. Ушел пригородами на север, а потом думаю – съезжу-ка на родину! Вот, собственно, и все.

– Ладно. – Гош поднял стакан. – Забудем прошлые обиды?

– Забудем. – Олег чокнулся с ним и снова опрокинул стакан залпом.

– Мы в Москве не справились. Московский лидер сильнее меня, – признался Гош. – А ты, выходит, питерский?

– Из Сестрорецка.

– Значит, тебе Москва ни к чему, – произнес Гош с непонятной интонацией.

– Собираешь экспедицию? – усмехнулся Олег. – Расскажи, как там, в Москве. Глядишь, на пару что-нибудь и придумаем.

Гош снова зевнул.

– Давай нажремся! – вдруг предложил он. – У меня завалялись батарейки, можно организовать музыку. Водки море, закуска есть. Нажремся, а?

– Ты что?! – обеспокоенно спросил Олег, заглядывая Гошу в лицо. И тут понял, какая именно перемена в Дымове так его поразила с самого начала. Дымов размяк. Прежний Гош, собранный и резкий, энергичный, готовый к защите и нападению, острый на язык и артистичный – исчез. За одним столом с Олегом сидел некто очень плавный в речах и движениях, ленивый, неповоротливый. То ли просто смертельно усталый, то ли вообще уже мертвый.

– Очнись, Дымов! – попросил Олег. – Я же тебя знаю!

Но Гош только посмотрел, и у Олега сразу пропала всякая охота чего-то добиваться от него. Олег совсем не знал этого человека. Больше не знал.

* * *

Регуляторы вернулись под вечер. Олег, сидя на крыльце дымовского коттеджа, слышал, как они разводят по стойлам лошадей, о чем-то устало переговариваются… На ранчо царил удивительный покой. Такой атмосферы Олег еще нигде не встречал. Невольно он задумался – а каково было на ТОМ ранчо, уничтоженном по приказу Главного. И в который раз к горлу подкатил комок. Если бы Олег тогда вмешался, хотя бы просто отправился на ферму Корсакова вместе с карательной группой, многое сложилось бы иначе. Во всяком случае, так Олег думал теперь.

За конюшней визжали и брызгались водой. Олег, борясь со смущением, закурил. Он был уверен, что сейчас в этот дом придет Женя, и понятия не имел, как с ней говорить. Ему было стыдно. За все – начиная с того, как по-хамски он читал ей мораль в Туле, и кончая гибелью невинных людей. А еще он помнил, с каким омерзением девушка смотрела на него, требовавшего «рыжую в заложницы».

– Ну, мы подойдем! – крикнули вдалеке.

– Давай! – отозвался знакомый голос. Олег зябко поежился и отполз по крыльцу на самый краешек. «Не положено незваному гостю по-барски рассиживаться в вальяжной позе. Незваному гостю следует быть скромным и застенчивым…»

На дорожке показалась Женя – в майке, джинсах и тапочках, с мокрым полотенцем на шее. Волосы у нее теперь были гораздо длиннее, чем в дни тульского противостояния, и Олег восхищенно охнул. Женя тоже переменилась, как и все вокруг. А может, просто немного повзрослела.

– Здравствуй, – тихонько сказал Олег.

– Привет. А… Ничего себе! – Женя остановилась и зачем-то взяла полотенце в руку.

– Вот, приехал… С извинениями. Пытаюсь набиваться в друзья.

Женя медленно намотала полотенце на кулак, и Олег вобрал голову в плечи.

– Я теперь совсем другой, – сообщил он на всякий случай. – Ты даже не представляешь насколько.

– Да это видно. – Женя подошла ближе и уселась на крыльцо рядом с Олегом. – Ну раз приехал – здравствуй. Надолго к нам?

– Как получится. Гош сказал – если вы не против…

– Кстати, где он?

– Здесь, – сообщил Олег дипломатично.

– Спит?

– Да. У него был очень усталый вид.

– Опять напился?

Олег смущенно развел руками – мол, это ваши дела, я здесь ни при чем.

– Плохо с ним? – спросил он осторожно. – Я заметил, Гош теперь совсем другой.

– Да он никакой! – зло сказала Женя и надолго замолчала. Видно было, что в дом ей идти уже не хочется.

– А где обещанные космонавты? – поинтересовался Олег в надежде переменить тему.

– Морис пасет, Серебряков с Димой сено возят. Хотят в ночное уйти, посидеть напоследок у костра. По-моему, им с нами тоскливо. Здоровые дядьки, у каждого дети были наших лет. Мы для них как немой укор, что своих не уберегли.

– Ну разве они виноваты…

– А какая разница?

– Наверное, да, – согласился Олег. – А что, пусть летают. Может, они в конце концов и докопаются до правды. Расскажут нам, что же это все-таки было. Война, авария, диверсия…

– Какая разница? – повторила Женя. Встала и медленно пошла от дома. Олег удивленно смотрел ей вслед. Он-то думал, что это и ее дом тоже.

На дороге показались старые знакомые, имен которых Олег не запомнил.

– Ты куда? – спросил Женю смуглый и черноволосый.

– К себе, – хмуро ответила девушка. – Полежу немного. А вы идите. Там Олег приехал. Олега помните? Ну, из Тулы.

– Ого! – Смуглый бросил короткий взгляд в сторону крыльца. – Здорово, вражья морда!

– Салют победителям! – отозвался гость.

– Понимает! – заметил второй мужчина. – Это правильно. А Гошка, значит, того-с… Ладно, Женечка, мы потом тебя позовем, хорошо? Между прочим, Регуляторы, а где наш большой друг?

– Так у него выходной.

– Все равно пора бы вернуться.

– А пойду-ка я в город звякну. Может, он там с очередной Джокондой застрял.

– А рация у него зачем?

– Костя, это же художник. Творческая натура. Порыв вдохновения, красивая модель. Бывает.

– Я позвоню Дяде Федору. А вы пока гостя развлекайте, – сказала Женя и ушла к административному зданию. Мужчины переглянулись и направились к крыльцу. У смуглого в руках оказался пакет, судя по очертаниям, набитый бутылками и консервными банками.

– Цыган, – представился он. – А это Костя.

– Вот и познакомились, – улыбнулся Олег, пожимая им руки. – Господа, я перед Георгием уже извинялся как мог. И вы тоже, бога ради, не держите зла. Со мной за последний месяц столько всего произошло… Как заново родился. Считайте, что в Туле имели дело с кем-то другим.

– Все меняются на глазах, – Костя зевнул. – Наверное, вирус проклятый наконец-то выдохся. Мы тоже, Олег, не те, что прежде. То есть голову оторвать можем. Но больше не хотим.

– Пора обмыть это дело, – заметил Цыган. – Ну-с, уважаемый коллега, где наши десять баксов? Где аннексия и контрибуция?

– Сейчас! – Олег почти бегом кинулся к машине.

Костя и Цыган переглянулись.

– Похоже, Гошка опять запил.

– Ну все-таки повод. – Костя ткнул пальцем через плечо, туда, где в багажнике Олег звенел посудой.

– Сегодня повод, а кто завтра проследит, чтобы он с утра не начал?

– Ты что, перетрудился?

– Костя, милый, ходить на работу в его же интересах. Он просто себя убивает.

– Если тебе за него так больно, подойди и скажи: «Капитан, через неделю готовы идти в рейд на Москву. Какие будут предложения?» Увидишь тогда, что в его интересах, а что нет.

– Ну какая еще Москва?! – взмолился Цыган. – Жить надоело? Договорились же – переждать до весны.

– Он не может ждать, – сказал Костя очень жестко. – Я все еще могу, как ни странно. Вы с Женькой тоже. Большому и так хорошо, у него живопись. А Гошка ждать не может. Такой вот человек. Оказался. Свалился на нашу голову.

Рядом скорбно вздохнул Олег. Цыган взял у него бутылку и присмотрелся к этикетке.

– Ты к Москве подъезжал? – спросил его Костя.

– Угу. Больше не хочется. Там глухо. Стреляют без разговоров.

– Это мы их так напугали, – гордо заявил Цыган. – Идиоты! Ладно, за зиму подмерзнут, глядишь, и поумнеют.

– Кто идиоты? – сухо поинтересовался Костя.

– Мы, конечно. Ты посмотри, какой замечательный коньяк!

– Мы не идиоты, – насупился Костя. – Это москвичи козлы.

– А ты сам, типа, из Люберец?

– Ой, только не ссорьтесь, горячие техасские головы! – попросил Олег. – Может, откупорим и сядем?

– Пора, – кивнул Цыган. – Не знаю, как у вас в Техасе, а у нас, в штате Нью-Мехико, вставать приходится на заре. И ложимся, как ненормальные, в одиннадцать…

– Эй! – крикнула издали Женя. – Ребята! Дядя Федор говорит, Большого в городе не было! Что делать?

Воцарилось молчание.

– Я видел его днем, – вспомнил Олег. – Рядом с дорогой, километрах в двух от поворота.

– И что он там делал?

– Рисовал. Мы немного поговорили, все было нормально…

Цыган сунул бутылку Олегу в руки.

– Рисовать ему слишком темно уже часа полтора, – прикинул Костя. – Где же он, зараза, болтается?

– Регуляторы, в седло! – неожиданно резким голосом скомандовал Цыган. – Женя! Свяжись с космонавтами, пусть двое скачут к перекрестку, там встретимся. И коня седлай! Костя, ты тоже. Я на «Лендровере». Сейчас по карте прикинем, разобьем местность на квадраты.

– Гошку будить? – деловито спросил Костя.

Цыган посмотрел на Олега.

– Он выпил почти литр, – доложил тот.

– Значит, до утра свободен. Костя, перед выездом проверь Женькину рацию. По-моему, у нее батарейки садятся. Все, готовность через пять минут. Олег, сможешь показать на карте, где ты видел Большого?

– Конечно. Но лучше я поеду с вами, – твердо сказал Олег. – У меня «Сузуки», короткобазник, по холмам скачет – лучше не придумаешь.

– Хорошо. Доведешь нас до места, дальше посмотрим. Здесь нужно рельеф знать, местность сложная.

– Слушай, Цыган… – У забора показалась Женя.

– Что с космонавтами? – перебил ее Цыган. – Сказала им?

– Да погоди ты! Я спросить хотела – мы не спешим? Давайте Гошку разбудим, посоветуемся.

Цыган агрессивно выпятил челюсть.

– Женечка, – сказал он с преувеличенной мягкостью. – Во-первых, наш капитан сейчас вне игры. Дисквалифицировался. А во-вторых, нужно двигаться. Как можно быстрее. Пожалуйста, сделай то, о чем тебя просили.

Женя переменилась в лице, и Олег подумал, что она сейчас такое скажет, после чего бывает драка.

Но Женя лишь недовольно фыркнула, повернулась и ушла.

Большого они нашли на том самом месте, где с ним разговаривал Олег. Свернувшись калачиком, художник лежал на траве, а его конь, награжденный за сволочной характер кличкой Мистер Мерфи, лизал хозяина в лицо и печально всхрапывал.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что храпит сам хозяин.

– Скотина! – заорал Цыган, подбегая к Большому и пиная его сапогом в бок.

Большой продолжал храпеть. Цыган отогнал коня и присел рядом.

– Ну? – требовательно спросил Костя. Цыган пожал плечами. Костя спешился и тоже пнул Большого, менее ласково, чем до этого Цыган.

– Однако, – пробормотал Олег. – А ну, пустите.

Он задрал спящему веко и посветил фонариком в глаз.

– Да живой, живой! – сварливо отмахнулся Цыган. – Плохо дело, Регуляторы. Кто-нибудь что-нибудь понимает?

– Это не кома, – сказал Олег убежденно. – Коматозники не храпят. Это просто сон, только неестественно крепкий.

Прискакала Женя.

– Ну?! – крикнула она. – Что?!

– Труби отбой, сестренка, – успокоил ее Костя. – Это не труп. Просто наш коллега решил поиграть в спящего богатыря.

– Вот именно, – кивнул Цыган. – Грузи его теперь, надрывайся… Триста фунтов парной свинины.

– Ты чего такой злой, мужик? – спросил Костя.

– Чего, чего… Взяли!

Они действительно чуть не надорвались, запихивая Большого в «Лендровер». Спасенный дрых без задних ног.

– Ох, как мне все это не нравится! – высказался Цыган и укатил.

– Что это с ним? – поинтересовался Олег.

– Откуда я знаю… Спит. – Костя закурил и прыгнул обратно в седло.

– Да нет, я про Цыгана.

– Смысл жизни потерял! – усмехнулся Костя. – Совсем недавно, еще не привык. Не то, что мы. Ладно, поехали домой. Будь другом, забери его причиндалы.

Он ухватил за повод Мистера Мерфи и рысью двинулся в сторону Камышей. Женя, что-то бормоча в мобильную рацию, ускакала следом.

Олег закрыл этюдник, сложил раздвижные ножки и повесил тяжелый ящик на плечо. Его терзали дурные предчувствия. Здоровые люди, молодые и сильные, не засыпают просто так богатырским сном. «Наверное, вирус проклятый выдохся» – припомнилась Олегу фраза Кости.

В машину он сел с очень напряженным выражением лица.

* * *

Гош, с похмелья сосредоточенный и мрачный, сидел на крыльце и поедал из банки консервированную фасоль. Над ним, сунув руки за пояс и раскачиваясь с пятки на носок, монолитной глыбой нависал полковник Серебряков. Летчик-космонавт едва доставал Гошу до плеча, но он был настоящий полковник и нависать над человеком умел.

Гош прикончил фасоль и швырнул банку на дорогу. Банка ударилась в припаркованный у забора джип Олега, машина обиженно вякнула. Гош взвесил в руке ложку и запустил ее вслед банке, уже прицельно. Машина вякнула снова.

Серебряков все топтался на крыльце. Его экипаж уже погрузился в «Лендровер», и даже издали слышно было, как Морис звучно чмокает Женю в обе щеки, а бортинженер Дима Локтев подначивает Цыгана лететь с ними за компанию. Настроение у всех было хуже некуда. В соседнем коттедже лежал Большой. Он спал.

– Чего вы ждете, Леваневский? – спросил Гош, не глядя на полковника. – Из графика выбьетесь. Решили лететь – дуйте. Там уж, наверное, «Н-209» совсем застоялся. Приятного вам обледенения и семь футов под килем.

Серебряков обиженно фыркнул. Леваневского, не долетевшего до Америки, Гош поминал к месту и не к месту, едва узнав, что космонавты собрались на другой континент. Еще он советовал лететь не блошиными прыжками на спортивных аппаратах, а взять сразу «Боинг», залить баки под завязку и рвануть через полюс напрямик. При этом Гош сыпал такими подробностями о трансарктических полетах, что Серебрякову просто муторно становилось от его разнузданной и язвительной эрудиции.

Сначала, когда Дядя Федор сообщил, что на военный аэродром под Тверью сели трое взрослых дядек, Гош обрадовался. Когда дядьки оказались космонавтами, обрадовался вдвойне. Но при ближайшем рассмотрении догадался, что экипажу Серебрякова с Регуляторами совершенно не по пути. У этих людей был собственный квест, и сворачивать они не думали. Хотя месяц на ранчо провели с огромным удовольствием и здорово разгрузили объездчиков, взяв на себя заготовку сена.

Гош сразу понял: эти люди уйдут. Но вести себя так, чтобы космонавтов после расставания не грызла совесть, оказалось выше его сил. Фактически сейчас взрослые, опытные и хорошо подготовленные к выживанию в экстремальных условиях мужики бросали остро нуждающуюся в поддержке крошечную группу молодых балбесов. Побыли немного рядом и укатили дальше – большие, сильные, уверенные в себе. Тоже чертовски одинокие, пусть и втроем. Куда больше травмированные нынешней ситуацией, чем молодежь. Но все равно – могли бы и остаться.

Серебряков пробормотал: «До свидания, Георгий» и ушел к машине. Захлопнулись дверцы, Цыган нажал на газ. До вечера космонавты будут заниматься самолетами, потом как следует отдохнут («Девчонки из города помогут, не упустят такой шанс», – усмехнулся про себя Гош), и на рассвете – вперед. «А куда мы – на рассвете? В кому? В петлю? Головой в колодец?»

Понурая Женя подошла к крыльцу и остановилась, глядя вниз. Сзади встал Костя и положил ей руки на плечи. Женя прижалась к нему спиной и закрыла глаза. Рядом переминался с ноги на ногу Олег. Даже он, пока еще чужой здесь, ждал, что скажет лидер.

Гош взял со ступеньки бутылку с водой и, морщась, сделал несколько глотков.

– Значит, так, Регуляторы, – сказал он хрипло. – Есть проблема, которую нужно было решить еще сто лет назад. Но все занимались другим. Теперь придется глупости отложить. Объявляю чрезвычайое положение. Кони, пони и остальные лошади Пржевальского как-нибудь пару дней в загоне перебьются. Сена пожуют. Я сейчас, подождите минуту.

Гош ушел в дом и действительно через минуту вернулся. В руках у него оказалась пачка ученических тетрадей и несколько шариковых ручек. Пока его не было, никто у крыльца не проронил ни слова.

– Олег, тебя это тоже касается, – заметил Гош, протягивая ему тетрадь и ручку. – В твоих же интересах.

– Я понял, – кивнул Олег, принимая дар. – Мне только раньше не приходило в голову…

– А я не понял, – пожаловался Костя.

– Это очень просто, – заверил его Гош. – Даже у тебя получится, хотя ты и неграмотный. Или ты был тот самый милиционер, который умеет читать?

Костя хохотнул.

– Я знал дорогу домой, – сказал он.

– Это вы о чем? – спросил Олег заинтересованно.

– Анекдот времен Олимпиады, – объяснил Костя. – Почему менты ходят в Москве по трое? Потому что один умеет читать, другой считать, а третий знает дорогу домой. Гошка, ты хочешь заставить нас писать отчеты?

– Умница, – кивнул Гош. – И прямо сейчас. Каждый садится, где ему удобно, и записывает все, что помнит. Всю историю своих злоключений с того дня, как проснулся. Начните с фактической части – координаты всяких полезных мест, ареал распространения тупых и так далее. А потом советую нажимать на эмоции. Что почувствовал, как себя вел… Про нездоровую агрессивность и прочие опасные тенденции не забудьте. Но, разумеется, во первых строках – имена, адреса, явки, пароли.

– Догадались, – фыркнул Костя.

– Про то, как реагировать на тупых, – детально. Во избежание новых эксцессов. Записи упаковать герметично и держать при себе. Женечка, бери.

Женя молча взяла тетрадь. Глаза у нее были мокрые. Гош воткнул ей ручку в карман и раздраженно клацнул зубами.

– Не падай ухом, солнышко, – посоветовал он. – Может, еще обойдется. Вдруг, Большой не выйдет из комы, а просто тихо помрет. Тогда и нам писанина не понадобится. Можно будет спокойно взять по ящику водки на лицо, отправиться к Москве и запузырить последнюю мину в Кремль. Если, конечно, мы не заснем прямо сегодня.

Костя зевнул.

– Я тебе! – пригрозил Гош, показывая кулак.

– Да это шутка, капитан.

– Шутки кончились, – сказал Гош очень твердо, как в прежние времена, когда Регуляторы были войском, а не просто группой товарищей.

– А вдруг мы проснемся с полным объемом памяти? Или вообще не заснем? – предположил Олег. – Может, с Большим – какой-то частный случай?

– Знаешь, почему Регуляторы графства Линкольн так долго продержались? – усмехнулся Костя. – Они понимали, что рано или поздно им конец. Были готовы к худшему. Думаешь, мы из пижонства обозвали себя Регуляторами? Как же! Это нам твои дружки-тупые устроили такую веселую жизнь. Научили уму-разуму. Так что, дорогуша, если приказано готовиться к худшему – будь готов!

– Наплюй ты на тупых, – посоветовал Гош. – Это не они, это Олежка из нас банду сделал. И его пахан Главный. Тупые – хороший, благодарный человеческий материал. Что хочешь, то и лепишь. Мы сами были не особенно острые, когда нас Сан Сеич подобрал.

Олег насупился и раздраженно хлопнул себя тетрадью по бедру.

– Если твой прогноз не сбудется, – пробормотал он, – я тебе за эту нервотрепку по шее надаю. Подумать страшно – неужели опять…

Гош тоскливо посмотрел в затянутое облаками небо.

– Дрянь погода, – сказал он. – И дело тоже дрянь!

* * *

Гош сидел в административном здании, на коммутаторе. Сюда был протянут из Твери армейский полевой телефон. Аккумуляторы мобильных раций неумолимо вырабатывали ресурс, загибались батарейки кварцевых часов, и оставалось только ждать, что же случится раньше – то ли машины придется «с толкача» заводить, то ли бензин окончательно выдохнется. И, значит, машины накроются, а с ними и радиосвязь.

У подоконника Цыган старательно выводил в тетради слова. Даже язык высунул от усердия.

– Ты по-каковски пишешь? – встрепенулся Гош. – Ты же наверняка опять цыганом проснешься. Если проснешься, конечно…

– Да что ж я, полный идиот? По-русски пишу. Отстань.

– Какая потрясающая жареная рыба продавалась в Несебре! – вспомнил Гош. – Крошечные такие рыбешки, на один укус. Как жаль, что я был маленький и не пил еще пива! Боже, а до чего хорошо было в Албене!

Цыган раздраженно засопел.

– Нет, вот ты мне скажи! – не унимался Гош. – Почему, если ты болгарин, или, скажем, какой-нибудь итальяшка, или даже француз, то обязательно живешь в благодатном теплом краю? А если русский, то у тебя на родине больше половины года холодно, кругом грязища, тоска и дураки?

– Можем съездить в Болгарию, – предложил Цыган. – Дороги у нас были ничего, а дураки, я надеюсь, вымерли.

– Далеко. Огромный крюк получится вокруг моря.

– Поехали через Одессу. Пароходик какой-нибудь раскочегарим. До Варны плыть меньше суток.

– Я не умею на пароходике. Утонем еще.

– Справимся.

– А ты на самом деле хочешь?

Цыган замялся. Похоже, ему было все равно. Гош подумал, что болгарин из него так и не получился, а русским быть Цыгану скучно. Поэтому, наверное, и Цыган. Перекати-поле. Rolling Stone.

Коммутатор щелкнул. Гош машинально вернул на место заглушку с надписью «Федя», передернул тумблер и воткнул штекер в гнездо.

– Танки в городе!!! – проорал Дядя Федор звонко и радостно.

– Ты сколько выпил сегодня? – спросил Гош с завистью.

– Танки!!! – крикул Федор еще веселее.

Гош взял со стола второй наушник и, не глядя, бросил им в Цыгана. Тот поймал наушник на лету и прислушался.

– Какие еще танки? – спросил Гош.

– Большие! Зеленые!

– Откуда? – Гош почувствовал, как замирает сердце.

– Из Москвы!

– И?..

– И бэтээры!

– А чего им надо? Много их?

– Куча! Вагон! Человек пятьсот! Армия! Город уже в кольце, дороги перекрыты. А начальники ихние стоят в центре, всех ловят и допрашивают!

– Никого еще не расстреляли? – осведомился Цыган как бы невзначай.

– Никого еще не шлепнули? – крикнул Гош.

– Пока нет!

– Так чего им надо?

– Расспрашивают о подозрительных личностях!

– Ой-ей-ей… – пробормотал Гош. Сердце уже не замирало, оно медленно съезжало в пятки. Если экспедиция московская (а какая еще?) – дело швах. Московская Оборона не станет шутить с Регуляторами. А с космонавтами?

– Тебя уже сдали! – кричал Федор. – Космонавтов тоже! Но я раньше успел! Сразу, как о танках услышал, послал человека! Они улетели! Им только вслед залупили из пулемета, но это фигня! Один самолет ушел!

– А второй?! – почти взвизгнул Гош.

– Упал и сгорел! Накрылся Серебряков, упокой Господи его душу.

– Боже мой, за что?!

– Не знаю! Они, видать, тогда не разобрались еще. Подкатили к городу, смотрят – кто-то взлетает, ну и врезали ему.

– Ты почему звонишь так поздно?! – взорвался Гош. – Сколько времени уже это творится?!

– Да меня захомутали сразу же! Сейчас только отпустили! Два часа тупым прикидывался! А про тебя наврал, что ты ушел в Питер! Но они, по-моему, не поверили. Гошка, конец света, они всего третий час в городе, а тут уже комендатура имеется и полиция. Моих гавриков разоружили, а эти остолопы и сами рады, им лишь бы поменьше работать…

– Теперь они будут работать, – пообещал Гош зловеще. – Как лошади.

На тверском конце провода раздалось шебуршание. Послышались неразборчивые голоса. Звякнул металл. Наконец Дядя Федор появился в трубке снова. И голос его стал ощутимо строже.

– Гошка, у тебя времени до рассвета, не больше, – сказал Федор. – Ты же знаешь моих болтунов.

Цыган отложил наушник и встал. Гош кивнул, Цыган выбежал на улицу.

– Сумерки, – заметил Гош. – Думаешь, они не сунутся ночью?

– Они заночевать тут хотят. Разведка донесла. Гош, я тоже ухожу. Москвичи уже пронюхали, что я здесь был центровой. Возьму человек пять-шесть, кого уговорить смогу, и вниз по реке смоюсь.

– Бог в помощь, Федя. Может, еще свидимся.

– Как Большой?

– Спит пока.

Слышно было, как Федор вздыхает.

– Не свидимся мы, Гошка, – сказал он. – Добьет нас зараза проклятая. Эх, пожить бы еще хоть самую малость…

– Уходи от телефона, – посоветовал Гош. – Провод лежит открыто, найдут тебя по нему.

– Добрый ты человек, Гошка, – снова вздохнул Федор. – Но совершенно тупой. Не-по-нят-ли-вый.

И связь оборвалась.

Почти минуту Гош сидел неподвижно, остановившимся взглядом уткнувшись в коммутатор. «Непонятливый. Пожить бы еще. Не свидимся». Федор что-то хотел сказать, очень важное, но ему не дали. Кто не дал? Каким образом?

«Ты живой еще, Федя, или уже нет? Это мое больное воображение породило слуховую галлюцинацию – глухой удар на том конце провода? Или так оно и было?»

Гош вызвал коттедж Жени. Ответа не было. Тогда он поднялся и вышел.

Женя, Цыган и Олег суетились у машин.

«Молодцы, – подумал Гош. – Какие все-таки молодцы! Бедная Женя, мы опять бросаем лошадей. Большой нас сковывает, да и не уйти на лошади от танка, разве что лесом. Нет, неразумно. Если уцелеем, черта с два потом найдем машину, которую удастся завести. Даже у «Жигулей» заводную ручку вставить некуда. Так. А миномет? А наша любимая атомная бомба? Надо же, я к ней, кажется, привык. Тоже бросить?»

Цыган увидел Гоша и опрометью бросился к нему.

– Гошка! – выдохнул он. – Все правильно?

– Да. Я уверен, что последние несколько минут Федор говорил со стволом в ухе. И держал этот ствол кто-то из москвичей.

– Гош, послушай… Я знаю, интимный вопрос, но все-таки!

– Да? – Гош удивленно поднял бровь.

– Взрыватель! От бомбы! – выпалил Цыган.

– С ума сошел? Где я его возьму?

– Но ты ведь дал нам ключ от контейнера…

На лице Цыгана отразились разом глубочайшее разочарование и серьезное недоверие.

– Ну ключ… И что? Поверь, если бы я нашел взрыватель на тех складах, – сказал Гош твердо, – я бы его там и оставил. Здесь моя земля. И устраивать на ней ядерные испытания мне не по душе.

– Тебе все равно на этой земле не жить, – процедил Цыган. – Просто не выжить. А так бы хоть замочили гадов.

– Неужели ты не понял с самого начала? – спросил Гош с мягкой улыбкой. – У меня нет взрывателя. И нет права размахивать таким оружием. Это же моя родина, Цыганище.

– Уродина, – отрезал Цыган и отвернулся.

– Пошли грузить Большого, – распорядился Гош. – Все, хватит трепаться. Регуляторы, в седло!

– Ненавижу! – рявкнул Цыган.

И вдруг протяжно зевнул.

* * *

Машины стояли на берегу озера. Солнце было в зените, палило нещадно, и Гош с Олегом курили, стоя по шею в воде. Далеко впереди рассекал кролем зеркальную гладь Костя. Женя у костра варила что-то вкусное в котелке. А под кустом, в тенечке, спали Большой и Цыган.

Идея Гоша с записями провалилась – все, будто по команде, забыли тетради на ранчо. Точнее, не успели забрать их. Пришлось бежать стремглав, бросив личные вещи. Сейчас у Регуляторов был с собой только НЗ, хранившийся в машинах, и кое-какое оружие, по стволу на брата.

Еще имелось разбитое заднее стекло «Сузуки», пулевая царапина у Олега на плече, Женины хронически зареванные глаза и очередной выбывший игрок – Цыган.

Костю бесило то, что непобедимые Регуляторы драпали от танковой колонны без единого выстрела. Больше он ни о чем не рассуждал, всецело полагаясь на мнение Гоша. Женя оплакивала забытых в стойлах лошадей, справедливо рассудив, что москвичи либо спалили их вместе с ранчо, либо просто не удосужились отпустить на волю. Гош молчал. Ему все окончательно надоело. Хотелось либо вдребезги напиться, либо поскорее заснуть. А в сотый раз спасаться бегством и заниматься тупым выживанием непонятно для чего – не хотелось вовсе.

Поэтому идею подал Олег.

– Давай снова обойдем Москву и вернемся в Тулу, – предложил он. – Люди знакомые, места хорошо исследованы, жилья до черта. Обоснуемся в пригороде и будем ждать развития событий. Контакты с местными беру на себя.

– Не вижу разницы, где помирать, – заявил Гош. – Но, возможно, ты прав. Тула даст нам шанс, если мы снова проснемся и будем хоть чуток соображать. Действительно, просыпаться лучше в знакомых местах. Только у нас очень мало времени. И топлива.

– Я хорошо помню обходной путь, бензин и солярку мы там достанем. Если поднапрячься, можно пройти весь маршрут за сутки, максимум двое. Ну что, перекусим и рванем?

Гош кивнул.

– Я все думаю, – пробормотал он. – Костя уплыл метров на триста. Если он там сейчас начет зевать, уснет и потонет, мы ведь не успеем его вытащить!

– Добрый ты парень, Дымов, – сказал Олег. – Просто удивительно – неужели это я всего-то несколько месяцев назад попер тебя взашей из Тулы?..

Через сутки они были от силы на полпути. Машина осталась только одна, «Лендровер», и в его багажном отсеке лежали штабелем четверо спящих – Большой, Цыган, Олег и Костя. Лежали голые на клеенке, потому что кишечник и мочевой пузырь у каждого функционировали нормально. Проще было окатывать их водичкой и протирать губкой, чем пеленать.

Меньше всего беспокойства в этом плане доставлял Большой, организм которого уже вывел отходы жизнедеятельности. Но по той же причине Гош волновался за великана все сильнее с каждым часом. Увы, хваленая эрудиция капитана Дымова не распространялась на методы подкормки коматозников. От одной мысли, что еще денек, и пора будет колоть ребятам какую-нибудь глюкозу или черт его знает, чего им там колют, Гоша начинало трясти мелкой дрожью. И даже глюкозы не было все равно! Видеть, как твои друзья загибаются во сне от голода… Одна радость, что ненормальные москвичи со своими проклятыми танками остались далеко позади. «Лендровер» тянул неплохо, Женя уже не плакала, и можно было бы слегка расслабиться, но ожидание беды сделало дело – Гош привычно впал в тоску.

Вечером, когда до Тулы осталось по прямой не больше пятидесяти километров, Гош свернул с дороги и через поле выехал к небольшому озерцу. Вдвоем с Женей они, пыхтя и ругаясь, вывалили из машины своих коматозников, в очередной раз помыли всех нуждающихся, разделись, схватили по куску мыла и упали в теплую воду.

– Какой ты сильный, Гоша, – заметила Женя. – Я думала, с Большим мы вообще не справимся…

– Я не очень сильный, – ответил Гош, старательно намыливаясь. – Это просто нервное у меня. Если к утру немного успокоюсь, придется Большого лебедкой в багажник тянуть.

Женя протянула руку и провела ладонью по его скользкой от мыла груди.

– Не-ет, ты сильный. Гоша, мы тоже уснем?

– Когда сломался Большой, этого нельзя было сказать наверняка. Теперь я уверен.

– И что тогда будет?

Гош вместо ответа с головой ушел под воду.

– Ничего не будет, – сообщил он, выныривая и бросая мыло на берег. – Ни-че-го. Понимаешь?

– Нет. – Женя шагнула к нему вплотную, обняла за шею и заглянула в глаза.

– Понимаешь, – кивнул Гош. – Отлично понимаешь.

– Ты чего такой злой?

– Я не злой. Я просто думаю – неужели все по новой? Опять просыпаться агрессивным болваном, заново узнавать мир… А следующий цикл сколько продлится? Иногда мне хочется, чтобы мы не проснулись больше. Конечно, я верю в чудо, надеюсь на что-то. Может, в следующий раз ко мне вернутся новые куски памяти. Но… Зачем? Куда нам с тобой еще больше горя, чем мы уже пережили?

Женя крепко прижалась к нему, уткнувшись носом в шею. Дымов мог говорить что угодно – жаловаться, радоваться, даже ругаться, а ей просто было хорошо с ним.

– Ты посмотри, как ведут себя те, кто проснулся с нормальной памятью… – бормотал Гош. – Они рвут жилы, чтобы создать жалкое подобие прежнего мира. Да еще гордятся тем, как умело выживают. А вот тупые – просто живут и радуются. Знаешь, где тупые несчастнее всего? Там, где они сидят под пятой всяких Главных, Борисов и иже с ними. А я не хочу становиться главным ни над кем… И только сейчас до меня дошло, что возрождать погибшую цивилизацию имеет смысл при одном условии. Когда это занятие действительно имеет смысл. Для отдельно взятого человека. Но, боюсь, этот человек – не я.

– Ты уверен, что мы проснемся и опять ничего не будем помнить?

– Не знаю. Я надеюсь, мы проснемся снова. Просто надеюсь. А что тогда будет, уже сказал. Ничего не будет. В смысле – ничего хорошего. Точно будет меньше еды.

– Еды навалом. Вон на том берегу картошка растет. А вдоль дороги пшеница.

– Ну, консервированных ананасов будет меньше. Загнутся машины, не станет батареек, и так далее. Знаешь, в чем этой планете здорово повезло? Я еще не видел людей с признаками радиационного поражения. Наверное, защита на атомных станциях хорошо сработала. Хотя, может, где-то далеко отсюда и были выбросы.

– Значит, мы не вспомним друг друга? – гнула свое Женя.

– Да откуда я знаю…

– Начнем с белого листа?

– Да о чем ты? – забеспокоился Гош, деликатно вырываясь.

– Гошка, ты же меня хочешь. Что тебя держит? Нам, может, жить осталось до утра.

Гош раздраженно крякнул.

– Я еще ни разу не зевнул, – сказал он по возможности мягко.

– Ты хочешь, чтобы в этот наш вечер, последний, я была счастлива?

– Да отчего же последний…

– Я чувствую, Гош. А еще чувствую, что ты тоже этого хочешь. Ты же добрый, Гош. Сделай женщину счастливой. Забудь обо всем. Хватит себя мучить. Ну же, поцелуй меня…

Вода была теплая, а они – почти совсем голые и чересчур близкие люди, чтобы не выполнить последнюю волю друга. Гош понял: она действительно чувствует, что завтра – все, конец. А объяснять, что он хочет совсем не ее, а всего лишь соскучился по женской ласке, было глупо и недобро… «Дурак, что с тобой? Она права – забудь. Рассуди здраво – у тебя не осталось никаких шансов найти свою возлюбленную. Так полюби эту. Разве трудно?»

Женя обвила его ногами за поясницу и целовала, целовала…

– Возьми меня! – хрипло выдохнула она.

«…Разве преданность этой девчонки не заслуживает награды? Какое право я имею ее мучить? Она такая славная…»

И тут же пришла мысль – а как там ОНА? Если жива. Вдруг тоже сейчас думает о нем? Думает, что не встретит его больше никогда, что настоящая жизнь кончена и остается лишь провести отпущенные дни по возможности нормально.

«И все-таки, куда я девал свое обручальное кольцо?!»

И Гош, еще секунду назад отвечавший на поцелуй девушки, застыл. Опустил руки. Посмотрел куда-то вбок отсутствующим взглядом.

Женя спрыгнула с него и, не говоря больше ни слова, ушла на берег.

Гош вдохнул полную грудь воздуха и сделал единственное, что было сейчас уместно, – исчез. Вынырнул на пределе, секунд через сорок, и поплыл, не оглядываясь, вперед.

На берегу хлопнула дверца «Лендровера».

«До чего стыдно! Дымов, ну как ты мог? А вот не мог! Полное размежевание тела и души. Тело реагирует, а душа не хочет. И черта с два ее заставишь… Утопиться, что ли?.. Вот нырну сейчас со всей дури и выдохну. Да нет, здесь, похоже, неглубоко. Успею выскочить наверх. Инстинкт выгонит. Эх, Дымов, сколько тебя жизнь ни ломает, а ты все нормальный и нормальный… Порядочные люди давно обезумели, а с тебя как с гуся вода. Кстати, очень теплая вода. Обожаю».

Когда он приплыл назад, Жени у машины не было. Не было еще одного автомата, пары магазинов, нескольких банок консервов, любимого пистолета Цыгана и его же рубашки, в которую Женя, видимо, завернула поклажу. И пропала Костина финка.

Гош сел в машину, врубил дальний свет. На миг показалось, что где-то у дороги мелькнул расплывчатый силуэт. Гош завел мотор и поехал к дороге, внимательно разглядывая траву. Следов не увидел. Он еще покрутился для порядка, но быстро сообразил, что Женя нарочно ушла лесом, вовсе даже не к шоссе, и искать ее ночью по кустам бесполезно.

Тогда он вернулся на берег, к распластанным на одеялах телам, заглушил двигатель, сунул руку под сиденье и достал литровую бутылку водки. Нашел пластиковый стаканчик, распорол штык-ножом банку тушенки.

– Ваше здоровье, Регуляторы! – сказал он спящим, поднимая стакан. – Дай бог вам проснуться такими же славными парнями, какими вы были. Или счастливо заснуть навсегда. Это уж как повезет.

Выпил и привычно закусил губу, чтобы не заплакать. Но слез не было.

Наплакался он уже в этой жизни – дальше некуда. Хватит.

Достал пистолет, взвел курок, поднял ствол к небу. И трижды выстрелил.

– А вот и салют по тебе, Георгий Дымов, – сказал он. – Ты жил, как придется, но умер весело.

Убрал оружие и снова потянулся к бутылке.

Выпил, отдышался, устало зевнул. Почувствовал, что вымотался до упора, физически и эмоционально. И с наслаждением подумал, как сейчас уснет. Будет спать и видеть сны о чудесной прошлой жизни.

Так и получилось.

### Часть третья. Пролог. В твердой памяти

Когда к длинной каменной штуковине напротив фасада Дворца пионеров – не то трибуне, не то просто ступеньке – пришел Дымов, его шестерка была уже полностью в сборе и хорошо подготовлена к игре. Даже чересчур хорошо. Рогалик оказался просто в зюзю, Лешечка делал вид, что нет. Зойка, неприязненно кривясь, сидела к ним спиной и смотрела на Дворец, как будто там нарисовали что-то новенькое. Ирина и Любимов, наоборот, укоризненно разглядывали перестаравшихся игроков.

Дымову все ужасно обрадовались, Рогалик от полноты чувств едва не упал с трибуны.

– Ты погляди на этих гавриков! – воскликнула Ирина.

– Твоя работа? – спросил Гош у Любимова.

– Хотел подготовить команду, – авторитетно заявил тот. – Слегка. Но сам видишь, какая погода. Развезло молодых людей. Ничего, оклемаются.

– Ясен пень! – кивнул Лешечка.

– Дымов, тебя похмелье мучает?! – воинственно поинтересовалась Ирина. Гош хмыкнул, разглядывая пустую бутылку из-под «Метаксы». Он бы сейчас с удовольствием выпил, но давно было замечено, что самое продуктивное для него состояние – именно с похмела. Минимум двадцать раундов Дымов будет злой и сообразительный.

– Мы тебе потом нальем, – пообещала Зойка. – Но сейчас не пей.

– Так нету же у вас.

– Вот именно.

– Любимов, тебя убить мало! – высказалась Ирина.

– Андрюха хороший! – вступился за благодетеля Рогалик.

– Мерзкий паршивец! Как мы будем играть?!

– Успешно, – процедил Гош. – Кто-нибудь уже зарегистрировал нас?

– Любимов.

– Ну вот, а ты говоришь – мерзкий… Не пора идти?

– Пусть еще посидят.

– Так их окончательно развезет.

– Я чувствую себя отлично, – сообщил Лешечка. – Просто замечательно.

– Может, разомнемся? – с горя предложила Ирина.

– Красненьким? – съязвил Гош.

– Ты бы хоть помолчал. Есть вопросы с телефонного чемпионата.

– А давай.

Ирина достала из сумочки несколько листков.

– Так, – сказала она. – Слушаем. Позируя художнику Миллеру…

– Мюллеру?!

– Борману!!! Миллеру. Позируя художнику Миллеру, он сказал: «Я совершил в этой жизни немало славного, и никого не сделал несчастным. Не подписал ни одного смертного приговора. Бывал мал, бывал велик». Ну? Время.

– Ребята! – воскликнул Рогалик, патетически воздевая руки к небу. – Ребята! Да это же Зигмунд Фрейд!

У Зойки сделалось такое лицо, будто ее вот-вот стошнит. Любимов заржал. Ирина закатила глаза. И только Лешечка блаженно улыбался.

– Так, – сказал Гош. – Отставить разминку. Пошли-ка, друзья мои, в тенек. Знатоки!

– Ничего, – повторил Любимов, вставая. – Оклемаются.

– Так кто же это был все-таки? – спросила Зойка.

– Тебе сказали – Борман.

– Это был Потемкин, – уверенно заявил Гош.

– Точно Потемкин? – строго переспросила Ирина, заглядывая в ответ.

– Или Суворов. Хотя сомнительно.

– Гошка, это был Суворов.

– Обидно. Не взяли.

Позади Лешечка и Рогалик, хихикая, поддерживали один другого.

– Господи! – простонала Ирина. – Там же в вестибюле карась! Они давно грозились его поймать…

Слава богу, знаменитый Карась из Дворца пионеров (чудовищно разжиревшая оранжевая рыба, в молодые годы бывшая золотой) куда-то спрятался, и на дне бассейна красовались только груды ветхозаветных медяков. Любимов увел ребят умываться холодной водичкой, а оставшаяся половина команды вошла в шумный зал, уселась за один из столиков и принялась рвать на куски бумажки для ответов. Вокруг галдело больше двадцати московских команд, и к Зойке тут же начали подходить здороваться мужики. Гош, как всегда, пытался их сосчитать, но потом ему надоело. Любимов привел умытых «подготовленных». Выглядели они уже получше, но, увы, только выглядели. Ирина показала Любимову кулак.

Они сыграли три тура по двенадцать раундов, и сыграли даже неплохо. Правда, Лешечка после каждого «взятого» вопроса с громким хаканьем бил себя по сгибу руки, демонстрируя залу высоко поднятый средний палец. А Рогалик строго через два вопроса на третий орал в полный голос: «Ребята! Да это же Зигмунд Фрейд!» Лешечку быстро уговорили не махать руками. Рогалик не успокаивался. Кончилось тем, что после очередного выкрика Гош сказал ему: «Заткнись, урод!» Рогалик так удивился, что немедленно замолчал и вообще избегал подавать реплики до конца игры.

Гош сольно «взял» пять вопросов, два – по афоризмам Ларошфуко, два – из братьев Стругацких, и еще один – про антиквара по имени Рассел Нэш, которого ФБР заподозрило, что он не тот, за кого себя выдает. На самом деле антиквара звали Коннор Маклауд. Любимов «взял» семь вопросов, девчонки – по три, и еще пять верных ответов нашлось коллегиально. Остальное, что называется, «слили»: вопросы были на удивление легкие, но команда решительно не могла напрягаться. Лешечка и Рогалик под конец игры слегка оклемались и, мучительно переживая свою умственную дисфункцию, старались не мешать. Но что-то уже пошло боком, и шестерка отчаянно зевала прямо за столом.

В итоге они зависли в районе с девятого по шестое место – результат неплохой, но отнюдь не блестящий. Вышли из Дворца, уселись на давешнюю трибуну, закурили и принялись решать, как жить дальше.

– Любимов, где ты купил эту отраву? – спросила Ирина, внимательно присматриваясь к Рогалику. Тот дрых сидя.

– В магазине. – Любимов оглянулся на Рогалика и зевнул. – Ну, поехали ко мне?

– Я – нет, – сказала Зойка.

– Зоенька, ну что ты злишься? Плохо отыграли? Ничего, в следующий раз…

– Плохо отыграли, – кивнул Гош. – Я кольцо обручальное дома забыл. Снял, наверное, прежде, чем бриться. А потом в спешке забыл. То-то чувствую – я будто голый. Идиот!

– Мы плохо отыграли потому, что ты забыл кольцо? – ехидно поинтересовался Любимов.

– Я плохо себя чувствовал, потому что забыл кольцо. – Гош двинул плечом, чтобы падающему на него Рогалику было удобнее спать.

– Гошка, ты видел когда-нибудь влюбленного пингвина?.. – спросил Любимов. – Тогда посмотри в зеркало.

– Тьфу! Почему именно пингвина?

– Выражение такое. Ладно, не сердись. Это нормально. Со всеми бывает. Со мной тоже было, первые года два.

– Дурак ты, Любимов, и ничего не понимаешь! – сообщила Ирина.

– Как скажете. Ребята, поехали, а? Пока и я не заснул.

– Точно в этой бутылке какая-то отрава была. Смотрите! Леха! Хватит спать! Очнись! Любимов, гад, угробил двух игроков!

– Иришка, я же не нарочно!

– А еще капитан!

– Да моя шестерка никогда трезвой не играла! Ты сама капитан, не знаешь, что ли? Кто играет трезвый?

– Дымов!

– Он с вечера пьет!

– Зойка!

– Я вообще не пью, – гордо сказала Зойка и прикрыла рот ладонью, зевая. – Сегодня точно.

– Поехали с нами, Зоечка, – попросил Гош. – С тобой хорошо. Уютно. Ты такая дружественная, теплая и приятная на ощупь…

Зойка фыркнула и зевнула снова.

– Хватит зевать! – рявкнул Любимов. – А то никуда уже не уедем. Эй, растолкайте Леху кто-нибудь!

– Леха, очнись!

Лешечка что-то пробормотал, сладко чмокнул, прилег на трибуну и свернулся калачиком. Рогалик уже лежал. Ирина принялась яростно тормошить обоих. Никакого эффекта.

– Поиграли… – заключил Гош. Его тоже вдруг разморило. Он чувствовал себя усталым и невыспавшимся. – Проклятое солнце… Андрюха, что делать?

Любимов не ответил. У него слипались глаза, и он яростно тер их ладонями.

– Так, – сказала Зойка. – Вы как хотите, а я пошла. До свидания.

– Да погоди ты! – крикнула Ирина, но Зойка уже шла, спотыкаясь, к Дворцу. Похоже, она тоже решила лечь, только в более комфортных условиях.

– Ребята, – сказал Любимов. – А ведь это все неспроста. Гош, ты же не пил с ними. Смотри, как она идет… Э! Оглянись-ка. По-моему, не мы одни падаем.

– Не спать! – рявкнул Гош командным голосом, и ему сразу полегчало. – Тьфу, что за наваждение! А ну, подъем!

– Еще минуточку… – сонным голосом попросил Рогалик.

– Ага! – торжествующе крикнула Ирина. – Давай, вставай!

Лешечка уже сидел.

– Черт возьми! – сказал он. – Нужно выпить. Немедленно. Чего-нибудь со льдом. А где Зоя?

– Ушла во Дворец. Наверное, искать сказочного принца. Кто еще живет во дворцах? Андрюха, что ты имел в виду? Кого еще зацепило?

– Да нет, показалось, наверное. Это меня шатнуло вдруг, я и подумал – а почему все качаются? Очень странная история, тебе не кажется?

– Какой-нибудь информационный фантом мимо пролетал. Сонный. Наверное, в соседнем доме экстрасенс зевнул.

– Хочется надеяться.

– Предлагаю другую версию. Из секретной лаборатории утекло секретное отравляющее вещество. А лаборатория здесь, под землей.

– Интересно, чем эта отрава выводится из организма. Как стронций? Рогалик! Доброе утро, радость моя!

– Виноват, – мотнул головой Рогалик. – Исправлюсь. Что это было?

– Это даун, сэр! Мы к Любимову едем?

– Безусловно.

Из Дворца вышла Зоя. Уже не шатаясь.

– Ну что? – спросила она, подходя к трибуне. – Едем?

– Ура!!! – хором заорали мужчины.

У Любимова на квартире, под звон посуды и шипение чайника на кухне, Гош снял трубку и набрал свой номер.

– Здравствуй, родная! – сказал он. – Как ты?.. Да ничего так сыграли. Средне. Да, у Андрея. Ну ты же знаешь. Нет, я думаю, сегодня не очень долго. Хорошо, ты отдыхай. А я приду и буду тебя очень-очень любить. Угу. Представляешь, а я кольцо забыл! Чувствую себя отвратительно. Будто голову снял. Вроде бы разумная идея – надоело из-под него мыло выковыривать, – а как ошибся! Знаешь… – Он машинально понизил голос до шепота. – Вот в такие моменты я еще острее, чем обычно, понимаю, насколько же мы близки.

– Гош! – крикнул ему из комнаты Лешечка. – Оленьке привет!

– И от меня! – поддержал Любимов.

– От всех! – резюмировала Ирина.

– Тебе здесь все кланяются. Что там наше животное, как оно себя чувствует? Под столом?.. Слушай, Оль, вы без меня гулять не ходите, я вернусь, пойдем вместе. Ну ладно, милая, я поскакал. А то все греется. Ужасно жаркий день. Целую. До вечера. Пока.

– Внимание! – скомандовал Любимов. – Явление народу влюбленного пингвина! Ур-р-рааа! Разве не похож?

– Ты дурак и ничего не понимаешь! – в который раз сказала Ирина.

– Это я от зависти, – признался Любимов. – За что пьем, Знатоки? Гошка, бери посуду.

– Как обычно, – улыбнулась Ирина. – Да, Гош?

Гош поднял стакан.

– Разумеется, – сказал он серьезно. – Ну, за любовь!

– За любовь! – дружно подхватила команда.

Некоторое время шестерка сосредоточенно закусывала.

– Мальчишки, но если вы будете так надираться в Питере…

– В Питере сам бог велел. А что, во Владимире мы трезвые взяли шестое место по стране?!

– … Тогда я с вами не поеду.

– Да ладно тебе!

– Кстати, пьяницы несчастные, где ваши деньги на билеты?

Беседа перетекла в деловое русло, и все за столом как-то подтянулись, а некоторые даже слегка протрезвели. Но вскоре формальности были улажены, «прикончилась» бутылка, откупорилась новая, и команда ударилась в привычный треп. Ирина с Гошем заговорили о собаках, Лешечка с Рогаликом – о компьютерах, а Любимов и Зойка наперебой предавались воспоминаниям о питерских фестивалях «Что? Где? Когда?». Постепенно темы исчерпались, водка тоже, сходили за добавкой, и после очередного стакана все почему-то вернулись мыслями к сегодняшней игре. Лешечку и Рогалика заклеймили позором, безобразнику и провокатору Любимову вынесли порицание. Отдельно досталось Гошу за то, что не разбирается в футболе. По этой теме вопросов делалось немало, Знатоку традиционно полагалось футбол любить.

– Ты хотя бы спортивные новости смотри, – посоветовала Ирина.

– Да я не запомню, – отмахнулся Гош. – Мне это не близко. Я даже если захочу, у меня насчет футбола ассоциативные связи не образуются. Голова – не компьютер, ей не прикажешь.

– Вообще, удивительная штука наша память, – философски произнес Рогалик.

– Чья бы корова мычала, – фыркнула Ирина. – «Ребята, это Зигмунд Фрейд…»

– Удивительная штука память, – кивнул Гош. – Меня немного этому учили… Вот захочу я с Лешечкой пойти выпить пива. Думаете, это так просто? Нужно вывести в оперативную память, во-первых, целый набор звуков и грамматических конструкций. Во-вторых, данные о том, как выглядит Алексей Попов и какие у него вкусовые предпочтения. В-третьих, схему города, расположение пивных баров и возможный маршрут. Это вам не шутки…

Команда невольно задумалась. Здесь у всех, несмотря на разницу в возрасте, образовании и так далее, была одна общая черта: способность запоминать и перерабатывать большие объемы информации.

– В принципе, – объяснил Гош, – у нас такое же деление на оперативную память и долговременную, как у компьютера. И большая часть того, что мы воспринимаем, из оперативки улетучивается. Допустим, ходили мы сейчас за водкой. Когда считали деньги, работала только оперативная память. А когда выбирали, что купить, уже пришлось обращаться к винчестеру, где лежит запись о том, в какой бутылке хороший продукт. Там десять миллиардов нервных клеток…

– И все о бутылках, – ввернула Ирина.

– Меня вот что всегда интересовало, – вступила Зоя. – Почему я запоминаю одно и не запоминаю другое? Или запоминаю, но ненадолго?

– Сама знаешь, информацию можно зазубрить повторением. Но решение, хранить ее или стереть, и как долго хранить, вряд ли принимается сознательно. Есть в глубине мозга такое загадочное образование – гиппокамп. Это коммутатор. Нейроны коры, получая информацию, передают ее гиппокампу. Если тот ответит, нейроны образуют прочную сеть, и информация закрепится. Если нет – впечатление навсегда исчезнет. А вот как гиппокамп принимает решение, до сих пор тайна. Есть мнение, что все дело в эмоциональной значимости. Если информация эмоционально окрашена, гиппокамп откликнется. На имя интересного тебе человека он среагирует. А на имя какого-нибудь чемпиона мира по плевкам в длину – вряд ли.

– Если тот не в тебя плевал, – заметил Любимов. – Тут эмоций будет через край.

– О! Точно! Тогда на всю жизнь запомнишь. Еще гиппокамп реагирует на информацию, которая связана с уже известным. Тогда мозг начнет генерировать ассоциации. Допустим, нейронные цепи Рогалика постоянно замыкаются на компьютерах, это его работа. Соответственно, все новое, что он узнает по этой теме, вызовет у гиппокампа отклик и будет помечено как подлежащее хранению. То есть каждое новое понятие мы ловим на крючок старых впечатлений. Жизненный опыт и интересы у всех разные, поэтому и гиппокамп у каждого по-своему реагирует. Вот, собственно, Зоя, тебе и ответ.

– Ну, – сказал Лешечка, – за память!

Дружно налили и выпили.

– А почему мы тогда запоминаем всякую ерунду? – спросила Ирина. – И надолго, если не навсегда?

– Мы просто впечатлительные, хотя по некоторым этого и не скажешь.

– Я ужасно впечатлительный, – пожаловался Рогалик.

– Я тоже, – вздохнула Зоя.

– Наверняка. Поэтому для нас с детства эмоционально значима очень разная информация. Более широкий круг, чем у среднего человека. А это ведь как снежный ком. Нейрон за нейрон цепляется, и пошло-поехало. Чем больше ты знаешь, тем легче образуются новые ассоциации. Хотя есть и области, каждому из нас недоступные. Я, например, в гробу видел этот ваш футбол. Или, допустим, стоит мне увидеть двигатель внутреннего сгорания, я сразу пойму, зачем какая штука к нему привинчена. Но если она будет отдельно лежать – не факт, что я вспомню, как она называется. Хотя у меня во дворе гниет и разлагается личный транспорт, и, как вы помните, я неплохо с ним управлялся.

– Ой, не надо! – взмолилась Зоя. Прошлой зимой, по дороге во Владимир, Гош поймал колесом гвоздь, и компания загремела в канаву. Никто не пострадал, в том числе и машина, глубокий снег выручил и ремни безопасности, но впечатлений осталось масса. Тем не менее во Владимире они заняли шестое место. С учетом того, что на фестиваль съехалось восемьдесят сильнейших команд со всего бывшего Союза, результат впечатлял.

Из них могла получиться очень мощная команда, если бы на каком-то этапе желание просто общаться не пересилило желание играть. Уже совершенно ясно: питерский фестиваль в следующие выходные станет для шестерки Дымова последним. Дальше они будут сколько угодно встречаться, трепаться и пить водку. Но на игру не выйдут.

– Самый знаменитый человек, утративший память, – Рейган, – вспомнил Лешечка. – Болезнь Альцгеймера.

– Да минует нас чаша сия! – провозгласил Гош, откупоривая свежую бутылку.

На улице солнце опускалось за дома. Посреди собачьей площадки стоял молодой человек и, мучительно кривя лицо, рассматривал своего пса, резвящегося поодаль. Он хотел позвать собаку, но почему-то никак не мог вспомнить ее имя.

Просто вылетело из головы. Просто вылетело…

* * *

… Если бы не Белла, Гош мог запросто упасть со ступенек. Собака лизнула его в ухо, и наваждение прошло. Кажется, он задремал, но таких отчетливых и детально прорисованных снов у него еще не было. Нет, он действительно это вспомнил!

Обалдело приоткрыв рот, Гош принялся себя обшаривать в поисках курева. Сигареты оказались в том же кармане, где и всегда. И мир вокруг был тот же – безумный новый мир. Разве что немного стемнело. Наверное, он больше часа просидел на ступенях дома в глубокой прострации. «Ну, попробуем восстановить, что именно я разглядел. Совершенно верно – сначала было видение девушки, скачущей вдаль на коне. И я ее знаю. Я ее прекрасно знаю! Чудесная девчнока. Потом какие-то парни рядом, миномет – конечно, это был самоходный миномет! Пожилой мужчина, лет за шестьдесят, очень знакомое лицо… «Кто такие Регуляторы, Гош?» Так… Если это те, кого звали Regulators, то разумеется, я помню, кто они. Из них образовалась банда Кида. Но какое отношение имеют Регуляторы графства Линкольн к нынешней ситуации и каким боком в нее вписываюсь я? Хорошо, а дальше? Дальше, Гош! Неужели ты на самом деле это вспомнил?!»

Он выкурил подряд три сигареты, пока не поверил, что действительно помнит тот день. Несуразный и смешной, последний день нормальной жизни. Помнит от начала до конца. Усмешка судьбы: ведь это, без сомнения, был день, когда смерть пошла гулять по свету, медленно, но верно. И значит, она наступала не сразу, ей сопротивлялись, каждый в меру сил… Гош пошарил в опустевшей пачке, смял ее в кулаке и чуть не бросил под ноги. Вспомнил, что он в гостях, встал и медленно спустился вниз, к парковке. Забрался в машину, нашел в кармане на двери новую пачку, распечатал ее, швырнул мусор через плечо. Взял очередную сигарету, но почувствовал, что курить больше не может – перебрал табака.

Белла сидела у раскрытой двери, испытующе разглядывая хозяина снизу вверх. То ли привыкала к его облику, то ли просто насмотреться не могла. А Гош откинулся на сиденье и по новой переживал свежие воспоминания. Чтобы уже точно не забыть. Ни взгляда, ни слова, ни жеста.

Увы, после того злополучного дня память запечатлела только смутные обрывки – домашние заботы, привычная суета на службе… И постоянное ощущение, что голова чугунная, будто здорово недоспал. Тревоги не было. Гош списывал все на магнитную бурю. И не догадался увязать свое недомогание с промелькнувшей в новостях информацией о резком скачке числа пропавших без вести. Людей, просто ушедших из дома и не вернувшихся назад. Ему только отчего-то все меньше и меньше хотелось ехать на фестиваль в Питер. Но тем не менее в пятницу вечером он поцеловал жену, потрепал по холке верного пса и отправился на вокзал. Битком набитый московскими Знатоками вагон «Красной Стрелы»… Холодное пиво и теплая водка… Разговоры, разговоры… И дальше – как отрезало. До Петербурга они, судя по всему, доехали, ведь не разбился же Гош на том поезде… Но следующим воспоминанием были капли дождя на лице, ружье на коленях, жесткая подножка «Хаммера» и два распухших трупа неподалеку. Примерно месяц назад. А куда же делись годы?

Годы, внутри которых спрятался образ девушки на коне. А еще самоходный миномет. Не подводная лодка, не летающая тарелка, а именно этот отлично знакомый аппарат. Кто же был тот пожилой мужчина? И что еще за Регуляторы? А может, это на самом деле только сон?

Но стоит лишь захотеть, и он припоминает ту девчонку, что скакала на коне, во всех подробностях – рыжие волосы, милое лицо… Милое. Родное. Хотя ничего особенного между ними не было. Почему? Ведь они любили друг друга, разве нет? Что мешало?

Ведь она ему безумно дорога. Безумно.

За женщин из прошлого Гош был готов убивать. За эту мог и собой пожертвовать. О тех осталась память, добрая память. А с этой рыжей хотелось быть здесь и сейчас.

Потому что эта девчонка – его нынешняя жизнь.

Смысл.

«И где ее теперь искать? – хмыкнул внутренний голос. – Снова искать…»

«Ерунда, – ответил Гош сам себе. – Главное, это не память о прошлом, мучительная и бесплодная. Это было теперь. В новом мире».

Черт побери, значит, вот как оно вышло. Я каждый день в новом мире умирал, думая, что все потеряно. А потом я встретил ее. И еще кого-то. Друзей? Да, нас была целая команда. И мы начали с чистого листа.

Одно удивительно: я полюбил эту девушку всем сердцем, и она меня тоже – кстати, звали ее как? – а мы пару раз поцеловались, и только.

Видимо, не мог забыть своего прошлого. Когда носил кольцо. Но я и сейчас помню это прошлое, даже намного лучше. И совершенно ясно: ничего уже не восстановишь, никого не найдешь, никуда не вернешься… Все погибли, и всё разрушено. Очень горько от утраты. Я всё потерял.

Но ведь что-то нашел!

И если раньше хотелось просто умереть от ощущения потери, то сейчас это не мешает мне быть человеком. Я твердо знаю: надо двигаться дальше, шевелиться, выдумывать новое, строить. Не разрушать. Я много разрушил. Стрелял в людей. И рыдал над собой, бедненьким. Хватит!

С ума сойти. Я был счастлив рядом с той девушкой, но не давал себе поверить, что вообще могу быть счастливым. Ибо жизнь моя кончена, и все такое прочее. Идиот! Строить жизнь с нуля можно и нужно. Создавать новое счастье во имя утраченного. Просто во имя любви. Тогда ничто не пройдет впустую, не рассыплется прахом. Тебя сломали, растоптали, убили? Отдышись и иди вперед.

Да, но как ее звали?!

И куда подевалась наша команда?

Надо двигаться. А в какую сторону?..

– Дымов! – донеслось издалека. – Георгий! Это вы?

Белла предупреждающе рыкнула, и Гош очнулся. В нескольких метрах от машины, благоразумно не подходя ближе, стоял какой-то молодой человек. Запыхавшийся, потный и растрепанный.

– Ну? – спросил Гош неприветливо. Очень уж этот парень смахивал на того гонца, которому голову рубят.

– Я от Бориса! У нас проблема. Только вы можете разобраться. Будьте добры!..

– Что такое? – удивился Гош. – У царя Бориса мания величия обострилась? Возомнил себя Иваном и хватается за посох?

Гонец всхрапнул, как запаленная лошадь. «Не от Кремля же ты сюда бежал! – подумал Гош. – А действительно, чего это он пешком?»

– У нас проблема на южном направлении. Приехали какие-то странные люди… Мы их в город пустить не можем. Но они спрашивают капитана Дымова. Борис подумал – вдруг это вы?

Гош широко раскрыл глаза и все-таки сунул в рот сигарету. Хотя следовало, наверное, не закурить, а выпить. И побольше.

– То есть он думает, это точно вы! – Гонец наконец отдышался и перестал судорожно хвататься за селезенку.

– Час от часу не легче… – пробормотал Гош. – А что за люди, ты их видел?

– Не-а. Вы поедете? Они стоят у заставы на Варшавском шоссе.

– Угу. И как только я за Кольцевую выйду, мне тут же ствол в затылок и приказ: ни шагу назад.

Гонец очень натурально вытаращился. Тонкости отношений Гоша с Борисом он вряд ли себе представлял.

«Может статься, это к лучшему, – подумал Гош. – Выгонят меня из города, и отлично. В Москве слишком много проблем. Рано или поздно здесь будет заварушка, мне придется в ней участвовать на той или иной стороне… Убьют еще. А я, можно сказать, только минуту назад жить начал. И сразу за мной люди приехали! Ну и чудеса. Капитан Дымов? Подумать страшно. Боязно даже надеяться. Ладно, что меня здесь держит? Ольга… Славный, добрый человек. Но этой Ольге я не муж и не брат. И я люблю другую. Ну, капитан Дымов, решайся. К черту отсюда! Все, решено».

– Ты откуда бежал? – спросил он у гонца.

– Я машину у поворота оставил. Сюда лучше пешком, кустами вдоль дороги, а то и тачку отнимут, и самого прибить могут запросто. У нас с анархистами не то чтобы война, но…

– Заткнись, – перебил его Гош. Достал из-за противосолнечного козырька блокнот и ручку. – Я здесь уже полдня, и не видел ни одного ствола. Ни у кого, понял?! Там же русским языком на щите написано: не держи оружие в руках! Не размахивай им! Конечно, если ты сюда с автоматом полезешь, тебе его в задницу вобьют. Решил носить пушку – стал мишенью. Закон фронтира. Специально выдуман для таких мест, где никакие законы не действуют. Ладно… Стой, жди. Я буду через пять минут.

Он вышел из машины, бросил под ноги сигарету. Гонец что-то обиженно пискнул вслед, но Гош не стал отвлекаться. Ему сейчас нужно было в нескольких фразах на бумаге сказать очень многое и не сделать Ольге слишком больно. «Про ее мужа и ребенка – забыть. А то с ума сойдет. Напишу просто: ты не помнишь, как мы расстались, а я успел с тех пор найти свою единственную любовь… Нет, ошибка. Чересчур обидно. Или написать правду? Допустим, так: у нас был чудесный служебный роман, а потом мы по-доброму разошлись, и у каждого началась своя жизнь, но мы даже звонили друг другу иногда… Да, нечто в этом роде. Чтобы и по правде все, и не слишком трагично. Давай, Гошка, ты же был рекламщиком, ты умел поворачивать факты нужной стороной».

Ольга все еще спала ровным глубоким сном, и Гош оставил записку на столе. Вовремя поймал Беллу, сунувшуюся было к кровати пообщаться с хорошим человеком. Бросил на Ольгу прощальный взгляд. Вспомнил другую Ольгу, и у нее безмолвно попросил прощения за все, что ждет его впереди. Будто последние слова сказал. Вдруг через полчаса убьют прямо на Варшавке, нужно старые дела закончить на всякий случай. Расставить точки.

И выскочил из комнаты, торопясь, чтобы не упела заесть совесть.

Гонец сидел в машине, опасливо поглядывая на лужайку перед домом, где местный народ потихоньку складывал костер, и кто-то уже перебирал гитарные струны. Гош пустил Беллу назад, уселся за руль, сделал глубокий вдох и повернул в замке ключ. «С этого момента – только вперед. Кто бы там ни спрашивал капитана Дымова… Неважно. Хороший знак, чтобы начать следующую главу. К черту отсюда. Если вспомню потом что-то важное… Ну, вернусь. Ничего они мне не сделают. Пустят как миленькие».

У поворота с Можайки, где по-прежнему валялись на траве вооруженные опричники Бориса, гонец с видимым облегчением пересел в свою машину. Гош даже присвистнул – парень ездил на «Мазерати». Всю последующую дорогу гонец ему об этом напоминал: то давил на газ так, что великолепная «итальянка» растворялась в сумерках, то притормаживал, дожидаясь, пока его догонит угловатый джип. И снова топтал педаль. Гош плелся в хвосте и посмеивался. Ему очень нравилась красотка «Мазерати», но стоило представить ее на тульских колдобинах… А Гош крепко сомневался, что впереди его ждут хорошие дороги.

Участок Варшавского шоссе сразу за Кольцевой оказался ярко освещен – застава решила от греха подальше ослепить гостей прожекторами. «На динозавре они приехали, что ли?» – подумал Гош. Он подрулил вплотную к заграждениям, почесал Беллу за ухом и, решив, что умнее оставить собаку в машине, выбрался наружу.

– Эй, Дымов! – крикнули ему. – Гошка! Сюда иди!

– А ты чего здесь? – удивился Гош, узнав Родионова.

– Борис прислал. Сказал, пусть у тебя с нашей стороны найдется хоть одно знакомое лицо. Наверное, чтобы потом было кому вернуться в Кремль и доложить, ха-ха-ха!

– Очень смешно, – сказал Гош, благодарно толкая Родионова в плечо. – Ну, показывай.

– Давай налево, здесь проход. Дико прикольные чуваки приехали, в жизни таких не видел. А знаешь, классная у тебя команда!

– У меня? Команда? – Карабкаясь через надолбы, Гош прижал одну руку к груди, так отчаянно заколотилось сердце. – У меня пятнистая амнезия! Честно говоря, была команда. Точно была. Но я ее не помню. Вот что обидно.

– Вспомнишь! – пообещал Родионов, поддерживая его под локоть. – Такое не забывается. Так, извини, теперь придется через танк…

Гош вспрыгнул на броню, миновал приплюснутую башню и остановился на носу танка, одной рукой держась за ствол. Перед ним было залитое светом шоссе. И там стоял…

– Регуляторы, в седло-о!!! – заорал, надсаживаясь, смутно знакомый голос. – Капитан! Гошка-а!!!

Гош спустился на асфальт и медленными осторожными шагами пошел вперед, поедая глазами боевую машину, которую совсем недавно видел то ли во сне, то ли в короткой вспышке памяти. Никаких сомнений, это был «Тюльпан».

И четверо мужчин в черных комбинезонах радостно кричат, машут руками, улыбаются… Гош почувствовал, как его шаги становятся все короче, потому что подгибаются ноги. А перед глазами плывут круги. Наверное, от яркого света. Чересчур яркого. Слишком.

И одного человека не хватало здесь. От этого сердце билось еще сильнее.

– Я же вас не помню, ребята… – пробормотал Гош. – Я вас совершенно не помню…

– Гошка! – Кто-то непомерно большой схватил его и так сжал в объятиях, что кости затрещали. – Гошка, родной! Ну, ты как?! С Женькой не встретился?! А?! Нет?! Она здесь должна быть, мы найдем ее обязательно…

– Отдай капитана, зараза толстая! Гош, старина, неужели это ты?! Живой! – Смуглый черноволосый парень мертвой хваткой вцепился в руку и заглянул в глаза.

– Зловещие Регуляторы возвращаются! Капитан… – Невысокий крепкий мужчина с простым и открытым лицом четким движением отдает честь и тут же принимается хохотать.

– Здравствуй. Ну, почти все в сборе! – Еще один парень без особых примет, только взгляд натуру выдает – острый, умный, бесстрашный.

Гош крепко зажмурился, стараясь понять, что с ним происходит. Голова будто взрывалась изнутри.

– Ненормальный, ты куда из города делся?..

– Женька, понимаешь, чуть грыжу не нажила, пока нас до Тулы доперла, и тут на тебе!..

– Вообще-то, Дымов, сволочь ты редкая. Если проснулся раньше всех, мог бы не растворяться в пространстве, а за бутылкой сбегать…

– Да может, он и побежал, только остановиться не сумел!

– Ладно, Регуляторы, перестаньте! На нем же лица нет!

– Эй, Гош! Очнись! Мужики, да что это с ним?!

Медленно, очень медленно Гош закатил глаза и повалился вперед, прямо Большому в руки.

– Аптечку! – крикнул заставе Родионов, все это время стоявший рядом и с умилением наблюдавший сцену встречи. – Эй, там! Чего-нибудь! Человеку плохо!

Регуляторы уже тащили Гоша к джипам, спрятавшимся за кормой миномета. Точнее, Большой его нес, а остальные так, придерживали.

– Не надо аптечку! – бросил через плечо Олег. – У нас есть. И вообще, мы его коньячком…

– Вы это, мужики… – нерешительно сказал Родионов. – Может, тогда запаркуетесь на ночь тут, в отстойнике? А я вам Гошкин «Хаммер» выгоню. Чтобы уж вместе.

От суетящейся компании отделился Цыган и вернулся назад.

– Слушай, – тихонько сказал он Родионову. – Строго между нами. Много он дров успел наломать? Или так, простительно?

Родионов поперхнулся. Видно было, что Цыган не шутит, а на самом деле интересуется, сильно ли Гош в Москве набезобразничал.

– Да нормально… Жертв и разрушений нет, – выдавил он. – А чего?

– Ну и слава богу. Что за машина у него, ты сказал? Черный «Хаммер»? А номера тульские?

– Не местные точно. И он с калужского направления приехал.

– Значит, та машина. Понимаешь, мы в конце прошлого лета ехали в Тулу. И по пути заснули все. Девчонка одна с нами была, ей удалось нас до города довезти. Мы очнулись кое-как, совершенно тупые, едва соображали. Даже не поняли, что Гошки с нами нет. Потом еще одного потеряли, другого потеряли… Долгая история. Спасибо, живыми перезимовали, в Туле это нормально поставлено. К весне начали просыпаться и искать друг друга потихоньку. Все нашлись, а Гош пропал. Исчез бесследно. С месяц назад к нам память вернулась полностью, и мы сразу нашли его следы. Оказывается, он тоже был в Туле, только на другом конце отсиживался, там частный сектор огромный. Мы прикинули, куда его могло занести дальше, – и сюда двинули…

– Верно прикинули, – сообщил Родионов. – Гошка тут появлялся аж с весны. Ломился в город изо всех сил. Приезжал, стрелял, ругался… Потом исчез надолго, а возник только вчера и сказал, что месяц назад проснулся. Тихий был и скромный. Так, напугал кое-кого, но без стрельбы. Зато успел завести собаку. Она у него в машине сидит.

– Ладно, – кивнул Цыган. – Не нравится мне этот его обморок, но будем надеяться… Давай, гони сюда «Хаммер» вместе с собакой. А утро вечера мудренее. Нам еще Женьку искать, она тут рыщет где-то по его душу, неугомонная. Вперед рванула, не дождалась. Не видел рыжую такую на коне? Амазонку со снайперской винтовкой?

– Не-а, – помотал головой Родионов. И улыбнулся.

– Ты чего? – прищурился Цыган.

– Любен! – крикнули ему из-за миномета. – Откачали, кажется!

– Иди, – кивнул Родионов. – Иди к нему. А я так… Ничего. Хорошая команда у вас. Аж завидно.

– Хочешь смейся, хочешь нет, дружба в боях закалилась, – гордо сказал Цыган. – Ну, до утра. Встретишь нашу рыжую, не пугайся, она на самом деле золотая.

– Мне своя нужна, – тихо произнес Родионов. – Единственная. Тьфу! Валите в отстойник, сейчас подгоню машину. Собаку только не обижайте.

– Ты говоришь так, будто Гош умер, – заметил Цыган. – Оклемается, сам займется своей псиной.

– Он теперь уйдет с вами, – сказал Родионов еще тише.

– Ну… Мы бы хотели тут задержаться ненадолго.

– Но потом он все равно уйдет.

– Если Гошка решит, что это правильно, ты сможешь пойти с нами.

– А-а!.. – Родионов как-то скованно махнул рукой, повернулся и зашагал в город. Цыган побежал к миномету.

Гош, бледный и взъерошенный, сидел в «Лендровере». Олег массировал ему виски, приговаривая: «Ну вот и все, уже все прошло, мы тебя сейчас уложим баиньки, и утром ты будешь как новенький, сейчас приедет твоя машинка…»

«И придет твоя собачка», – едва не ляпнул Цыган, но решил на всякий случай повременить.

Гош повел глазами в его сторону и вздохнул.

– Простите, ребята, – прошептал он. – Понятия не имею, что со мной. Устал. Жутко устал. Как во сне. Туман сплошной. Цыганище, ты покомандуй тут… Обеспечь. Слушай, это опять Москва? Надоела уже Москва, какого черта мы через нее катаемся туда-сюда… Олег, хватит, оставь меня в покое… А где Женя? Мне нужно ей сказать очень важное. Какой я был идиот! И вы меня простите, ребята, если можете. Я не нарочно. Я просто болел. Все теперь будет хорошо. Женя придет, вы передайте ей… Нет, сам скажу. Такое – только сам. Я ведь люблю ее. Поэтому – сам… А собака наша где? Белла? С ней все в порядке? Не давайте ей тут шляться… Слушайте, я посплю немного, ладно? Вот прямо здесь и посплю…

– Спи, братишка, – Цыган мягко улыбнулся. – Но чур, только до утра. Не больше.

– Ага, – кивнул Гош.

Уронил голову на грудь и мгновенно заснул.

На этот раз – только до утра.

> Москва, 1998