# Вундервафля. Сборник

Олег Дивов

Почему в Москве совсем не рады говорящим медведям? Кто такие бырбырдировщики и куда они летают? Зачем советская вундервафля мчится по автобану в Париж? Как выгнать бога войны из компьютерной игры? Кто отразит инопланетное вторжение, если оно маскируется под женское такси? Что говорят немцы об отношениях русского царя и Гитлера? И чем страшен Черный Лукич, если он всего лишь городская легенда?

Ответы — в новых фантастических рассказах Олега Дивова. Смешные, добрые, грустные, «про любовь», «про войну» и даже «про политику», они не оставят равнодушным никого. Это проверено. Приятного вам чтения.

А встретите Черного Лукича — зовите Черного Санитара. Тоже проверено.

## МЕДВЕЖЬЯ УСЛУГА

> Последний нонешний денечек
> Гуляю с вами я, друзья.
> А завтра рано, чуть светочек,
> Заплачет вся моя родня.
> Заплачут родны сестры, братья,
> Заплачут родны мать, отец,
> Заплачут шурины и сватья,
> Всплакнет проезжий молодец.

Все было хорошо, даже замечательно, пока не приперся братец Бенни и не приволок с собой эту Урсулу волосатую. Поздравляю, говорит, любимого дедушку Дика со сто двадцатым днем рождения, желаю еще два раза по столько. А я, кстати, женился, прошу любить и жаловать.

И тишина. И слышно, как мертвые с косами стоят, мослами поскрипывают.

Поймите нас правильно: жениться можешь хоть на курице, твоя личная проблема, только не тащи ты эту несчастную курицу с бухты-барахты на семейное торжество. Семья не оценит. У нас тут отнюдь не сельская пьянка для любого встречного-поперечного, чужих сюда не звали. И «отнюдь» в данном случае — не архаичная фигура речи, которая фиг знает чего значит, а вполне конкретный глагол.

И тут Манга — ну, прозвище такое, — ляпнула:

— Ой, какая она пушистая!

А эта Урсула пушистая, мля, разевает пасть во все шестьдесят четыре зуба, кланяется и на шикарном «квинглише», выпускникам Оксфорда удавиться, отвечает:

— Благодарю вас, сэр, вы очень любезны.

Наши все упали на стол, а некоторые и под стол; обстановка слегка разрядилась. Только Манга надулась, ну да ей не впервой. Снова выпили за дедушку. Опять загалдели, продолжаем общение. Но уже как-то не так сидим. Неуютненько. Бенни сделал глупость — и за него, дурака, неудобно. Перед той же Урсулой неудобно, которая тут абсолютно лишняя… Зачем она здесь? Бенни у нас, понимаете ли, крупный ученый, эти ребята все с прибабахом, себя ради науки не жалеют, а о родне тем более не задумываются: то холеру выпьют, то психоанализ выдумают. И с братца тоже станется провернуть над семьей какой-нибудь особо извращенный эксперимент. Допустим, тест на толерантность к незнакомцам, когда их совсем не ждали. Ладно, будем надеяться, что незваная гостья поведет себя разумно, а дальше наверняка Дик выправит ситуацию. Не так уж часто мы собираемся за одним столом.

А стол чудесный, накрыто по-простому, по-деревенски, и в распахнутые окна шпарит лето с запахом сена, на горизонте озеро блестит. Вдоль стола разъезжает Дик на инвалидной коляске и со всеми чокается; правая нога и левая рука юбиляра упакованы в белую гадость, которую все по привычке зовут гипсом. Коляска бегает на шести лапах из штатных восьми, потому что передние Дик переделал под манипуляторы; в одном коляска держит бутылку, в другом стакан. Никто, в общем, не удивляется — это же Дик. На свои сто десять наш заслуженный старый черт гулял со ссадиной во весь лоб: слишком глубоко нырнул в то самое озеро, что блестит за окном, и стукнулся о камень.

В семье не принято завидовать, принято радоваться за других, но про себя каждый думает: «Мне бы такой непрошибаемый оптимизм и волю к жизни».

Манга по-прежнему дуется.

— Ты чего? — спрашиваю. — У нее же нюх собачий. Или медвежий. Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Да плевала я на ее нюх. Она не местная, какие к ней претензии.

— А-а, ты обиделась, что наши заржали?

— Догадался, смышленый. Всегда был умен.

Чувствую, это цитата, только откуда — не помню, но в книге после таких слов, кажется, начинали убивать. На всякий случай делаю предельно невинную физиономию и подливаю Манге шампанского.

— А может, наоборот, — говорю. — Может, вы, япошки, для нее все на одно лицо. Что мужик, что баба…

Манга буравит меня своими анимешными глазками и цедит равнодушно:

— Пошутил? Шути еще.

— Извини.

— Вспоминается мне реклама времен Второй мировой, — произносит Манга вкрадчиво. — Американская реклама военного займа. Там у них был солдат без ноги — и написано: «Японцы не такие косые, как мы думали»…

— Вот это по-нашему, — говорю. — Вот такой я тебя люблю. Вздрогнем?

— Я тебя тоже люблю. Потому что ты красивый. Но дура-ак…

Вздрогнули.

Тем временем Дик подъехал к Бенни, но его как бы и не заметил, а сунулся к Урсуле и завел с ней оживленную беседу. Мы наблюдаем. Бенни побаивается. Не всерьез еще, но так, опасается. Урсула же явно не замечает, в какое неудобное положение ее новоиспеченный благоверный поставил всю семью. Я общался с «мишками» и более-менее научился их понимать: судя по тому, как она держит уши, ей среди нас комфортно. Многочисленных лучей неприязни, бьющих в обалдуя Бенни со всех сторон, Урсула не чует. Это довольно странно, при ее-то природной чувствительности, но ведь прикидываться дурочкой она просто не может. Не управляют «мишки» моторикой, как мы. У них если правда не написана на морде, ее всегда можно прочесть по ушам. Они ребята прямые… А может, Урсула и есть дурочка? Или, напротив, дьявольски опытная особь, из прожженных дипломатов-переговорщиков, которые врать все равно не умеют, зато обучены надежно контролировать свои эмоции. Хотя куда ей, молодая еще.

— Какая пушистая, — снова умиляется Манга, уже вполголоса. — Только это ведь додуматься надо взять такое пошлое имя. Урсула. Тьфу.

— А как надо? Кума?

— Даже не пытайся.

— Саёнара, банзай, кампай!

— Григорий, я тебя сейчас пристукну.

— Слушай, ну не лошадью же страшной ей называться. Они знают, что похожи на медведей. Знают, что в большинстве земных культур отношение к медведю уважительно-почтительное. Опять-таки, мы сами их мишками прозвали. И она, со своей стороны, тоже выражает…

— Да ничего она не выражает. Заткнись, пожалуйста, морда пьяная.

Тут Бенни осторожно, стараясь никого не задеть, выползает из-за стола и почти крадучись идет вокруг него — как я понимаю, к нам прямехонько. Крадется он напрасно: семья гуляет, на Бенни всем плевать. Он уже себя показал сегодня, больше ему не дадут. Просто не заметят.

Урсула увлеченно болтает с Диком. На лице деда неподдельный интерес.

Между прочим, мы с Мангой на этом юбилее единственные, кому он и вправду дед. Правда, Манга приемная, но юридически Дик ее прямой и непосредственный дедушка. Остальные внуки здесь в лучшем случае двоюродные. А прочие того же возраста — кто угодно, лишь бы во внуки годились. Был бы человек хороший, как говорится. Внутри семьи «кровь» не имеет значения, важны только личные качества, и Бенни, например, сегодня нам по степени родства — идиот. Бывает и такое. Нам должно быть стыдно, наверное, но мы об этом как-то не думаем. Не позволим испортить себе праздник. Ну обмишурился парень, значит, плохо его инструктировали. Вот кто ему политику семьи разъяснял, пусть у того и болит голова. А у нас болеть ничего не будет, сколько бы ни выпили: тут, у Дика в деревне, кристально чистый воздух. Мы нынче славно покуролесим, а как стемнеет, устроим салют и еще небось купаться пойдем…

В этот момент я вспоминаю, что Бенни ведь писал диссертацию по серийным семьям, много раз с дедом консультировался, остальных замучил опросниками, и наш внутренний этикет, естественно, вызубрил на десять с плюсом. Ему ли не знать, как в семью вводят новых людей и что выкрутасы типа сегодняшнего: «Здрасте, вы нам не рады? сейчас будете!» — граничат с намеренным оскорблением. Понимаю, что ничего не понимаю, и начинаю потихоньку злиться.

— Привет, мои хорошие! — Бенни улыбается во всю бородатую физиономию и тянет руку.

Ну-ну. Привет, привет.

— Слушайте, а что с дедом стряслось, отчего он весь поломанный? Я же только прилетел, не знаю ничего.

— Ричард Викторович в своем репертуаре, — говорю. — Если хочешь, чтоб было как надо, делай сам, не доверяй роботам. Полез на крышу поправить антенну, упал и сломал лодыжку.

— А руку?..

Манга толкает меня локтем в бок. Она не хочет, чтобы я пересказывал историю про Дика и японскую хай-тек-коляску, которую Манга ему подарила, когда у деда нога хрустнула. Нашла кому: Дик инженер старой школы, от него такие вещи прятать надо. У него всегда наготове паяльник и тестер — интересно же, елки-палки, так и чешутся ручонки шаловливые подковать нерусскую блоху. Шуму и хохоту было на пол-Москвы, дед попал в ленту новостей. Очень странно, как Бенни пропустил это. Ладно, теперь лишь бы сам Бенни в новости не вляпался.

— Где нога, там и рука, — докладываю сухо. — А некоторые женятся, а некоторые — так. И перестань ты наконец профессионально лыбиться. Терпеть не могу, когда среди своих профессионально улыбаются. А то я сейчас тоже начну — тебе не понравится.

— Ребята… — канючит Бенни. — Ну не было выхода. Я почему именно к вам — вы-то нормальные, вы поймете.

— Сам ты нормальный, — говорит Манга. — Втравил девушку в херню — и доволен. Все вы, мужики, сволочи.

— Я разведусь с ней потом, — Бенни прижимает руки к груди. — И как будто ничего не было. И все об этом забудут.

— Час от часу не легче, — говорит Манга. — Не успел жениться, теперь разводится!

— Забудут? — переспрашиваю. — Кто забудет? Да тебя уже небось сдали с потрохами. Манга, ты в ленте?..

— Я оттуда не вылезаю с того момента, как этот красавец нарисовался со своей пушистой женушкой. Пока ничего.

— Я приплатил слегка кому надо, — говорит Бенни. — Чтобы не проболтались.

— Каждому встречному не заплатишь.

— Да кто узнает, мы же это не афишируем. Расписались в посольстве — и рванули на Землю. А тут наши документы только пограничники и видели… Урсулу надо было ввезти без лишней бюрократии, ввезти быстро — и мы оформили брак. Поэтому у нее земное имя такое… Простое. Спешили очень.

— Чего-то ты темнишь… Братишка.

— Да не темню я. Это все вообще из-за вас! То есть из-за нас. Из-за деда.

Угадал я, значит: наука. Ну чего взять с социологов. Чувством такта они никогда не отличались, ведь мы, живые люди, для них — материал. Не хватало нам Бенни, выпестовали урода в своем коллективе, а теперь с его легкой руки инопланетная плюшка явилась исследовать нашу веселую семейку. Думаю, многие за столом уже догадались, что здесь творится, и если бы не Дик, показали бы ученой медведице та-акую козью морду… Не понимаю: до Бенни не доходит, что он завтра же с треском вылетает из семьи? Или мы ему надоели, и он нарочно так устроил? Но зачем? Семья — это не мафия, ты никому не обязан ничего…

Мы с Мангой переглядываемся, потом вместе смотрим, как Урсула общается с Диком. Дед положительно очарован.

Его можно понять: милейшее ведь существо. В «мишках» очень много собачьего, а еще — человечьего, они тоньше и стройнее земных бурых медведей, непринужденно ходят на двух ногах, и руки у них, а не лапы, и вообще это все неважно, а важна общая картина. Милы они человеческому глазу. Будто их нарочно таких придумали, чтобы мы испытывали к ним безотчетную симпатию.

Надо бы держать в уме, что это раса галактических коммуникаторов, а говоря по-простому, торговых посредников, толмачей и дипломатов. По идее, от таких ушлых тварей в любой момент жди подвоха. Но «мишки» совсем другие. Люди погрязли в обмане, и до чего же приятно на этом фоне иметь дело с существами, органически не способными ко лжи! Когда им врут, «мишки» видят прекрасно, а сами притворяться не умеют. Не та мимика, не та моторика. Они могут зажимать информацию, замалчивать что-то важное, и только. Прямой обман им недоступен. На этом и поднялись.

Чтобы обвести «мишку» вокруг пальца, надо самому поверить в свое вранье, только у них острый глаз и четкий нюх. Они чуют планы внутри планов, считывают тончайшие оттенки эмоций. До встречи с «мишками» наши ученые считали непревзойденными физиономистами собак — но инопланетные пушистики уделали местных.

«Мишки» — лучшие друзья и помощники тех, кто готов ко взаимовыгодному партнерству и совместной работе не на словах, а на деле. Для земных политиков это был шок. Только мы вылезли за пределы своей домашней системы, а никуда не сунешься: везде сидят мохнатые обаяшки и глядят на тебя честными-пречестными глазами. Наши-то надеялись в спейсоперу попасть, где закон — тайга, воруй-надувай, а фигушки.

В общем, «мишек» на Земле очень любят, ну так любят, прямо расцеловать готовы во всю мохнатую задницу, только въехать сюда им сложно, если это не официальный визит — надо объяснять, почему? Насколько простой землянин рад поболтать с «мишкой», настолько же их терпеть не могут властные структуры и прочие мегакорпорации. Окончательно все поплохело с тех пор, как задумали объединиться две крупные IT-компании и из самых лучших побуждений взяли «мишку» наблюдателем. Ну и он, значит, понаблюдал за сделкой. Недолго, но эффективно. Посидел на переговорах, хрюкнул забавно — это они так смеются, — объяснил высоким договаривающимся сторонам, чего они в действительности хотят друг от друга, получил гонорар и убрался восвояси. Что там дальше случилось, никто в подробностях не знает, только объединяться ребята передумали резко и навсегда, а еще, говорят, пару трупов из одной подмосковной речки выловили.

Нынче «мишки» у нас не такая уж редкость, особенно в столицах, где сидят их представительства, но ездят они на Землю в основном по научному обмену. Обставленному так, словно каждый инопланетный специалист — потенциальный диверсант. Заявка от университета за полгода, визовый режим, прививки, карантин, страховка — все, что может выдумать продвинутое государство, дабы отбить у тебя желание посетить его.

Сами «мишки» воспринимают ситуацию философски. Они видали и покруче, а терпелка у них закаленная. Как мне один сказал: «Представь, что тебе нужно наладить диалог мыслящего глиста с разумной звездой. Теперь добавим, что это не сама разумная звезда, а проекция ее сознания на наше измерение. Теперь еще усложним: о том, что другая сторона переговоров именно глисты, даже мы не сразу догадались…» По его словам, бились они над проблемой около сотни земных лет. Когда я ответил, что мы, простые земные артисты, работаем преимущественно с глистами буквально от сотворения мира, но поняли это совсем недавно, мой визави принялся ухать, хрюкать и подпрыгивать, выражая бурную радость. Чувство юмора у «мишек» такое же, как у нас, если не хуже.

Они никому не стараются навязаться, потому что без них все равно никуда. Глисты с Сириуса не поймут глистов с Альдебарана — и на всякий случай шарахнут по ним каким-нибудь разрыхлителем пространства-времени. Оружия массового поражения как такового ни у одной цивилизации нет, за этим следят пристально и строго, но тяжелого инструмента полно на любом задрипанном кораблике, и разрыхлители мигом превращаются в рассекатели. Поэтому, во избежание непоняток, на каждом дозорном глистовозе сидит пара «мишек». Очень удобно. Неудобно только нашим земным мыслящим глистам, которые не умеют вести переговоры без камня за пазухой и всегда первым делом прикидывают, как бы чего пограбить. Сам факт присутствия «мишек» на Земле и их популярность в народе — нож острый для властей. Дай им волю, они бы этих мохнатых близко к людям не подпускали. А то мало ли чего люди придумают. Захотят, например, чтобы все чиновники были честными и говорили только правду. Это же с ума сойти, что начнется.

Короче говоря, я балбеса Бенни отчасти даже оправдать готов — исключительно в той небольшой части, что касается обхода бюрократических рогаток.

И полностью одобряю Дика, который чего-то Урсуле на ухо шепчет и даже вроде бы хочет здоровой рукой ее приобнять, но сдерживается. Она ведь на ощупь должна быть как дорогая шуба. Я бы с ней и сам пообнимался.

— А мы-то тут с какого боку? — спрашиваю. — Зачем ей дед понадобился?

— Урсула — моя коллега, — объясняет Бенни. — Мы третий год работаем в паре, я изучаю их, она изучает нас. Ее интересует феномен серийной семьи, а я возьми и проболтайся, что сам в такой состою, да еще в одной из наиболее успешных. И у нас скоро юбилей патриарха, на который все съедутся… Ну и… А Урсулу в следующий раз пустят на Землю только через три месяца. И как я ее сюда протащу, если до юбилея — неделя?

Врет и не краснеет. Все очень убедительно и совершенно в духе Бенни, но почему я ему не верю? Наверное, не хочу смириться с мыслью, что этот добрый и славный, в принципе, парень — не наш. Чужой. И всегда я в нем чувствовал некую внутреннюю отчужденность. Он еще пешком под стол ходил, и уже мне не нравился.

М-да… Манга оглядывается по сторонам, кого-то выискивая. Стол большой, на сто персон, одним краем в стену уперся, и некогда просторное бунгало Дика теперь кажется очень тесным — не было рассчитано на то, что нас так быстро станет так много. Ничего, в тесноте, да не в обиде. И многим здесь сегодня за праздник — возможность по-человечески посидеть, чувствуя, так сказать, дружеский локоть. Поскольку в обыденной жизни вокруг них слишком много свободного места, ибо не всякому положено к таким людям приближаться вплотную без предварительной записи. Нет, богатеев-олигархов и больших начальников среди нас отродясь не бывало, зато каждый — профессионал и, естественно, человек востребованный, занятой. Чтобы съехаться на юбилей, за год договаривались, и то не все смогли.

Не соврал Бенни, семья успешная.

— Бенни, видишь Феликса? — Манга спрашивает. — Вон, носом к салату прицеливается, его уже жена под локоть держит. Тебе достаточно было написать ему два слова. А видишь Акима, который из принципа трезвый сидит? Он всегда трезвый и готов помочь в любое время суток. Если стесняешься дергать занятых людей, которые намного старше тебя, — дерни нас с Гришкой. А мы дернем кого угодно. И через два рукопожатия получим выход на президента любой страны. Только это слишком высоко, тут хватило бы уровня МИДа… Погоди-погоди… Да вот же! Вон хлещет виски сэр Алан Макмиллан. У тебя должен быть его прямой номер. Ты забыл про Алана? Эй, ты нарочно забыл про Алана?..

Бенни пожимает плечами, но в глазах у него что-то проскакивает. Может, очень даже может, что нарочно забыл — то есть не захотел.

— Ты какой-то феерический рохля! — Манга уже почти рычит. — Когда надо для твоих дурацких исследований, ты готов всех затрахать. А если надо для себя — будто неродной. Алан с твоим отцом были не разлей вода друзья, когда мы с Гришкой ползали в подгузниках, а о тебе вообще никто даже не думал! Какого черта, Бенни?! Ладно, если тебя так страшно клинит, если такой стеснительный — для этого есть мы! Только свистни! И это тебя ни к чему не обяжет. Нам незачем требовать, доказывать, биться головой о стену, и уж тем более обивать пороги. Мы можем просто вежливо попросить, чтобы в порядке исключения твою коллегу пропустили через дипломатический коридор. Сэр Алан мило улыбается, делает один звонок — и нет проблем. И Урсула уже на Земле безо всех этих глупостей. А потом мы устраиваем ей встречу с дедом и с кем еще захочет… Нет, ты должен вломиться, как слон в посудную лавку! Можно было все уладить по-человечески, Бенни. Зачем еще нужна семья? А? Чтобы ты всегда мог шепнуть пару слов человеку, который рад тебе помочь. И поможет он вовсе не потому, что ты родственник, а потому, что ты хороший парень, иначе тебя бы с нами не было… Вот зачем семья.

— Да черта с два она для этого, — бурчу я. — Ладно, ладно, сугубо личное мнение…

— А я согласен, она не для этого, — говорит Бенни. — А ты, Манга, словно забыла, о чем моя диссертация. Я все понимаю не хуже некоторых.

— Так какого же хрена?..

— Сам хотел. — Бенни расправляет плечи. — Без рукопожатий. Без просьб. Без дипломатических коридоров в обход закона.

— Это я слышу от человека, который дал взятку государственному чиновнику?

Все-таки Манга — редкая зануда.

— Хватит, — говорю. — В общем, Бенни, диссертация о серийной семье — штука хорошая, только ничего ты в этой семье не понял, на чем и остановимся. А то сейчас Манга тебе в бороду вцепится. Она сегодня добрая, уже меня обещала пристукнуть…

А сам гляжу на сэра Алана и вдруг понимаю, что Бенни-то здорово на него смахивает, и чем дальше, тем заметнее это становится. Интересно, он в курсе, кто его биологический отец? Или сторонится Алана чисто инстинктивно? Надо бы заглянуть в семейную хронику — кажется, Алан Макмиллан и Торвальд Нордин как-то очень резво поменялись местами. Там сложился классический любовный треугольник, вполне мелодраматичный, типа «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». Нордин был в семье изначально, где-то нам с Мангой троюродный или вроде того, а Макмиллан — пришлый, его тетя Лена привела, и он сразу всем понравился. И с Тором они хорошо дружили, а потом вдруг года через три ка-ак настучали друг другу по мордасам, и Тор говорит: «Извините, теперь я Ленкин муж, ну что поделаешь — любовь». С Аланом они еще лет пять не разговаривали. Считается, что их Дик помирил, на самом деле и без него справились, перегорела обида, а симпатия осталась. Проклятье, какой же я старый, если помню столько интересного! А ведь у нас с Бенни не наберется и двадцати лет разницы… Да, точно, сами помирились. В полном согласии с кодексом семьи, прямо хоть бери их историю за эталон. Хороших людей на свете полным-полно, а вот таких, к которым у тебя, что называется, «душа лежит», очень мало, контакты с ними надо беречь, холить и лелеять. На этом и держится серийная семья. В ней отношения не рвутся, они надстраиваются и достраиваются. Из нее, бывает, уходят — обычно в сердцах, по ссоре, — пропадают надолго, но рано или поздно возвращаются. И еще с собой приводят новых душевных людей. Это родство на каком-то экстрасенсорном уровне. Кто сам не чувствовал, тому трудно объяснить.

И вводят новых членов в семью осторожно, плавно, чтобы все успели присмотреться и сам человек к нам принюхался и понял: «Ух ты, как мне с вами хорошо». А жениться можешь, повторю, хоть на курице. К семейным отношениям не имеет отношения. Например, мой папуля свою первую любовь даже не думал сюда привести — хотя был молодой, втрескался по уши, да еще у кровных родичей иногда ум за разум заходит, будто они равнее других и их куриц тут будут терпеть… Не-а, не будут, даже если курица с золотыми яйцами. Семья в этом смысле довольно жестока.

Отчасти жестокость вынужденная: редкий человек с нами уживется, потому что внутри семьи принципиально не лукавят и не тянут одеяло на себя. Вне семьи, в общем, тоже. Быть честным и открытым трудно, судьба такого человека на планете Земля зачастую складывается как у «мишек»: народ тебя любит, а начальники гнобят. Иногда — к счастью, редко — семье приходится выстраиваться клином и переть в атаку, защищая своего. Но в целом семья, конечно, не для этого, что бы там Манга ни думала. Мы создали мафию не ради выживания, а чтобы нормально жить.

— Мне за девчонку обидно, — говорит Манга. — Все должно быть по правилам, а тут профанация какая-то… Бенни ничего про семью не понял, так он всегда был остолопом, и Урсула ничего не поймет, хотя умненькая, ей просто не дадут… Никто не будет с ней серьезно разговаривать. И я не буду, чисто из принципа!

И в полном расстройстве присасывается к своему шампанскому.

А над столом гул, все уже сидят, откровенно развалясь, на веранде кто-то пробует гитару, сейчас начнется спонтанный джем-сейшен с разудалыми плясками. Здесь нет скучных людей, здесь умеют веселиться. А Дик все никак от Урсулы не отлипнет. Ну, ему виднее.

А я крепкого хлопнул — и меня осенило:

— Чего обижаться, да у нее все прекрасно! Мы Бенни выпрем из семьи к такой-то матери, а Урсулу себе оставим. В команде замена. Вместо выбывшего из игры социолога Нордина на площадку выходит социолог… Кстати, как ее фамилия? Естественно, Нордин. Посмотри, она ведь намного лучше Бенни, правда? Ее можно гладить. Можно любоваться и умиляться. Зимой можно ее использовать как коврик с подогревом…

— Да ну тебя! — отмахивается Бенни, но отчего-то вдруг потеет.

— Хватит водку жрать, Григорий, — говорит Манга строго. — Просохни малость.

— А когда мне еще жрать-то? У меня знаешь какой график? Послезавтра на старт — и в Рио. И далее везде, по самым жарким точкам. По всей Латинской Америке чешем, я даже теперь знаю, что такое Гондурас.

Чувствую, Бенни напрягся. Ага, не просто так ты именно к нам подсел, социолог хренов.

— Да я в общей сложности два месяца стакана не увижу!

— Это в Латине-то? — не верит Манга. — Да там квасят даже в промежутках между выпивками — те, кто не курит и не нюхает!

— Пускай квасят, веселее будут. Я туда не пьянствовать, а работать еду. На работе мне просто нельзя. Ты меня пожалей, сестренка!

— Ты несешь радость людям, дубина, — сообщает Манга пафосно. — Это твоя миссия. Нашел чего жалеть — стакана. Печенку бы пожалел!

Только я собираюсь в ответ тонко пошутить, тут у меня в левом ухе щелкает — вызов от деда. Гляжу через стол — а Дик смылся куда-то, вместо него с Урсулой баба Варя сидит. Прислал старик надежную замену, чтобы поддатые родичи не обидели мохнатую невестку. Баба Варя имитирует учтивую беседу, а сама, очень заметно, мыслями далеко-далеко. Ну да, ей сейчас приходится вокруг стола десять роботов гонять. Одно слово, что роботы, а дураки те еще. Поэтому и молодежь на подхвате, да и старшие не гнушаются пробежаться до кухни с грязными тарелками и пустыми бутылками — вон Виктор, отчим мой, самолично за добавкой поскакал…

— Гриша, будь другом, — говорит дед в левом ухе. — Прогуляйся со мной до площадки. Вот прямо сейчас вставай — и дуй. Есть дело по твоему профилю.

— Клоунаду учинить? — спрашиваю. — Или трагедию?

— Маленькую комедию.

Ладно, раз надо — значит, надо. Сейчас приду. Налью-ка себе, чтобы, как говорится, рука не дрогнула…

— Слушай, Гриш, — встревает Бенни. — Я помню, у тебя есть несколько скетчей, в которых участвует «мишка». Ты их еще играешь? А кто у тебя там в медвежьей шкуре?

— Его зовут, допустим, Вася. Заслуженный артист малоизвестных театров. Дальше что?

— Дальше — что скажешь, если сыграет настоящий «мишка»?

— Весь комический эффект потеряется, — отвечаю мгновенно.

— А ты подумай. Вдруг только усилится?

У меня глоток застрял, я аж закашлялся. Отдышался кое-как, горло прополоскал соком и говорю хрипло:

— Бенни, дорогой мой младший братец, если тебе позарез надо сплавить Урсулу в турне по Гондурасу — найди смелость это сказать прямо, как положено между братьями. А раз кишка тонка — позволь торжественно послать тебя в задницу! Нашелся, блин, импресарио…

— Мальчик сегодня явно не в себе, — поддакивает Манга. — Надо провести с ним воспитательную работу.

— Да идите вы… — бормочет Бенни и затравленно озирается.

Встаю, прошу ребят не убивать друг друга, пока не вернусь — я ненадолго. Уворачиваясь от желающих пропустить со мной стаканчик, иду вдоль стола и натыкаюсь на взгляд Урсулы.

Ах, какая она пушистая…

— Я ваша большая поклонница, — говорит Урсула. — Но сейчас я хочу принести извинения. Мне уже объяснили, какую нелепую бестактность я допустила в отношении вашей подруги…

— Да какая она мне подруга… — отвечаю машинально.

— Опять бестактность… — бормочет Урсула. — Ничего у меня не получается. Извините.

И тут она на мгновение теряет над собой контроль, и я вижу: убита совершенно. Мертвая. Воля к жизни на нуле. Господи, да что же с ней?!

— Нужна помощь? — спрашиваю быстро.

— Нет-нет, я просто устала. Слишком много работала. Извините еще раз.

— Мы ведь можем… Почти все в пределах разумного.

— Я знаю, — говорит она и улыбается почти совсем по-человечески. — У вас удивительная семья. А Бенни… Он может и неразумное. Очень добрый человек.

Ишь ты. Сильная характеристика, а главное, честная.

— Все будет хорошо, — говорит она, — не беспокойтесь.

Я уже здорово обеспокоен и действительно хочу помочь, вплоть до того, чтобы отвезти Урсулу в Гондурас, но не нахожу подходящих слов и просто учтиво киваю. Потом поговорим, сейчас некогда решать медвежьи проблемы, меня дедушка ждет.

Очень пушистая, очень приятная и очень несчастная — вот и все, что я успеваю запомнить об Урсуле.

Выхожу на веранду. Тут же спотыкаюсь о толстенный кабель: это наша доморощенная рок-группа так одаренно подтянула себе питание.

— Хотите, чтоб убился кто-нибудь?

— Дед сказал — кидайте здесь.

— Своих мозгов нет?

— Ты чего злой такой?

— Техника безопасности, елки-палки. Если мне за сценой бросят кабель на проход и это менеджер заметит, человека уволят.

— Ну дед сказал…

— Ты ногу у деда видел?.. Нашел кого слушать. Он инженер-испытатель, ему этой ТБ всю жизнь мозги полоскали. Естественно, он как вырвался на пенсию — сразу перестал ее соблюдать!

Воха, первая скрипка большого симфонического оркестра, лауреат международных конкурсов и так далее, чешет в затылке и говорит:

— А между прочим, у нас провода вечно лежат черт-те как, и не только за сценой. Некоторые спотыкаются. Очень странно, потому что ТБ для всех концертных площадок должна быть, в принципе, одна. Надо будет заняться этим. Ты прав, Гриша, учту на будущее.

Он берется за кабель и дергает его вверх, чтобы переложить удобнее. В следующее мгновение через кабель летит кубарем сэр Алан Макмиллан, но я успеваю его поймать.

— Грег, нам нужно идти, — говорит Алан как ни в чем не бывало. — Нас ожидают.

Мы спускаемся с крыльца и идем вдоль рядов машин к посадочной площадке. Я полной грудью вдыхаю запахи лета — и кружится голова. Что это за кусты такие? Жасмин, кажется. Господи, как тут хорошо! Дик купил дом в заброшенной деревне лет восемьдесят назад — и потихоньку начал подтягивать наших. Зазывал в гости, показывал местные красоты и агитировал здесь строиться. Теперь не деревенька, а загляденье, и почти на километр во все стороны своя земля. А дальше фермеры орудуют, в которых семья вложилась с одной только целью: чтобы хорошим людям было чем заняться, а плохие сюда не лезли… Почему я редко бываю здесь? Только из-за профессии. Шебутная она, не засидишься.

Дик — на краю площадки, его коляска нервно переступает с ноги на ногу.

— Как ты это делаешь? — спрашиваю.

— Задницей, — просто объясняет Дик. — Алан, ты ему сказал?..

— К сожалению, не успел. Я упал, — произносит Алан с достоинством. — Мне надо было восстановить равновесие.

И прячет в карман фляжку.

Дик качает головой. Легкий по жизни человек, ироничный и добродушный, он сейчас выглядит непривычно серьезным.

— Ерунда, — говорит ему Алан. — Не напрягайся из-за ерунды. Это все несерьезно. Когда серьезно, они действуют на другом уровне. Присылают эмиссара с особыми полномочиями.

Дик оглядывается: на горизонте возникает маленькая черная точка.

— На что и надеюсь, — говорит он. — Уровень — так себе… Гриша, я собрал вас здесь, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие — к нам едет ревизор, хе-хе… То есть главный местный полицай, а с ним чиновник миграционной службы. Полицай, я так понимаю, чтобы проявить уважение, ну и в надежде на выпивку — мы с ним давно и прочно знакомы. А вот чего ради сюда намылился мигрант, даже думать лень. Сейчас узнаем. У меня к тебе просьба: надо так их встретить, чтобы сразу поняли, куда попали. Чтобы на них снизошло неописуемое счастье — и максимальная неловкость одновременно. Лучшего человека, чем ты, для этого просто не придумаешь. А досточтимый сэр Алан прикроет наши тылы юридически. Он разбирается во всякой фигне. Если что, он еще и неприкосновенная персона.

— Если что, всегда можно спрятаться в моей машине, — говорит Алан.

И глупо хихикает.

Дик глядит на него пристально.

— Я просто вспомнил: у меня там много чего есть, — Алан снова лезет в карман за фляжкой. — Ричард, умоляю, ну перестань ты нервничать. Такой замечательный день. Наконец можно расслабиться. А ты напрягся, будто к тебе летит батальон морской пехоты.

— Для морской пехоты я нашел бы дело, — говорит Дик. — Надо пруд вычистить, и это сугубо ручная работа, технику не подгонишь к нему. Что я, в армии не служил? Добрая беседа с офицерами, пара бутылок, а солдатики пускай копают…

— Ты не поверишь, у нас было то же самое, только это надо делать очень тихо, а то полно стукачей, — говорит Алан, завинчивая крышечку. — Обычно использовали новобранцев.

Черная точка уже превратилась в полицейский вертолет. Он идет в режиме глушения и вместо обычного стрекота — негромко чпокает. Уважает, значит. Обычно в сельской местности они не церемонятся: глушилка быстро выжирает ресурс лопастей. Машина заходит на посадку, ветер треплет мои волосы. Я закрываю глаза, контролирую дыхание…

Я на работе. Я очаровательный. Я несу радость людям. Вот прям щас и принесу.

И вместо простого русского парня Гриши Грачева, заметно поддатого и слегка расхристанного, перед официальными лицами возникает знаменитый на всю планету комик, любимец публики Грег Гир.

Надо видеть эти лица.

Кажется, их миссия провалена, толком не начавшись. Все-таки неплохой я артист. Не зря пошел в профессию.

Внешне не стушевался только мужчина в штатском, о визите которого нас не предупредили, но я-то вижу, каких усилий ему стоит сдержать радостное изумление.

— Вот это да! — Полицай даже руками всплеснул. — Как же я… Ну разумеется! Вы же внук!.. Вот это да!

Миграционный чиновник просто растерян. У него в руках папка, и он, похоже, думает, а не сунуть ли ее мне для автографа. Это все, что его занимает сейчас; остальное, как верно заметил досточтимый сэр Алан, — ерунда.

Тем временем мужчина в штатском просовывается к сэру Алану и крепко жмет ему руку, как старому знакомому. Вот он и пожаловал, тот самый эмиссар с особыми полномочиями…

Полицай обнимается с Диком, путано и многословно поздравляя его со стодвадцатилетием. Инвалидная коляска тут же сует полицаю выпивку под нос. Немая сцена.

— Послушайте, господа хорошие, — говорит штатский. — Раз уж так получается, давайте я, ага?

— Нет-нет, — возражает полицай, — я же обязан.

— Да у вас стакан в руке, чего вы обязаны…

Полицай удивляется. Рефлекторно схватил, не иначе.

— Дипломатический советник Русаков, — представляет штатского Алан. — Переводя на человеческий язык, офицер по особым поручениям вашего МИДа. Он тут неофициально, для информации, и это все упрощает. Давайте и правда по-домашнему. А потом выпьем! Вон там, в беседке, можно отлично сесть.

Дипломатический советник глядит на часы.

— Можно и сесть, — говорит он.

— Нет, но я обязан, — встревает полицай. — Это чисто протокольное. Буквально пара минут. Уважаемый Ричард Викторович. Находится ли сейчас на вашей территории некто Бенджамен Нордин?

— А почему вы спрашиваете? А не позвать ли мне адвоката? Вон в том доме их человек десять на любой вкус, есть красивые женщины, — заявляет Дик. — И все очень недовольны тем, что им портят праздник.

— Так и запишем: от ответа уклонился…

— Нет-нет. Будучи по случаю праздника в состоянии алкогольного обвинения… Тьфу, опьянения!.. Отвечать членораздельно не смог.

— Ну, причина уважительная, — говорит полицай. — Находится ли сейчас на вашей территории урсуноид, называющий себя Урсулой Нордин?

— Будучи в состоянии алкогольного опьянения, мне что урсуноид, что гнидогадоид — не различаю лиц!

— А провести осмотр территории и опрос свидетелей я без ордера не могу, — заключает полицай. — Значит, официальная часть закончена. Твое здоровье, Дик! Поправляйся и живи еще сто лет как минимум.

И немедленно пьет.

— А я?! — обиженно спрашивает миграционный чиновник.

— А жалоб и заявлений не было, — говорит ему полицай, берет у Дика новый стакан и сует его чиновнику. — И депортации не предвидится.

— Не было, — подтверждает Дик. — И не предвидится.

— Они своих не сдают, — объясняет полицай «мигранту». — Это же семья. Никто закон не нарушал, а если против понятий набедокурил — они внутри разберутся и накажут.

— Ваше здоровье! — говорит «мигрант» и почему-то кланяется прежде, чем выпить. От уважения, вероятно.

— Ваш ход, советник, — кивает Алан Русакову.

— Да, сэр. Мне поручено сообщить вам, Ричард Викторович, чисто в порядке информации, что урсуноид, называющий себя Урсулой Нордин, объявлен у себя на родине вне закона.

Несколько секунд мы стоим в молчании, переваривая услышанное.

Мне хочется глупо пошутить, чтобы разрядить обстановку, но я не умею импровизировать. Все мои блистательные импровизации, от которых публика стонет, — это домашние заготовки. Хороший экспромт тем и отличается от плохого, что его надо долго и старательно шлифовать.

Дик просто молчит — собранно и деловито, если только можно «деловито молчать». У него даже коляска больше не приплясывает.

— Дерьмо собачье, — бросает Алан. — Вне закона, какая сильная формулировка, аж страшно! А девку выгнали из стаи, вот и все. Просто выгнали из стаи. Предлагаю всем расслабить промежность и сделать вдох-выдох. Чего она натворила?

— Мы не имеем никаких данных и вряд ли сможем их получить в обозримом будущем. Нас только поставили в известность о факте наказания.

— Поскольку не было заявления… — начинает полицай.

— Понятно, понятно, — цедит Дик.

Понятнее некуда. Нет заявления — нет преступления. Значит, на территории, подпадающей под земную юрисдикцию, Урсула ни в чем не виновата.

— Что мы знаем на сегодня… Это молодая особь, ей около тридцати лет в нашем эквиваленте, — говорит Русаков. — Дальше все очень условно, потому что мы подгоняем данные под земные понятия и определения. Если я говорю «ученый», это не значит, что она ученый. И если говорю «социолог»… Это самое близкое, что у нас есть. Так или иначе, она работала на Земле наездами в общей сложности около двух лет. Полугодичными циклами — «мишкам» не дают тут засиживаться по причинам, которые я не уполномочен обсуждать…

— Тоже мне секрет — вы их гоняете, чтобы беременные самки не рожали на Земле. А то придется дать «мишке» наше гражданство. — И понеслось…

Зря я все-таки перед выходом стопку хлопнул — она лишняя была. Русаков косится на меня неодобрительно, никак не комментирует мою реплику — и продолжает:

— Три месяца назад эта особь в очередной раз вернулась домой, и вместе с ней уехал работать Бенджамен Нордин. В его задачу входили так называемые полевые исследования, а урсуноид консультировал обработку результатов. Ничего, в общем, необычного. Что случилось дальше, никто понятия не имеет. Так или иначе, Нордин поступил в некотором смысле остроумно, использовав лазейку в законодательстве. Жениться-то сейчас можно хоть на корове! Мы просто этот момент прошляпили. Никому и в голову не приходило…

Русаков удрученно качает головой и косится на бутылку.

— Он ее как медведя, что ли, оформил? — спрашивает Дик.

— Совершенно верно. Это его ручная медведица! Урсула, мля. Она даже на четыре лапы встала ради такого случая. И господин Нордин через посольский терминал преспокойно оформил все документы. Только ветеринарный паспорт ему сляпал на коленке тамошний врач, но сляпал убедительно. Собственно, он единственный в посольстве, кто видел Урсулу живьем. Все остальное Нордин провернул удаленно — а что взять с компьютера, он железный и знает два ответа: «да», «нет»… После чего Урсула опять встала на ноги — и пошла садиться на земной рейс как законная супруга, вписанная в гражданский паспорт мужа, поскольку свой гражданский паспорт медведю, трам-тарарам, не положен. И не подкопаешься. Ловко сделано, признаю. Ваш внук зарывает талант в землю, ему бы в разведке служить.

— Надеюсь, врача уже расстреляли?

— Вам шуточки, Ричард Викторович, а с доктором будем разбираться, это же служебный подлог, уголовная статья. Ишь, гуманист нашелся! Сейчас летит домой, посмотрим, чего расскажет.

Дик с Аланом переглядываются, Алан едва заметно кивает. Русаков слегка морщится.

— К сожалению, по сути дела врач не знает ничего. Он просто «мишку» пожалел. Крутят они нами как хотят… Манипуляторы.

Русаков снова косится на бутылку, и я его понимаю: бутылка хорошая.

Дик ловит этот взгляд и никак не реагирует. Не хочет угощать дипломатического советника.

— Когда «мишку» выгоняют из стаи, он покойник, — говорю я. — Без семьи он никто, у него статус добычи. Миллион лет назад изгнанник мог прибиться к другой стае. При известном везении был такой шанс. У молодой самки или очень сильного самца — чуть больше шансов. Но чаще одиночка погибал. Его просто убивали другие «мишки». Потому что мордой не вышел или им кушать захотелось. Изгоя можно задрать и слопать, закон такой. А теперь вся их цивилизация — единая стая. Закон остался прежним, изгнанник — легитимная добыча для любого «мишки». А вот другой стаи ему уже не найти. То есть шансов ноль. Абсолютный. Вы это знали, советник?

— Ваши симпатии к урсуноидам общеизвестны, Грег, — холодно отзывается советник.

— Вы это знали.

— И что? «Мишки» повсюду. То, чем они занимаются, — ползучая оккупация. Это страшно на самом деле. Земля — единственное место, где оккупацию сдерживают.

— Вот почему Бенни привез Урсулу сюда, — говорю. — Логично, вам не кажется?

— Мне бы хотелось поговорить с ней. — Русаков поворачивается к Дику.

Дик молчит. Все молчат. Шумно и грузно молчит полицай; тихо молчит и не шевелится Алан, хорошо у него получается, видно опытного дипломата; полностью растворился в воздухе миграционный чиновник, его тут не было и нет, он не хочет во всем этом участвовать.

«Мишек» на Земле в среднем меньше тысячи. Да, конечно, они теперь вполне интеллигентные ребята, а не полузвери, как миллион лет назад, но закон есть закон. Никто не обязан убивать Урсулу, однако и запрета нет. Дальше все зависит от тяжести преступления, о котором они наверняка узнали еще вчера по своей телепатической почте. И каждый «мишка», наткнувшись на Урсулу, будет решать для себя, достойна она жить или нет. Матерый самец загрызет ее в пару секунд, а она небось и сопротивляться не станет. Одна осталась на всем белом свете, вычеркнули ее, ну и чего ради трепыхаться?

У «мишек» нет системы наказаний в нашем понимании: они треплют непослушных детей, взрослые могут подраться, и только. А отлучение от стаи — это приговор, ребята. У Урсулы никаких перспектив. Выжить она сумеет, но жить ей без семьи незачем.

Как она вообще сегодня держится — фантастика. Устойчивая психика, железные нервы. Я бы головой о стенку бился… Ловлю себя на том, что думаю об Урсуле как об обычной земной женщине. Забавно. И неправильно. Нет, дорогие мои, она — из ряда вон, она — несчастнейший из смертных, вам такое одиночество и представить нельзя. Я могу, но я актер, меня этому учили. Я могу представить и не такое одиночество.

Искать ее намеренно не будут. Урсула без проблем сможет устроиться на Земле так, чтобы не попадаться на глаза соплеменникам.

Это, конечно, не выход. Это не жизнь.

Кстати, о жизни и смерти. Сейчас Урсула, насколько понимаю, все еще числится домашним животным — и «мишка», убив ее, попадает года на три максимум…

— Надо ее в человека переоформить, — заявляет полицай, будто услышав мои мысли. — А то если грохнут, сколько можно накрутить — ну года три, и то с учетом наличия умысла и особого цинизма… Плюс намеренная порча имущества, но она поглощается более тяжким… Стоп! А вот и нет. Это же убийство супруга! Со всеми вытекающими последствиями. И тогда, извините, вплоть до пожизненного. Только нормальный гражданский паспорт ей все равно надо сделать.

— Вы ее даже не видели, — говорит Русаков с горечью. — Вы не знаете, что она натворила. Тем не менее она уже вами манипулирует. Вот так они захватывают обитаемую вселенную. Они повсюду, и у них все под контролем. Но смею вас заверить, мы не позволим им сделать это на Земле.

— Да ничего страшного она не натворила, — говорит Дик устало. — С человеческой точки зрения — совсем ничего. Теперь уже я смею вас заверить: пройдет не так уж много времени, и вы бегать за ней будете на четвереньках, чтобы она до вас снизошла.

Русаков делает надменно-удивленное лицо. Получается неплохо: видать, тоже учили.

— Она хорошая девчонка, — говорит Дик. — И хотела как лучше. Просто ее на родине не поняли. Не знаю, чем все это кончится. Сегодня она мой гость. А об остальном я подумаю завтра. Спасибо за визит, господа, и всего вам наилучшего.

Коляска разворачивается и шагает к дому. По дороге она наливает хозяину выпить, чуть-чуть, на самое донышко. Дик в совершенстве владеет этим искусством: принимать по маленькой и равномерно. Не то что я, например.

Русаков вопросительно глядит на Алана, тот молча кланяется и отворачивается. «Мигрант» открывает папку, листает документы, рвет какую-то официальную бумагу пополам, и я оставляю два автографа — ему и полицаю. Оба лезут в вертолет, подчеркнуто не обращая внимания на дипломатического советника. Они даже пытаются дверцу захлопнуть у него перед носом. Они почему-то не верят в то, что «мишки» хотят нас оккупировать.

И они, конечно, уверены, что мы найдем для Урсулы выход из безвыходного положения. Мы ведь — семья. У нас Дик. У нас десять пьяных адвокатов прямо здесь.

То, что нам может оказаться совершенно не интересна заведомо дохлая медведица, пусть и очень пушистая, никому в голову не приходит.

Если меня сегодня действительно попросят сплавить Урсулу с глаз долой в Латинскую Америку — не удивлюсь. Семья уже сделала для нее все что можно. Дальше помочь нечем. Значит, нет медведя — нет проблемы. Дик принимал такие жесткие решения не раз. Бывали этически неоднозначные ситуации, когда человека жалко, а помочь ему никак, и все вздыхают, и все мнутся — и дед брал на себя ответственность за разрубание узла, и тогда все вздыхали уже с облегчением, я знаю. Почему семьи ценят патриархов: «дедушка старый, ему все равно», он знает, когда прикинуться бессердечным, чтобы молодым не пришлось тащить эту ношу.

Алан достает фляжку и встряхивает ее.

— Дерьмово обстоят дела, вот что я скажу.

— Увы, совсем ничего не осталось?

Алан ухмыляется и прячет фляжку.

— Пойдем, Грег, я налью тебе из багажника, обладающего правом экстерриториальности. Там спрятана настоящая дипломатическая заначка. Ты сможешь придумать шикарный скетч. Мы стоим на русской земле, протягиваем руку через границу — и достаем бутылку прямо из Великобритании. Представь, сколько тут кроется забавных казусов…

— Бенни сделал это, — говорю. — Бенни запузырил такой казус — долго придется расхлебывать.

— Вот пойдем и хлебнем, — говорит Алан.

Хлебнули из багажника — действительно вещь там спрятана у досточтимого сэра, — и Алан спрашивает:

— Как думаешь, Дик догадался, что она сделала? Или решил заморочить Русакову голову?

Пожимаю плечами. Дик такой, он может. И первое, и второе.

— Я просто волнуюсь за Бенни, — объясняет Алан. — Как бы его сегодня не затюкали. А парень совсем один, и ему плохо.

— Там с ним Манга сидит. Она, конечно, не подарок, но с ее чувством справедливости — не даст Бенни в обиду.

— Понимаешь, он в принципе один. Лена и Тор совсем его забросили, а мне как-то неудобно ему навязываться в друзья. Да, он взрослый мужчина, но иногда мы остро нуждаемся в поддержке, а Бенни не умеет ее искать и уж тем более просить. А теперь еще и вся семья против него…

Поднимаю глаза и смотрю на Алана в упор. Был бы трезвым — промолчал бы, но больно странный выдался денек, и я уже навеселе, а к ночи вконец наклюкаюсь. Устал потому что.

— Бенни здорово похож на тебя.

— Спасибо, — говорит Алан и благодарно улыбается. — Но поэтому я лучше других понимаю, как ему непросто. Помню его маленьким — я в детстве был такой же серьезный и замкнутый. У него с возрастом это прошло хотя бы отчасти, а у меня ведь не прошло. Меня только Лена расшевелила. Я здорово ей обязан — и тем, какой я нынче есть, и своей карьерой… кстати, мужем я все равно оказался никудышным и был бы Бену дрянным отцом. Муж, отец, до этого надо дорасти. Я только сейчас дорос. Вижу, ты понял… Скоро начну вас потихоньку знакомить. Она тебе понравится.

— Пусть у тебя все получится. — Я жму ему руку, и становится тепло. — А насчет Бенни… Его сегодня покусают, конечно, но в итоге простят, мне так кажется. Если Бенни поставил все на карту, чтобы спасти какую-то инопланетную медведицу, значит, дело того стоило. Дик с этим разберется. Я в Дика очень верю, он и не такое разгребал. Хотя его поломанные руки-ноги уже из области старческого маразма, но… Урсула появилась очень вовремя: скучающему патриарху будет чем заняться!

Кабеля поперек дороги уже нет, и это радует. Возвращаюсь за стол, плюхаюсь на свое место, благодарю Бенни и Мангу, что не поубивали друг друга, гляжу новыми глазами на Урсулу. Только что отгремел новый тост за дедушку — и снова Дик с Урсулой секретничает, опять со сладкой улыбочкой, старый лицемер. А несчастнейшая из смертных держит ушки бодро, мордой выражает глубокую заинтересованность и полное благодушие: ну железная выдержка у нее. Или я чего-то не понимаю.

За что «мишку» сейчас могут выгнать из стаи? Это можно спросить у Бенни, да только фиг ему, пускай сидит и мучается. Заслужил. Я ему сегодня много чего сказать хочу, и все не по теме…

— Григорий, ну делай же паузы. Или половинь хотя бы.

— А если мне с собой трезвым — скучно? Манга, я же в промежутках от работы до работы — невыносимо скучная личность. Я похож на человека, когда играю или когда выдумываю. А в паузах — тоска сизая.

Не кривлю душой ни капельки. Ведь так оно и есть: скучный тип с тоскливыми глазами. От баб отбою нет, только жить со мной никто не остается. Как увидят эти глаза — прости-прощай. Спинным мозгом чуют, на что напоролись.

Только не подумайте, что это трагедия. Это комедия. Пока еще. Дальше будет хуже.

— Послушай, но тебя так любят…

— Меня любят не за унылую физиономию, верно? Любят за веселую. Которую я делаю для публики. Ради публики. Чтобы людям было хорошо. А я потом как выжатый лимон — и мне грустно.

— Но ведь это замечательно!

— То, что мне грустно?

— Дубина! Оглянись вокруг! Посмотри, сколько наших черт знает чем занимается, чтобы создать какие-то новые смыслы — и с огромными усилиями, чуть ли не через задницу донести их до народа! А у тебя все напрямую. Прямой контакт. Счастья ты своего не понимаешь!

Какая все-таки Манга до отвращения правильная. И ужасно привлекательная в своей анимешной ипостаси. Да чего там, просто красивая. Пожалуй, надо мне и в самом деле малость просохнуть, а то сейчас вовсе растаю от нежности, целоваться полезу, а ей только этого и надо, давно готова.

Нет-нет, я еще помню времена, когда Мангу звали Сашкой, и он, сволочь, мне хоккейной клюшкой между глаз заехал, едва нос не сломал. Если сильно напрячь память, я, пожалуй, вспомню его хитрую, смазливую и вполне русопятую детскую морду. Но последнюю четверть века это шикарная анимешная деваха, из тех, кого зовут «свой парень», а еще высококлассный переводчик и эксперт по деловым контактам с Дальним Востоком. Имеет невинный с точки зрения японцев сдвиг по фазе на почве хай-тека: дома в Киото у Манги целая свора киберсобак и два кибермужика. Не потому что такая вся из себя хиккимори, а просто ее стервозный характер даже собаки не выдерживают. Прекрасный человек и замечательный друг, уверяю вас, просто ярко выраженная сука — ну, бывает. Она и за Урсулу готова подписаться обеими руками не столько по доброте душевной, сколько от бессознательной тяги подминать под себя все хорошее, до чего может дотянуться, потом сколотить из этого хорошего стаю и начать стаей мудро руководить. Ну, ей кажется, что мудро. Спорим, моя дурацкая идея на полном серьезе взять в семью «мишку» сейчас прямо-таки бродит, пузырится и булькает в красивой Мангиной голове.

Дик жалеет Мангу, говорит, она какая-то неприкаянная выросла и вся ее японщина — просто метод компенсации психики, бегство от незалеченных проблем. Некоторые наши слегка побаиваются с ней общаться. Любуются издали, а душевно поговорить — не получается. Все признают, что Манга «свой парень», но уж больно она прямолинейная, а временами и грубоватая, язык без костей. Ну да, мы друг другу принципиально не врем, только совсем хамить-то не надо.

А я привык. Я ее не боюсь ни капельки, мудро руководить собой не дам, она это понимает и, как ни странно, высоко ценит. Только обижается, что я, с моим-то профессиональным слухом, даже не пытаюсь выговорить ее японское имя и зову подругу детства в лучшем случае Мангой, а в минуты раздражения — госпожой Кусаки.

Приставать к ней с нескромными предложениями мне мешает только одна причина: я-то знаю, насколько Манга одновременно ранима и зверски серьезна. Поэтому мужики и собаки, с которыми она живет годами, — механические. С Мангой нереально разок заняться любовью, чисто от хорошего отношения, и назавтра разойтись друзьями, она не поймет. Она решит, что ее предали. Семья потеряет этого ценнейшего человека навсегда. И я потеряю.

Иногда я думаю в сердцах, что она просто тупая, а потом долго гоню от себя мысль, до чего же это похоже на правду…

Тут с дальнего конца стола подваливают мои, точнее, делегация от моих — папуля с Виктором. Женщины салютуют бокалами, мама подмигивает, мол, все прекрасно. Мама, пожалуй, самая яркая здесь, и это очень приятно. А живет яркая женщина тихо-тихо, незаметно, надо просто знать, какой она сильный терапевт. У мамы все хорошо сложилось, она никуда не рвется и ни о чем, кажется, не жалеет. Знаменитых тут и без нее хватает.

А эти двое нависают надо мной со значительными лицами и принимаются разглядывать, да так сурово, что вокруг голоса стихают, и все оборачиваются в нашу сторону.

— Какой он все-таки у нас замечательный, — говорит папуля Виктору.

— Прекрасный, — отзывается Виктор.

— Мы — молодцы.

— Безусловно.

Они чокаются, выпивают, круто поворачиваются и уходят. Вслед им несется дружный хохот и аплодисменты.

— А я все думал, в кого ты такой артистичный, — говорит Бенни. — В обоих, значит.

— Ну, все-таки в папу, но без Вити я бы не состоялся. Папуля задавал общее направление и поддерживал в трудные минуты, а Витя-то, извини, меня растил день за днем. Как говорится, отцы приходят и уходят, а отчимы остаются…

Кстати, Виктор и терпел меня день за днем тоже, редкой деликатности и доброты человек. Я папу обожаю, это личность, но сейчас понимаю, как правильно он сделал, что вовремя ушел. Он бы регулярно обламывал сына, и наверняка слишком жестко. А так у меня просто образовалось два комплекта родителей, и я заметно этим избалован. У Бенни по-другому. Со слов Алана выходит, что Тор в общем и целом неплохо заменил его, только вот, увы, самого Алана не было поблизости, когда Бенни рос. Это зря. Мальчику надо знать, что у него есть отец и до отца можно доехать на машине.

— А твои-то где? — спрашиваю.

— Да как обычно. — Бенни разводит два пальца, один вверх, другой вниз.

— С тетей Леной все понятно, а Торвальд мог бы и вынырнуть по такому случаю, — вворачивает Манга. — Заодно бы вправил кое-кому мозги.

— С пяти километров выныривать не так просто.

— Какие все занятые, — Манга фыркает. — Налей мне, Гриш. Почему у твоей дамы пусто? А еще Гамлета играл…

— Я?! Никогда я Гамлета не играл. Мне до Гамлета расти и расти. Ты вообще за мной следишь?

— А ты за мной — следишь?

Пообщались, называется. Покоммуницировали.

— Вот скажи мне, Бенни, как социолог, — требует вдруг Манга. — Чем все это кончится?

И обводит бокалом вокруг.

— Вы за мной тоже не следите, — говорит Бенни. — А я уже три года как все расписал. Мне тогда предложили работать с «мишками», надо было решать, и тут я понял, что готов закрыть тему, подвести итоги. Опубликовал большую работу. Получил в ответ ушат помоев на голову от благодарных читателей. Ну, какой текст, такая и ругань — масштабная.

— Извини, я только сценарии читаю. Совершенно дикий в этом смысле. А Манга…

— Давай, не тяни, — говорит Манга.

— В общем, наша семья — ненормальная.

— Удивил! — смеемся мы хором.

— Да не в том смысле. Атипичная она. Почему Урсула сейчас так к Дику прилипла — видите? — потому что это феномен. И вы феномены, и все остальные за этим столом. У нас базовая парадигма формирования семьи — нематериальная. Мы не ради выгоды сбиваемся в стаю. А нормальная серийная семья, где контакты не теряются с разводом партнеров, а только надстраиваются, — прообраз будущего владетельного рода. Их тысячи, и они все одинаковые. Одна наша такая долбанутая.

— Погоди, они надстраиваются, чтобы набрать побольше сил? И только-то? — Манга презрительно морщит очаровательный носик.

— Именно. Говорю же, будущие владетельные кланы. Все очень продумано, очень просчитано…

— Новая аристократия? Боже, как скучно…

— …и невыносимо скучно. Ты совершенно права. И еще они постоянно лицемерят перед собой и родственниками. Живут в атмосфере привычной повседневной лжи. Такие серийные семьи абсолютно утилитарны, у них нет каких-то принципиально новых задач. Они не порождают новых смыслов, как наша семья. Ну и чем это отличается от династических браков, например? Это откат в Средневековье, а не движение вперед.

— Тогда понятно, за что тебя ругали, — кивает Манга. — Ты же их носом в зеркало ткнул. Молодчина. А я думала, ты дурак вроде Гришки!

— А сама ты что твердила? — тут же набрасываюсь я на Мангу. — Решать проблемы, решать проблемы, через два рукопожатия выходим к президенту… Не для этого семья! Родственников не выбирают, да? А мы — выбираем!

— Да не в этом дело, — перебивает Бенни. — Главное, у нас критерий отбора другой. Все выбирают новых родственников, и весьма придирчиво, даже тщательнее, чем у нас. Но именно с целью решения возможных проблем, расширения влияния, объединения сил и слияния капиталов. И человека, полезного в этом смысле, но по жизни неприятного, будут терпеть. Постепенно число неприятных людей в структуре нарастает, вместе с этим растет необходимость лицемерить и врать, и внутри семьи копится напряжение, которое может найти самый неожиданный выход, вплоть до убийства. А теперь оглядитесь: ну, кому тут в рожу плюнуть? Если только мне…

— Тебе-то за что? — удивляется Манга.

— Сама говорила.

— Да забудь, уже простила.

— Тогда я сам себе плюну, — говорит Бенни. — Потому что я в семье — урод. В любую другую вписался бы, а здесь — чужой.

— Да какой ты…

— Чужой, — говорю. — И я с самого начала был против того, чтобы тебе давали прямые контакты и аварийные коды. Ты бы просто не смог ими воспользоваться, что и доказал сегодня. Но меня, конечно, не послушались. Меня никогда никто не слушается. Ну кто я — клоун…

Манга глядит, что называется, большими глазами. Хотя куда уж больше. А Бенни спокойно кивает.

— У меня социофобия, — говорит он просто. — Одна мысль о том, что надо кого-то попросить о чем-то, доводила меня в детстве почти до слез. Молодые люди с этим борются, и самый типичный путь — найти профессию, которая заставляла бы тебя активно общаться. Многие идут в репортеры, я вот стал социологом, и даже неплохим. И если это надо для дела, я покойника растормошу. Пока еще могу растормошить, с возрастом фобия усилится, придется забыть о полевой работе… Но попросить о чем-то ради себя — клинит, как в детстве… Поэтому, Гриша, у меня нет ни прямых телефонов, ни аварийных ключей. Уничтожил карточку в тот же день, когда мне ее торжественно вручили. Ты прав, я не смог бы ими воспользоваться. Что интересно, в типичную серийную семью я бы вписался, заставив себя лицемерить. Притворился бы тем, кто я есть — исследователем. Играл бы роль. В нашей семье играть нельзя, она ведь создавалась, чтобы люди были собой, раскрывались, становились свободнее, добивались многого. И я вижу, как это работает. Здесь сейчас человек тридцать, у которых не было шансов, но семья их вытянула. Манга, можно совсем прямо?.. Годам к двадцати ты должна была покончить с собой минимум три раза — убивала бы себя, пока не получится.

— Думаю, раньше, к восемнадцати, — кивает Манга.

— А ты, Гриша, сейчас уже загнулся бы от алкоголизма…

— Не дождетесь, — фыркаю, но сам понимаю, что Бенни только со сроками промахнулся: ну действительно, не так-то просто убить меня водкой.

— А тебя не вытянули, — произносит Манга без выражения.

— Нельзя вытянуть всех, и так результаты прекрасные. А со мной… Дело даже не в родителях, которые всегда были слишком заняты собой. Фобия на то и фобия, что с ней почти невозможно справиться. Слушайте, да не глядите так, у меня все нормально. И будет нормально, просто пора уходить. Наша семья не терпит притворства. Я тут сегодня пытался врать, и вы меня раскололи. В нашей семье ложь неорганична, она сразу видна. Семья не для этого, она для счастья. Ты угадал, Гриша, нынче в команде замена. Вместо выбывшего социолога Нордина на поле выходит социолог Нордин. Он гораздо лучше меня — ему незачем притворяться кем-то, кем он не в состоянии быть.

— Я же ее в Гондурас везу, — бормочу тупо.

— Нет, спасибо. Мне только что дед позвонил. — Бенни щелкает пальцем по мочке уха. — Гондурас отменяется, начинается… Новая история. А я побежал. Спасибо за все, друзья.

И он встает и уходит. Мы провожаем его глазами в полном опупении, не зная, что делать: не принято у нас хватать людей за фалды. А он выходит за дверь и пропадает.

— Твою мать, — говорит Манга, — мы его так просто отпустим?!

— Погоди-погоди. Секунду. Дай оглядеться. Где Дик?

В комнате дым коромыслом, несмотря на распахнутые окна; на веранде вовсю пилят хард-рок; за окном мелькает длинный красный силуэт — машина уехала. Дика в комнате нет, Урсулы не видать, Макмиллана тоже нет, и принципиально трезвый Аким куда-то запропастился. Правильно, тут на автоматике не особо поездишь, дороги не те, нужен живой пилот…

— Ты все равно не отстанешь, — говорю Манге, — так что побежали. Надо прояснить один вопрос. Только сама не лезь в разговор, потому что ничего не знаешь толком, а я тебе потом расскажу, честное слово.

Мы выскакиваем на веранду, спотыкаемся о кабель и падаем. Зачем он снова здесь? Манга грациозно перекатывается и вскакивает, как резиновый мячик, а вот я ушиб колено. Ругаюсь матом, но меня не слышно из-за музыки, если этот трэш можно назвать музыкой, конечно.

Бенни мы ловим, когда он уже выезжает с парковки.

— Пара слов, — говорю. — Только пара слов, не больше. И чтоб ты сразу понял… Доктора ты уговаривал ради дела?

— Ну не для себя же, — Бенни криво ухмыляется. — Значит, ты полностью в курсе… Дед сказал, что — да, но не объяснил, насколько.

— Кое-кто из дипломатического ведомства считает, что тебе с такими талантами надо было служить в разведке.

Бенни пожимает плечами, и тут настает моя очередь делать большие глаза. Я все-таки актер и многое вижу. Зацепила его эта фраза. Ладно, плевать.

— Бенни, за что ее вышибли?

— Она научилась врать.

— Мать твою… — не выдерживает Манга.

— Да я сам офигел, — хмыкает Бенни. — Она очень талантливая.

— Доэкспериментировалась? Эх вы, грамотеи ученые…

— Если бы. Смотри, как было… — Бенни глушит двигатель, выходит из машины и садится на капот. Заметно, до чего он измотан.

— Концепцию лжи «мишки» понимают как никто. Но на себя они эту концепцию никогда не примеряли. С их телепатией это бессмысленно, они же видят друг друга насквозь. Они способны молчать, и только, молчать даже мысленно, но врать… Им просто ни к чему. У них и так все прекрасно. Ну, им так казалось. Потому что до встречи с землянами они не имели дела с массированным враньем. Они работали с непониманием, нежеланием договариваться, разницей в культурных кодах… Да, это все подкреплялось ложью так или иначе. Но тут они впервые увидели тотально лживую цивилизацию, запутавшуюся в самообмане. И две страты: правители, которые врут, и народ, который ненавидит правителей за то, что те врут. Но стоит человеку из нижней страты пролезть в верхнюю, он принимается врать изощренно и виртуозно. А главное — мы правила игры меняем ежеминутно, и верить нашим обещаниям нельзя. Как с такими чудовищами разговаривать, непонятно. Как их вписывать в сложившуюся систему отношений — черт знает. А мы же лезем во все дырки, мы чего-то хотим, мы молодая цивилизация, у нас период экспансии. И мы брыкаемся, не желая признавать правила общежития. Нас, таких диких, в конце концов и прихлопнуть могут… Я не шучу, если всех вконец запугаем — могут. Та ахинея, которую несут наши политики, — ее ведь принимают за чистую монету. Нас уже реально побаиваются, и многие откровенно рады, что мы пока летаем плохо и недалеко. В общем, с нами что-то надо делать, и «мишки» как профессиональные посредники вдруг оказываются крайними. От них все хотят, чтобы они нам объяснили: в глубокий космос не пускают мошенников, там надо соблюдать договоренности и работать сообща. «Мишки» лихорадочно ищут решение, не находят его — и не найдут, я уверен, никогда, мы сами раньше справимся… Но по ходу дела они начинают обсасывать земную концепцию дипломатии. У нас все манипулируют всеми. А почему бы, собственно, не начать манипулировать нами, раз мы такие умные? Обратить наше оружие против нас — ради благого дела, разумеется. Но для этого «мишкам» надо научиться врать. И старейшины обращаются к способной молодой исследовательнице — попробуешь? Мы просто хотим поглядеть, будет ли из этого толк… Она изучает вопрос несколько лет, тренируется в Москве, в этом вселенском центре лжи. Она действительно очень способная. Тут мало знать психологию и физиологию двух очень разных рас, требуется еще и недюжинный актерский талант. Она разрабатывает примерную методику — и пробует. У нее получается. Я обо всей этой фигне ничего не знаю: она просто мне не говорит. И три дня назад она демонстрирует старейшинам вранье на всех уровнях: вербально, моторикой и телепатически. Последний момент просто убивает старейшин. Им и первые два не понравились, но врать самому себе в мыслях — то, что на Земле умеют даже подростки, — это для них страшнее, чем для нас питье крови невинных младенцев. С перепугу дедушки приказывают все данные стереть напрочь, сам вопрос забыть, будто его и не было, а единственного носителя чудовищного умения — нейтрализовать. Чтобы, не дай бог, он еще кого не обучил, а вдруг тому понравится, и волна дальше пойдет, это же для «мишек» полный крах. Убить на месте Урсулу нельзя, не положено, значит — изгнать. Перед ней даже извинились. Мы, говорят, виноваты, прости нас. Но ясно, что ей хана. Загрызут не сегодня, так завтра… Она приходит ко мне, плачет. Не видел, как «мишки» плачут? Я тоже не видел до того дня. Думал, сердце разорвется. Этот плач сымитировать невозможно — чисто физиологический процесс, вроде предсмертного крика у наших зайцев. И, значит, она сквозь слезы говорит: «Да я бы сама сдохла, раз все так плохо, только мне сейчас нельзя…»

Бенни смотрит на часы, зачем-то глядит в вечернее небо — а я и не заметил, как солнце к закату клонится.

— Ты чего? — спрашиваю.

— Чего-чего, боюсь, вот чего. Всего боюсь. Отходняк у меня.

— Может, останешься до завтра? — осторожно спрашивает Манга. — Давай я скажу, чтобы в гостевом домике постелили, как раз один еще свободен. Хоть поспишь на свежем воздухе, на тебе же лица нет. Тут знаешь как спится? Погоди, я сейчас…

— Нет, спасибо, я поеду, пока Дик с Аланом не вернулись. Вы поймите меня правильно, я не могу с ними говорить, сил не осталось, да и нежелательно это.

— Пока не забыл… Алан давно хочет тебе позвонить, но не хочет навязываться. Что-нибудь сказать ему?

Бенни забавно хлопает глазами от неожиданности.

— Через полгода, — говорит он наконец. — Конечно, конечно, я буду очень рад, так и передай ему. Но только через полгода. Мне сейчас лучше исчезнуть из-за всей этой истории, я буду просто недоступен. Ничего, ребята, продержаться надо шесть месяцев, а там все переменится.

— Почему?

— Потому что Урсула беременна, идиот! — шипит Манга. — Как ты не понял еще?

— Елки-палки… — только и говорю я.

— Будет двое или даже трое «мишек» с земным гражданством.

— И с фамилией — гы-гы! — Нордин!

— У шведов фамилия по матери дается.

— Для этого надо родиться в Швеции, — авторитетно возражает Манга. — А потом, фамилия матери все равно Нордин!

— Вот я попал! — говорит Бенни.

И мы впервые за последний час, а то и больше — смеемся.

Двое или трое «мишек», которых не выгонишь с планеты. Существа, которые не будут врать, а мама их не научит. Маленький шажок одного человека — и гигантский скачок всего человечества. Теперь нашей семье есть чем заняться на столетия вперед. И огребать за это по полной программе. По головке-то не погладят, ой не погладят.

Оказал нам Бенни поистине медвежью услугу. И деваться некуда.

— А знаешь, почему она попросила меня о помощи? — говорит Бенни. — Ситуация вроде безвыходная, и она приходит ко мне. Держи челюсть обеими руками, артист. Эта «мишка», научившаяся врать, обращается не к землянину-пройдохе, который всех надует и таким образом спасет ее детенышей. Вообще наоборот! Она сказала: «Я знаю, ты из семьи, где люди похожи на нас, где не лгут!»

Против его ожиданий, ронять челюсть я не собираюсь.

— Ну, шикарная манипуляция, — говорю.

— Ты так думаешь? — Бенни настораживается.

— Ты за ушами ее следил?

— Она плакала! — говорит Бенни строго.

— Она не добавила что-то вроде: «Вам же приятно будет растить маленьких пушистых медвежат? Они такие хорошие, когда маленькие! Такие плюшевые!»

Бенни отчетливо бледнеет и молча лезет в машину.

— Тебе надо как следует обдумать это все, да? — успеваю я бросить ему.

Дорожка тут песчаная, машина поднимает небольшую пыльную бурю, мы чихаем и плюемся.

— Вот ты сволочь-то! — говорит Манга восхищенно.

— Чего я сволочь? Мы же не врем! Я ему все как на духу высказал… Лишь бы он теперь не врезался от избытка чувств, спаситель человечества…

— Послу-ушай, — тянет Манга, голос у нее садится, и она вдруг прижимается ко мне. — Но ведь нам приятно будет растить маленьких пушистых медвежат?

Это до такой степени не игра, что я отвечаю совершенно искренне и немного раньше, чем успеваю подумать:

— На хрена нам с тобой медвежата, мы что, не можем своих нарожать?

Занавес падает: это Манга пробивает мне снизу в подбородок и, вероятно, глумится над моим трупом, но таких подробностей я уже не вижу.

Прихожу в себя лежа под одеялом в гостевом домике, весь заплаканный. Надо мной сидит убитая горем Манга, ревет в три ручья из своих нечеловечески огромных глаз и причитает:

— Прости меня, Гришенька, дуру пьяную, это я на нервной почве, я же бесплодная, у меня яйцеклеток не-е-ту…

— Да иди ты, — говорю, — в пень со своими яйцеклетками, что стряслось-то?

— Это я тебя уда-а-ри-ла, любимый мой, ненаглядный… Из-за ме-две-жа-ат…

«Час от часу не легче, — думаю. — Какие, блин, медвежата? Кто-то здесь окончательно рехнулся. Задолбала наша веселая семейка, идиот на идиоте: один с крыши падает, у другого социофобия, третий сыну родному позвонить боится, а у этой вон медвежата — пора валить отсюда подальше на гастроли! Правда, от Манги я все равно никуда не денусь, я же ее люблю, она со мной поедет, значит, с медвежатами надо разобраться: о чем ты, милая Хитоми?» Тут Мангу совсем порвало, и последнее, что помню более-менее отчетливо — как молниеносно слетает с нее кимоно.

К сожалению, я головой стукнулся, когда падал, и уехать не вышло, а вышло попасть в ленту новостей: «Известный комический актер получил сотрясение мозга на юбилее дедушки, который сломал ногу и руку!» Манга в порыве самобичевания растрезвонила всей семье, как она меня ударила. Папуля сказал Манге, что в следующий раз открутит ей голову и сядет в тюрьму счастливым человеком, ибо ему надоело смотреть, как она меня уже тридцать лет беспрестанно калечит. Дядя Миша, отчим Манги, сказал, что сам ее прибьет: ты не беспокойся, мне и за прошлый раз по сей день совестно. Манга красиво падала на карачки и божилась, что лично зарежется, а лучше кого-нибудь зарежет во имя меня, чтобы доказать свою преданность и чистоту помыслов. Я так и знал, что ты долбанутая, сказал папуля, и Гришка тоже долбанутый, если до сих пор с тобой водится, ну что за семья, идиот на идиоте! И они с дядей Мишей ушли похмеляться. А со мной сидела мама. Она с утра пахла свежестью и шампанским. Я прямо детство вспомнил.

Мама сказала, что сотряс ерундовый, но в моем возрасте совершенно лишний. И дальше надо будет голову беречь. А потом осторожно спросила, почему нас с Мангой так волнуют медвежата, что мы из-за них подрались, как маленькие. Я честно ответил: «Понятия не имею». «Ну-ну, — сказала мама, — Манга, конечно, девка боевая и разносторонне талантливая, метко бьет в челюсть, но ей уже за сорок, она принципиально бесплодная и с капитальным прибабахом. Так что в следующий раз, сынуля, если уж ты без нее жить не можешь, хотя бы бей первым, ладно?..»

Про медвежат я вспомнил по-настоящему только когда они родились. Воспитывать их нам не пришлось, конечно, хотя они часто бывают у нас в гостях. А мы взяли к себе дочку Бенни, который, бедняга, парой лет позже разбился на машине вместе с женой; годовалая девочка уцелела чудом. Убитый горем Алан сказал, что, по его информации, не все спецслужбы видят будущее Земли одинаково, и Бенни прихлопнули, чтобы передать горячий привет от одной конторы другой. Тем более он был не кадровый, а просто вербованный и после истории с медвежатами, которую провернул самовольно, потерял доверие.

Урсула много раз пыталась познакомиться со мной поближе, но я держу дистанцию: не хочу с ней говорить. С ее детенышами готов болтать часами, а с ней — просто не хочу. Она хорошая, она вообще героиня, но я вижу в ней какой-то надлом, и мне будет слишком больно разглядывать его вблизи. Кажется, она никогда не простит себе, что согласилась на тот эксперимент. Но я-то знаю, у нее не было выбора: «мишки» очень иерархичны, и вежливая просьба старейшин для них равна приказу. Это совсем не то, что у людей, которые тоже по-своему иерархичны: любят прятаться за спинами старших, когда надо сделать неприятный выбор. В общем, мне Урсулу жалко, как жалеют обреченных, а она еще утянула за собой в эту обреченность сначала Бенни, а потом всех нас. И даже Дик, с его способностью рубить наотмашь во имя общих интересов, не помог: на кону стояло нечто большее — доброта и тяга к правде, без чего наша семья и не семья вовсе, а как у остальных, банда.

«Мишек» на Земле живет постоянно уже несколько тысяч, и их все чаще приглашают в посредники. Это становится модно. «Ну просто чтобы не было недопонимания», — скромно говорят люди.

А вот такое ненормальное семейство, как наше, по-прежнему одно.

Правда, оно «слегка выросло», как это называет Дик.

С тех пор как старейшины, впечатленные подвигом Бенни Нордина во имя спасения невинных детенышей, признали ошибкой изгнание Урсулы, в семью по умолчанию вписаны все «мишки», готовые признать себя нашими родичами. Таких набралось миллионов двадцать, остальные просто еще не успели, я думаю.

Мне кажется, ни одного «мишку» больше не отправят в изгнание, ведь он моментально найдет себе новую стаю, и мы его примем — если, конечно, не натворил чего-то незаконного по человеческим понятиям. Как минимум он сможет отсидеться у нас под крылом, пока старейшины не поймут, что дали маху. Мы не боимся перемен и экспериментов — и «мишки» достаточно умны, чтобы учиться этому у землян.

И, конечно, никто из нас, в какой бы уголок обитаемой Вселенной его ни занесло, не останется там без семьи.

## НЕМЦЫ

Война не трогала семью Рау холодными руками до поры до времени: старшие были слишком ценны для страны, чтобы гнать их на фронт с винтовкой, а младшие слишком молоды. Наступление шло стремительно и красиво, победа казалась близкой и сладкой, народ ликовал, и те, кто попроще, не стеснялись в простоте своей поздравлять Рау, когда падал очередной русский город: друзья, готовьтесь, со дня на день фюрер освободит для вас Москву. Поквитаемся тогда за ваших. И за всех наших вообще.

Отец в ответ только морщился. Известно было, что в первые дни войны Россию накрыло жестоким «немецким погромом». Особенно зверствовали патриоты в Москве и Петербурге, спешно переименованном в Петроград. Немцев били где ловили, не разбирая, заезжий ты Мюллер или обрусевший до полной утраты национальной связности Кисельвроде, была бы фамилия нерусская. Попутно досталось эстонцам и жидам. Многие погибли. Русские в дипломатической ноте опровергли это. Фюрер пообещал для начала выпороть императора на Красной площади, а там разберемся.

Отец беспокоился, конечно. Для него московские Рау были не просто далекими друзьями по переписке, как для юного Саши, который появился на свет в двадцать девятом году уже в Германии и ездил на «вторую историческую родину» один раз совсем ребенком. С фотографий на Сашу глядели дорогие лица — похожие, добрые, свои, — но живого тепла дяди Игоря и бабушки с дедушкой он не помнил. А для отца это мама с папой и любимый младший брат. Уговорить стариков переехать никто даже не пытался, а вот из-за Игоря отец страдал: брата он звал к себе много раз. Но тот сделал карьеру инженера-дорожника, стал уже к тридцати годам знаменит, и о Германии отзывался небрежно: чего я там забыл? Ты-то, Дима, понятно что: свои обожаемые авиационные двигатели. А мне на неметчине делать нечего, с дорогами у вас и без меня наведут порядок. Сейчас Россию надо поднимать, Россию… Где и что теперь поднимал Игорь, бог знает. Отец говорил: если кайло — считай, повезло.

Саше тоже сочувствовали — и в школе, и в гитлерюгенде. Выглядело это обычно глупо, иногда грубо, но Саша не обижался: они ведь от души. И только тощий Циммер, которого звали за глаза «дистрофикфюрер», ляпнул:

— Надо бы тебя в гестапо отвести, пускай проверят, что ты за фрукт.

Саша уже примерился дать Циммеру в морду, но тут рядом возник учитель и сказал:

— А ты сходи, донеси на него. Вот прямо сейчас и сходи. Отпущу тебя с урока ради такого дела.

Циммер задумался и никуда не пошел.

А учитель буркнул, глядя мимо Саши:

— Не обращайте внимания, Рау. Не обижайтесь на дураков. И вообще, это ненадолго. Русские собирают народное ополчение. Значит, войне скоро конец. Когда регулярная армия не справляется и поднимают весь народ — значит, всё.

Учитель был ветераном Первой мировой и знал, что говорил. Среди учителей было полным-полно ветеранов, и все говорили одно: раз уже ополчение, значит, русские — всё.

Саша передал слова учителя отцу. Тот криво ухмыльнулся и изрек странное:

— Слушай, ну это немцы. Что они в этом понимают?

Саша отродясь не мог понять, когда у отца немцы умные, а когда глупые. И кого отец больше любит, немцев или русских. Иногда казалось — всех, иногда — никого. Если на работе что-то не ладилось, отец немцев особенно не любил. Говорил, они еще хуже русских.

— А вот насчет «на дураков не обижаются» это правильно. Мы не имеем права обижаться, — сказал отец, — нам гордиться надо: российская история нашего рода насчитывает лет триста как минимум, даже приставка «фон» от фамилии отвалилась. Мы равно принадлежим двум нациям и взяли от них все лучшее. Мы русские немцы, какие уж есть. И нам совершенно наплевать, кто и что про нас думает. Хотя положение, конечно, дурацкое.

После чего, выпив еще пару рюмок, отец затянул «Из-за острова на стрежень». И все подпевали, включая тех, у кого приставка «фон» почему-то не отпала от фамилии, несмотря на те же триста лет. Очень красиво получалось у кузена Гуннара, правда, тот по секрету признался Саше, что совсем не понимает смысла, просто звук воспроизводит. А вот песню про серенького козлика Гуннар правильно запомнил с детства — и вкладывал в нее наравне с музыкальным талантом еще и чувство юмора.

— Водка! Водка! Серенький козлик! — орал Гуннар. Родичи от смеха валились на стол. Правда, водки Гуннару все равно не давали, рано ему еще. Он и от пива веселый.

Говорили по-русски и пели русские песни, сидя посреди страны, которая вела жестокую войну с Россией. Ну вот так получилось, а что теперь делать. Можно, конечно, пить горькую и загибаться от тоски, но это было бы для Рау слишком по-немецки.

Кузен Гуннар фон Рау пропал без вести в сорок четвертом. Как его забрали, так и сгинул, не прислав ни единой весточки. Вот вам и народное ополчение: война затянулась, превратилась в бойню, потом в драку за выживание германской нации, и если ценный специалист еще оставался ценным специалистом, то нежный возраст больше не имел значения.

Сашино время настало в апреле сорок пятого.

Отец почти не появлялся дома, пропадал на заводе, мама кусала губы, чтобы не плакать. Отец не мог спрятать сына от войны, он был для этого слишком на виду. Даже у нацистских бонз дети шли на фронт. Единое общество, все равны, никаких исключений. Здесь вам не Россия, где буржуи и аристократы задирают нос, здесь Германия, и если ей плохо, значит, плохо будет сразу всем, у нас тут нет привилегированных, а чего вы хотите, сами за это боролись. Отец надеялся, что девятиклассников все-таки в бой не бросят. Ничего он не мог поделать, у него и так положение было хуже губернаторского; Саша примерно догадывался, что это нелепое и глупое положение. Отец успел сказать ему только: если не дай бог чего, вас одних умирать не пошлют, с вами будут старшие, ты следи за ними внимательно и делай как они. Ищи ветеранов, тех, кто в прошлый раз воевал, и притирайся к ним поближе. Они знают, как правильно.

Ветеранов оказалось двое, учитель истории из соседней школы и автомеханик с соседней улицы. У них был пулемет и задача удерживать мост.

С той стороны моста уже бабахало, пока еще в отдалении.

— Вот нелепость какая, — говорил учитель механику, рассеянно теребя патронную ленту. — Русские помогали фюреру, практически с руки его выкормили, чтобы тот бодался с англичанами, и англичане не мешали русским. А фюрер взял да напал на русских, чтобы те не мешали ему разбираться с Англией! И в итоге бородатые приперлись к нам вместе с англичанами! Да еще американцев притащили. А мы с тобой, значит, опять воюй на два фронта на старости лет…

— Ну так ихний царь размазня, это все знают, — говорил механик, поправляя на бруствере мешки с песком. — И король ихний тот еще либерал. Им чего жиды подскажут, то они и делают. У фюрера бабушка была жидовка, слыхал? Подсунули нам какого-то австрийского зяму, а мы и рады…

— Там конституционные монархии, и от царей с королями мало зависит, — говорил учитель. — А вот жидов не надо было трогать. То есть надо было их растрясти, конечно, но поаккуратнее. Отыгрались они на нас, и еще как отыграются, помяни мое слово. Им теперь одного надо: сжить как можно больше немцев со свету.

— Получается, мы сейчас с тобой делаем то, чего надо жидам? — спрашивал механик.

— Именно, дорогой товарищ, именно, — отвечал учитель.

Девятиклассники слушали этот разговор, вытаращив глаза.

Девятиклассников прислали к мосту аж целое пехотное отделение с винтовками и парой ящиков фаустпатронов. У них была задача — стоять насмерть. Собственно, на что еще годятся десять необстрелянных мальчишек? Стоять да умирать.

— Осталось день-два продержаться, — заявил тощий Циммер. — Фюрер пустит в ход Оружие Возмездия, и это будет перелом войны. Мы победим!

Механик обернулся к Циммеру, пересчитал взглядом гитлерюгендовские значки у него на шинели и сказал:

— Наломались уже. Напереламывались. Ну-ка, парень, дай взглянуть на твое Оружие Возмездия. Что-то мне у него затвор не нравится.

Циммер отдал ему винтовку. Механик извлек затвор, кинул его в реку и вернул «маузер» оторопевшему парню.

— А то мало ли, — непонятно объяснил он.

— Вы… — начал Циммер, краснея.

— Щас в морду, — очень понятно на этот раз объяснил механик.

Циммер огляделся. Никто из отделения не собирался его защищать. Он всем давно надоел со своим Оружием Возмездия. Тут дураков кроме него не было.

— Значит, так, молодые люди, — сказал учитель. — Вы меня знаете, ну, некоторые из вас точно. Я не хочу тут проповедовать и разводить философию. Я объясню положение в двух словах. Бородатые будут здесь очень скоро. И они не станут с нами церемониться. Если мы решим отбиваться, нас расстреляют из танков или накроют с того берега минометами. Если мы поднимем лапки кверху, нас все равно пристрелят, к сожалению. У бородатых нет времени с нами возиться, они спешат продвинуться вперед насколько можно, занять побольше нашей территории. Они прихлопнут нас, просто чтобы мы не болтались у них в тылу. Мы покойники в любом случае, если останемся здесь. Есть только один шанс — бросить все и уходить навстречу американцам.

— Измена! — заорал Циммер, и механик дал-таки ему в морду.

— Сейчас измена — погубить себя, — сказал учитель, глядя, как Циммер ползает на карачках, собирая зубы. — Ради Германии вы обязаны выжить. Вам заново поднимать нашу родину из праха. Бородатые не задержатся тут надолго, они заберут все, что им понравится, и уйдут восвояси. Они всегда так делают, я ведь историк, я знаю. А мы останемся в разоренной стране. Вас ждет впереди очень много работы. Вы нужны Германии живыми. Все ясно? Хорошо. Помоги мне, Йохан.

Они с механиком подхватили на руки пулемет и швырнули его далеко в реку.

— Жалко, — сказал механик.

— Да, отличная вещь, — сказал учитель. — Ничего, потом вернемся — достанем. Американцы нас долго не промурыжат, зачем мы им нужны… Мальчики, бросайте оружие. Сейчас оружие — это ваша смерть. Бросайте — и побежали.

И они побежали.

Самое страшное, что запомнил из войны Саша Рау, это были не бомбежки и не артиллерийский обстрел, под который он в следующие дни попадал несколько раз. И даже не чавкающий звук, с которым пуля бьет твоего товарища. Нет, самое страшное — это был берег следующей реки, до которой ему посчастливилось дойти живым. За рекой стояли американцы, надо только добраться до них и поднять руки, и твоя война окончена.

Шел дождь. Поверх реки стреляли. Берег был серый и шевелился. Это ползли вниз, к холодной воде, люди в серых шинелях.

Всю последующую жизнь Саше будет сниться эта серая волна.

Он вернулся домой через месяц. Перед домом стоял грузовик, русские солдаты носили в него тюки и чемоданы. Вот как это выглядит, значит, — когда забирают что понравится. Саша до боли сжал кулаки и пожалел, что у него сейчас нет пулемета, да хотя бы винтовки. Но тут из дома вышел отец, а с ним двое в синих мундирах.

— Здравствуй, сынок, — сказал отец. — Ты вовремя. Мы едем в Россию.

Вот как это выглядело на самом деле — когда забирают все, что понравится.

Дмитрий Рау был главным инженером одного из заводов «Юнкерса», и русские вывозили этот завод по репарации подчистую, вместе с персоналом. В десятый класс Саша пошел уже в подмосковной Дубне.

Жили в Дубне просто, без затей, но как-то по-доброму, и с русскими отношения сложились очень спокойные. Видно было, что русские не держат на немцев зла, у них уже переболело. Ну, напали, дураки, так мы их за это наказали, чего теперь с ними делить. Лежачего не бьют. Даже те, кто потерял на войне близких, старались не срываться на «пленных», это считалось нехорошо. Но в морду немецкую дать все-таки могли. Особенно крестьяне, когда привозили на рынок продукты, а потом с выручки напивались. Крестьян на фронте много полегло, да и потерю они острее понимают. В городе пропал у тебя сосед — и пропал, а в деревне это очень заметно: и пахать некому, и в душе пустота… На рынок только мама ходила, ее не трогали.

К Саше в школе сначала цеплялись, а он сказал: эй, слушайте, я с вами не воевал и не собирался. Я же русский, хоть и немец. Я должен был воевать с Америкой. Понимаете? И рассказал про мост, соврав, будто из-за реки подступали американцы.

В школе все обалдели: для начала, десятиклассникам завидно стало, что пятнадцатилетнему мальчишке доверили винтовку и фаустпатрон — и отправили убивать американцев. То есть здесь слыхали про такое, но не верили. Правда, некоторые Сашу осудили: он ведь сдался, не успев никого убить. Америку тут недолюбливали: Россия крепко ей задолжала за военные поставки. Все признавали, что без американской помощи на начальном этапе войны она могла быть проиграна запросто, но должниками себя чувствовать не хотели. И вообще, мы-то кровь проливали, а эти — что? Бензин, в основном. Англичан, про которых говорили, что война стряслась исключительно по их вине, уважали, как ни странно, больше. Они и драться молодцы, и наш император с ихним королем родственники. Хотя оба квашня квашней. Вот Миротворец, это был царь. А нынешний — лопух. И жена у него немка. А ведь хотели на англичанке женить. Женился бы на англичанке — ничего бы не было, понимаешь? Никакой войны. И Гитлера вашего не было бы. Он бы просто не понадобился. Его же англичане нарочно продвигали и спонсировали, чтобы он немцев против русских настраивал, полужиденыш толстозадый. Не веришь?

Так или иначе, от Саши отстали.

Приезжал в гости дядя Игорь, худой, почерневший, хмурый. О «немецких погромах» он знал только понаслышке: в первый же день войны за ним пришли синие мундиры и услали инженера Игоря Рау работать по специальности куда Макар телят не гонял. Потому что фамилия нерусская. Может статься, уберегли его так от лютой смерти в руках толпы… Бабушка с дедушкой не дожили, тихо угасли в тоске и тревоге за сыновей. Холодно и голодно пришлось им на старости лет, потому что в московский дом попала зажигательная бомба, и он выгорел дотла, а капиталы российских немцев были на время войны заморожены. Скорее всего, конфискованы: возвращать их как-то не спешили. Игорь обещал, что будет хлопотать, если надо — хоть судиться, и когда вернет деньги, поделится с Димой по-братски. Ему-то сейчас вообще ничего не надо, честно говоря: живой, и на том спасибо, хотя зачем живой, непонятно… Какие дороги он строил пять лет — не распространялся. Правда, Саша подслушал случайно разговор отца с матерью: тот сказал, что у Игоря, бедняги, волосы заново растут, прежние вылезли. И жена его дождалась, а потом ушла, поскольку как мужчина он теперь никуда не годится. Но это временно, будем надеяться…

Ничего себе дорожное строительство, подумал Саша. Ничего себе пересидел войну в тылу, называется. Да я, пожалуй, легче всех наших отделался. Только страху натерпелся на всю оставшуюся жизнь. Ну так это даже неплохо: я просто больше не буду бояться никогда и ничего. Хватит с меня.

Он приказал себе — и перестал бояться.

И начал жить.

Отец заново налаживал завод, мама хлопотала по хозяйству, Саша доучивался и занимался тем, чем всегда хотел, — сотрудничал в газете. Никто не чинил ему препятствий, только надо было вовремя отмечаться у синих мундиров и спрашивать отдельного разрешения, если собрался в Москву. «Да кому ты нужен, — сказали ему откровенно. — Гуляй свободно и ничего не бойся. Главное, порядок не нарушай, ну, этому тебя, немца, и учить не надо, слава богу, не то что наших вахлаков». Саша на «немца» привычно не обижался, как на «русского» в Германии.

Все чаще он ловил себя на том, что ему в России хорошо, если бы не одно «но». Ему нравились русские люди, их внутренняя мягкость, доброта и терпимость. Нравилось ощущение простора вокруг. Но простор неприятно удивлял запущенностью и необустроенностью. А люди тут жили… — Саша побаивался этого слова, вдруг с языка сорвется и оскорбит кого-нибудь, — убого. Не обязательно бедно, но как-то затрапезно. В России мало что выглядело законченным и доделанным. Непременно часть работы брошена на авось. А если все доделано, то ковырни — посыплется. Это казалось национальным принципом, ведь так строили не только дома, дороги и автомобили, так выстраивали и личную жизнь. Некоторых русских это тоже раздражало, правда, они все списывали на войну. «Ничего, теперь заживем!»

— Не слушай, — сказал отец. — Здесь всегда так было. Это Россия. Тут все через левое плечо и когда-нибудь потом. Кому надо хорошо и сейчас, тот уехал. Думаешь, зачем Сикорский в Америке работает? Думаешь, он не патриот? Думаешь, России не нужны вертолеты? Они тут нужны позарез, желательно вчера, и чем больше, тем лучше. Но можно и завтра. А можно и послезавтра… Здесь сами не спешат и другим спешить не дают. Думаешь, я не патриот? Я просто не мог смотреть больше, как мою любимую страну держат в черном теле, вот и уехал… А они зажимают любую инициативу, потому что боятся. Собственного народа боятся. Убеждают его, что он такой особенный, такой духовный, и ему всякие немецкие кунштюки незачем. Землю надо пахать и родину любить, остальное приложится. Про закон о «кухаркиных детях» слышал? Два поколения инженеров потеряли на этом идиотизме! Проклятье, Гитлер сюда гнал авиационные технологии одну за другой в обмен на зерно, нефть и кредиты — ничего не освоили как надо, обязательно через пень-колоду. Вот я вернулся, я им сейчас нормальный двигатель дам. А не будь войны, так бы и летали маслом заляпанные до самого хвоста… Тут силища немереная, ты сам видел, она вермахту хребет сломала. Только эту силу держат в кулаке, не выпускают наружу и не выпустят никогда. Ради войны кулак разжимают, потом опять сожмут…

Да, Саша кое-что уже видел и мог сравнить. Немецкая «тотальная война» была истерикой. Русское «народное ополчение» было именно что страшной неумолимой силой. Блицкриг пронзил Россию аж до Москвы — тут его и стукнула дубина народной войны. И пошла гвоздить, не считаясь ни с чем. Немецкая армия держалась на молодых и бритых, а ополченцы были уже дядьки, и в честь Царя-Миротворца бородатые, они еще говорили: «Вот когда прогоним фрица, будет время — будем бриться», на этом контрасте и родился миф о поголовно бородатых русских. Плохо обученные, не слишком дисциплинированные, они тем не менее сражались с поразительной стойкостью. Несли огромные потери, но стояли насмерть, а в наступлении отличались редкой неукротимостью. Они не воевали, они убивали. Говоря по чести, «бородатых» хватило ненадолго, но их подвиг дал России главное — выигрыш во времени. За пару месяцев Ставка успела раскрутить маховик перманентной мобилизации, и на фронт одна за другой хлынули свежие дивизии. Эти тоже были слабоваты для настоящих регулярных войск, зато их оказалось больше, чем вермахт мог перемолоть. Наступление захлебнулось. А русская армия с каждым днем набирала силу и знания.

Народ, который обожал Миротворца и уже забыл, когда в последний раз ходил на войну, поборол хорошо отлаженную военную машину со всем ее свеженьким опытом.

Четвертью века раньше Миротворец волевым решением не позволил русским влезть в Первую мировую. Встал над схваткой, сложив руки на груди, — таким его любили отливать в бронзе. Репутационные потери были кошмарны, казалось, Россия никогда не оправится от вселенского позора. Но репутация — это то, что о тебе говорят другие, а русским надо было думать об экономике и народосбережении. У них имелась сильная «партия войны», их мучил стыд из-за того, что бросили народы Балкан на произвол судьбы, что ради мира позволили кайзеру захапать огромные территории, хотя могли взять их себе, — но Миротворец все это задавил. Он сжал кулак очень крепко и не разжимал его до самого конца. Синие мундиры свирепствовали, пресекая вольнодумство, они были повсюду и затыкали рты безжалостно. Страна молилась на царя и стонала под его железной пятой. Все понимали, что он действует разумно — и дождаться не могли, когда тяжелобольной гигант, для которого любое движение было мучением, уже наконец отмучается. После его смерти должен был произойти сильнейший взрыв, но Миротворец и это предвидел, он переиграл своих политических оппонентов из могилы: согласно заранее утвержденному плану его наследник дал стране конституцию и множество невиданных ранее свобод. Ни одна свобода не была пустой возможностью наподобие отпуска крестьян из крепости без земли — нет, на этот раз все было продумано до мелочей, подкреплено экономическими стимулами, и все сработало как надо.

Высчитывали пользу до копейки, планировали на годы вперед. Даже столицу вернули в Москву, дабы перенаправить транспортные потоки и простимулировать развитие близлежащих областей. А что насмерть обидели петербуржцев, так Миротворцу это было все равно, он сам был петербуржец и ни капельки не обиделся, и детям заказал.

К несчастью, любые достижения, великие по российским меркам, выглядели так себе по меркам Европы. Россия по-прежнему не обгоняла, а догоняла, и все тут было, если внимательно присмотреться, через левое плечо. И невыносимо медленно. Тем не менее Дмитрий Рау уехал, а Игорь Рау — остался. Хотя оба горели одним и тем же желанием добиться многого и сразу. Не для себя, а на благо Родины, их так воспитали. Разоренная Германия поднималась с колен, там было самое место для быстрых и энергичных, и Дмитрий преуспел. В благополучной сытой России никто никуда не спешил и другим не давал, но Игорь был чертовски хорошим специалистом и только за счет этого достиг успеха.

Тем временем новый царь играл в большую политику, его министры считали себя ловкими и дальновидными, Англия как «кухня европейской погоды» и постоянный источник беспокойства им надоела, с ней надо было что-то решать, и тут кстати подвернулся Гитлер. Особых идейных противоречий с ним поначалу не заметили, а Германия хоть и не считалась интересным рынком сбыта, зато могла расплачиваться технологиями. При должной поддержке она превращалась в новый центр силы, который мог накрепко связать руки британцам, да и по шее им надавать. Не одной же Англии играть Большую Игру.

Когда Гитлер начал трясти еврейские капиталы, это восприняли даже благосклонно. Когда принялся евреев откровенно убивать, а немцев выстроил в колонны и повел куда-то не туда, возникло подозрение, что он псих, да еще заразил сумасшествием целую страну — а мы ведь его финансировали. На это русские как-то не рассчитывали. Только им сумасшедших немцев не хватало. К счастью, псих, как и планировалось, вступил в открытый конфликт с Англией, и русские вздохнули с облегчением, но сами начали готовиться к войне на континенте. Разумеется, поздно. Разумеется, медленно. Естественно, с упущениями, ошибками, преодолевая головотяпство, коррупцию и кумовство. Но хотя бы так.

И еще долго будут обсуждать вопрос, как бы все обернулось, не догадайся государь обратиться к народу с речью, начавшейся со слов: «Люди русские, братья и сестры…» И собралось ополчение, и вытянуло на себе кризисный этап войны, когда немцы рвались в глубь страны и казалось, что все потеряно…

Обо всем этом говорили открыто, а Саша слушал и не мог понять одного: больше потеряла Россия в результате или приобрела. Людей не вернешь, понятное дело. Но если мыслить как Миртоворец, глядя на десятилетия вперед, стоила ли игра с Гитлером свеч? Насколько оправданна игра самого Миротворца? Ответа не знал никто, ученые строили версии, люди предполагали разное.

Саше запала в голову мысль, что, женись нынешний царь на англичанке, «ничего бы не было». Сама по себе эта нелепая идея стоила полушку в базарный день, но подход к проблеме выглядел интересным. А что, если?.. Могла Россия пойти по другому пути? Куда бы он привел ее?

А ведь был один вариант — самый лучший.

К началу Первой мировой в России накопились внутренние противоречия, тут творился какой-то перманентный пир во время чумы, и все ждали, что вот-вот случится нечто. Вот-вот долбанет. Страна встала на грань революции, здесь было сильное рабочее движение, крепла мечта о справедливом социальном устройстве, а про царизм говорили, что он устарел, неэффективен и держится только на личном обаянии Миротворца. Студенчество насквозь пропиталось левыми идеями и заразило профессуру. Богема увлеклась абстракционизмом и гомосексуализмом. Иоанн Кронштадтский проклинал Льва Толстого, но оба говорили, что так дальше жить нельзя. Всем не хватало свободы. Никто не знал, кого ради этой свободы бить, то ли жидов, то ли немцев, правда, все соглашались, что начинать надо с синих мундиров — и были морально готовы. Единственным спасением виделось как раз вступление в мировую бойню — чтобы отвлечь народ и загнать самую взрывоопасную его часть в солдаты. Но Миротворец сначала довел страну до точки кипения, а потом сорвал клапан, да так, что о революциях уже никто и не заикался, дай Бог дарованную свободу как-нибудь переварить. Только крайние левые на стенку лезли и кричали: «Глаза разуйте, он вас облапошил!» Некоторые с ними соглашались, но в целом всем было не до того.

Саша читал документы левых партий, и ему казалось, что он нашел ответ, правда, совсем не там, где искали другие. Царская воля согнула логичную сюжетную линию: когда история России должна была пойти своим чередом, ее очень ловко завернули вправо. Если бы не игра Миротворца, здесь вполне могла возникнуть первая в мире пролетарская республика, устроенная разумно и по-научному, основанная на идеалах общей цели и общего блага, справедливого распределения и максимальных возможностей для каждого. Открытое и крепко спаянное общество. Оно превзошло бы германский национал-социализм по всем статьям, потому что было наднациональным и надклассовым. Его идеи прекрасно ложились на исконно местные принципы соборности, звучали в лад с православным каноном и вполне могли прийтись каждому русскому по сердцу. Его бы и церковь могла поддержать. И, что самое интересное, запрос на такое общественное устройство был очень силен в Германии. И раз в России все получилось — русские дали бы пример немцам.

Никакого Гитлера не понадобилось бы никому.

Войны не случилось бы вообще. В крайнем случае, социалистическая Россия и социалистическая Германия вместе боролись бы с происками монархической Англии. Хватит экономической блокады, да и просто запереть Черчилля на островах нам на пару раз плюнуть. И пускай там сидит.

«Войны бы не было, войны бы не было», — стучало в виски молоточками. Подумать только, десятки миллионов русских и немцев спасены ради счастья и мирного строительства. Невиданное процветание, блестящие перспективы. Кузен Гуннар живой. Бабушка и дедушка увидели прекрасный новый мир, у Игоря все сложилось иначе…

Саша зашел к синим мундирам и попросился съездить в Москву.

— К Ульянову? — удивился капитан охранки. — Этот фантазер еще жив? А ну-ка, поделись, будь добр, зачем он тебе. Не статью же ты про него писать собрался, кому он нужен…

Саша объяснил. Капитан впал в задумчивость.

— Да-а… — протянул он наконец. — Прямо жалко, что я при исполнении, а то бы подискутировал с тобой. Знаешь, как у нас говорят: лишь бы не было войны? Вот лишь бы не было войны, я, пожалуй, и на рабочую республику согласен. У меня ведь папа в ополчении ноги потерял и брат погиб на Зееловских высотах. Чуть-чуть до Берлина не доехал на танке братишка мой… Кстати, мы вашего Гуннара по-прежнему ищем. Всплывет рано или поздно. Если он у нас в лагерях, конечно… А ведь и тебя, друг ситный, запросто могли хлопнуть — сам подумай, кому это нужно? Лично мне — ни разу. Да вообще русские воевать никогда не хотели. Не то что немцы, прости за откровенность. И между прочим, Ульянов твой по матери — Бланк. Короче, жид. А кто русских с немцами стравил, не мне тебе рассказывать. Так что не верю я ему, вот хоть убей, не верю. А тебе, представляешь, верю! Слушай, а ты еще кому-нибудь эту свою… концепцию излагал уже? Нет? Если будешь, ты мне потом расскажи обязательно, как люди реагируют. Очень интересно, очень.

Опальный философ и экономист Ульянов, отторгнутый научным сообществом за вредный характер и склонность к пропаганде массовых расстрелов для спасения России, оказался частично парализован, но говорить мог, да еще как.

— Вы прямо луч света в темном царстве, батенька! — сообщил он Саше. — То, что молодежь творчески развивает мои идеи, это архиважно! Но, боюсь, вы несколько идеализируете положение. Мы тогда были в меньшинстве, ведь мы были партией мира, мы поддерживали царя в этом смысле целиком и полностью. Да-да, представьте себе, партия, которая требовала отдать власть народу, вступилась за царя в четырнадцатом году! Все остальные хотели воевать. Они обзывали нас реакционерами! Тогда еще не придумали такого слова, а то бы обозвали и фашистами! Единственное, на чем с нами сходился каждый: расстреливать синие мундиры без суда и следствия! Расстреливать как можно больше! Всю охранку — к стенке!

После чего тараторил битый час, объясняя Саше, как все могло бы сложиться на самом деле. Выходило по Ульянову очень похоже на Сашины выкладки, только через порядочную кровавую баню, которая вполне компенсировала отсутствие Гитлера: миллионы бы полегли во имя социализма. Из этой лекции Саша сделал вывод, что плохо знает реалии последних лет царствования Миротворца и что Ульянов таки да, фашист изрядный и склонен к пропаганде массовых расстрелов.

И все же мысль о бескровном установлении мира в Европе путем социалистической революции никак не шла из головы. Ведь могло же получиться. И не было бы в Сашиной памяти того серого берега реки.

— А ты роман про это напиши, — сказал капитан. — Фантастический. А мы издадим и распространим. Нелегально, хе-хе…

— Да я его в Германии напечатаю, там цензуры-то не будет, когда режим оккупации снимут и жизнь наладится, — ляпнул Саша простодушно.

— Это мы еще поглядим, чего там не будет, — сказал капитан. — У вас там опять англичанка гадит, делать ей больше нечего, заразе. Может, там тебя не будет, для начала. Возьмем да не выпустим. Ты ценный парень, нам такие умные самим нужны.

— Может, я сам не уеду, — парировал Саша. — Мне в России нравится, тут люди душевные.

— Вот ты вражина! — восхитился капитан. — Ладно, ладно, мы еще посмотрим на твое поведение. А то и выгоним тебя взашей, немецко-фашистскую морду!

И захохотал.

Над головой капитана висел портрет Бенкендорфа. Тоже немца, между прочим.

— Ты еще молодой и не понимаешь, — сказал капитан, отсмеявшись. — Книга может выйти, извини, бездарной. Но если книга нелегальная, она обречена на популярность. Люди будут ее перепечатывать и распространять по доброй воле. Не читал «Белые одежды» Презента? О том, как академики затравили гениального агронома-самоучку? И не читай, даже не думай. Чудовищная дрянь и графомания. Только у академиков из-за этой книжонки бо-ольшие неприятности. Потому что когда начали разбираться, выяснилось: допустим, агроном-то мошенник, но и господа ученые половину академии разворовали!

— Я-то тут при чем? — удивился Саша.

— Да и Презент ни при чем, — сказал капитан. — Я так, ради примера. Литература, друг ситный, — великая сила. Особенно русская. Особенно если ей разрешить.

Оглянулся на Бенкендорфа и фамильярно подмигнул ему.

Тем временем Рау и фон Рау потихоньку собирались заново, обменивались весточками, все оказались целы и более-менее здоровы, один Гуннар завис между небом и землей, живым его никто не видел, мертвым тоже.

Саша закончил школу, устроился в типографию учеником печатника и на удивление легко приткнулся стажером в местную газету. Для «пленного», пускай он и сын главного инженера, это было отлично. Саша подозревал, что не обошлось без звонка от капитана. В целом жизнь складывалась неплохо, даже приходилось определенные усилия прилагать к тому, чтобы сдуру раньше времени не жениться. Тоску по родному дому, что накатывала временами, Саша старательно давил. Он не мог себе позволить быть неприкаянным, это казалось ему слишком по-русски, и быть несчастным — это выходило чересчур по-немецки.

Он вообще старался поменьше рефлексировать, потому что, когда начинал обдумывать свою историю, на ум шло странное. Однажды Саше вступило в голову, что формально он не кто-нибудь, а бывший солдат вермахта, дезертир и военнопленный, короче — настоящий ветеран Второй мировой войны, только никудышный ветеран, поскольку нарушил воинскую присягу, и по-хорошему надо бы его расстрелять. Это так ошарашило, что он даже водки выпил с перепугу. Ночью ему приснился серый берег, и с тех пор Саша избегал крепкого алкоголя.

Отец, напротив, поддавал все чаще и потом тянул «Из-за острова на стрежень».

— И не смотри на меня так! — сказал он сыну однажды. — Положение у меня хуже губернаторского, знаешь ли.

— Я-то знаю, что это значит, — ответил Саша. — Я все-таки на филфак иду.

На другой год он поступил, и ему разрешили в порядке исключения переехать в Москву, правда, с условием поселения в общежитии — чтобы был под присмотром. Раз в неделю Саша исправно отмечался у синих мундиров. Они в Москве оказались строгие и неразговорчивые, вместо бенкендорфов в кабинетах держали портреты нынешнего министра, и Саша уже скучал по своему капитану. Дядя Игорь глядел молодцом, снова женился и готовился стать папой — похоже, совсем выздоровел после секретных дорожных работ. Он вернул себе прежнее влияние, был вхож во многие высокие дома и довольно быстро пристроил Сашу на радио.

Вот это оказалось действительно неудобное положение: Саша меньше всего хотел быть каким-нибудь младшим редактором, он мечтал о репортажной работе, но с его режимом это было невыполнимо. Тогда Игорь сказал кому следует, и вдруг Саше вышло послабление: отмечаться раз в месяц и перемещаться невозбранно в известных пределах, только чтобы не наглеть, понятно?

— Вам стоит узнать Россию получше, — сказал Саше синий майор, глядя куда-то мимо. — Если останетесь, это пригодится, а если уедете, расскажете там, какие мы на самом деле. А то про нас сочиняют небылицы.

— Про вас — это про госбезопасность? — уточнил Саша.

— Про русских, — сдержанно обиделся синий майор.

Фамилия синего была Берия, и Саша подумал, что рассказывать о нем правду в Германии бессмысленно: ну кто поверит, будто в русское гестапо берут каких-то монголо-татар, да еще позволяют им дорасти до майоров.

Но облегчение режима вышло очень кстати: Саша и правда хотел узнать Россию лучше.

— Это только начало, я слышал, скоро всем будет полегче, — сказал Игорь. — Пора уже, хватит. В конце концов, вы не военнопленные.

— Я был военнопленным, — сказал Саша и помрачнел.

— Ты вообще много успел, братик. — Игорь всегда называл племянника так, да и держался с ним скорее по-братски. — Я тебе даже слегка завидую. Ты у нас везучий.

— Да ну его, такое везение, — сказал Саша искренне.

Из него получился хороший репортер, он много ездил по стране, видел ее во всей красе — и все больше за нее переживал. Ему стало ясно русское убожество и понятна русская безалаберность, и поверил он алгеброй русскую надежду на авось. Здесь не было культа завершенной работы, доведенной до логического конца, и не могло появиться никогда. Здесь такое не особенно поощрялось. Вылизывать все до блеска не считалось необходимым. Это твое личное дело: хочешь — старайся, молодец. Не хочешь — не напрягайся.

В России просто не существовало единого понятия о качестве. Тут жили как бы сами по себе мастера своего дела и еще те, кто стремился вырасти мастерами, — и огромная масса всех остальных. Мастера создавали штучные прекрасные вещи и хорошо зарабатывали. Остальные делали ширпотреб, зарабатывали посредственно, но зато не напрягались. Игорь Рау не умел не напрягаться, поэтому строил отличные дороги, но занимал узкую нишу — у него были свои отношения с заказчиками и подрядчиками, выстроенные годами. Он был мастером и работал там, где действительно нужен. В нише нашлось бы место еще для двух-трех инженеров Рау, а для десятка уже нет. И это странное отношение распространялось на все сферы, начиная с точного машиностроения и заканчивая колкой дров.

К несчастью, Россия могла себе позволить такие порядки: она по-прежнему неплохо зарабатывала на сырье, и когда ей требовались действительно качественные вещи — покупала их. Так не могло продолжаться вечно, но об этом можно было подумать завтра, а еще лучше послезавтра или когда-нибудь потом.

Немцы это уже проходили, но по-своему, по-немецки. В прошлом веке, когда товары из Германии считались второсортным барахлом, особенно по сравнению с английскими, на всех германских предприятиях развернулась фанатичная борьба за качество. Она дала свои плоды через несколько десятилетий. И еще много лет понадобилось, чтобы фраза «немецкое — значит отличное» зазвучала действительно гордо, ведь мало делать хорошие вещи, надо еще и потребителям это доказать. Как в похожей ситуации будут справляться русские, Саша не представлял: скорее всего — никак. Они просто не смогут договориться между собой.

Здесь очень гордились своими товарами, потому что — свои. Это считалось патриотично. Честно признать, что товары — так себе, непатриотично. Товары получались по большей части действительно так себе. Но благодаря политике заградительных пошлин, которую ввел Миротворец и всячески поддерживал нынешний кабинет, рядовому патриоту сравнивать было особенно не с чем. Не по карману.

В этом смысле война с Германией здорово повлияла на русских: патриотизм патриотизмом, но когда ты дошел до Берлина и по дороге увидел, насколько тут все по-другому, в голове сами собой рождаются недоуменные вопросы. Например: а мы что, так не можем? А почему?.. Саша не раз и не два слышал это от русских, вернувшихся с войны. Им действительно было интересно: почему?

Да по кочану.

Ответ напрашивался сам. Великая Россия, какой ее увидел Саша, была страной неисчислимых людских богатств, талант на таланте, но сколько бы их ни реализовалось, загубленных нашлось бы на два порядка больше. Казалось, русская бюрократия создана нарочно, чтобы гнобить всех, кто высунется, и делать это с максимальной эффективностью. Отец был прав: здесь не спешили и другим не давали. И с каким же плохо скрываемым наслаждением, с каким азартом не давали!

— Именно так, — подтвердил капитан. — Это фильтр, балда ты. Пробьются только самые зубастые. А если всем позволять, они страну порвут на тряпочки.

Саша, как приезжал в Дубну, первым делом к капитану шел — выговориться. С отцом на такие темы общаться было бесполезно, он только лишний раз злился. Он слишком хорошо все это знал, испытал на себе еще в молодости. А Саша хотел понять, отчего здесь так странно.

— Потому что у нас всего боятся, — говорил отец.

— Потому что у нас всего слишком много, — говорил капитан. — Вы, немцы, трясетесь над каждой веточкой, а мы целые леса на дрова изводим. Поэтому душа русская широкая, и ей только дай развернуться, полетят клочки по закоулочкам. Вот ты про революцию думал — радуйся, Саша, что революции не было. Если революция в какой-нибудь Франции задрипанной — ее хватает тряхануть всю Европу, а случись она в России — мы бы ее на весь мир распространили, чтобы сразу всех осчастливить. Мы бы огнем и мечом пронесли свет истины с востока на запад и далее везде. Миротворец это очень хорошо понимал. Он не только Россию спас, он планету в целом уберег от такого кровопролития, что Вторая мировая покажется игрой в войнушку. Мы бы вам показали социализм, хе-хе… Тот социализм, который у вас Гитлер построил, это сравнительно богадельня и вегетарианство.

— Сами же говорили, что русские воевать не хотят, — вспомнил Саша.

— Какая такая война? Исключительно свет истины в каждый дом. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим. Нам нельзя, понимаешь ли, быть миссионерами. Мы как идеей загоримся — ни своих, ни чужих не жалеем. Ты про историю раскола читал? Ученые прямо говорят: уму непостижимо, чтобы из-за такой ерунды было уничтожено столько народу и причинен такой ущерб стране. А представляешь, на что русские способны, если втемяшат себе в голову, будто у них есть шанс осчастливить человечество? Ты с Ульяновым общался: думаешь, у нас мало таких?

— Он хотел только добра, — твердо заявил Саша. — Просто не вовремя и негодными средствами. Но в главном-то он прав!

— Спокойно, друг ситный, — сказал капитан. — А вот допустим… Христианство прогрессивнее многобожия? Тогда почему его везде, куда ни глянь, насаждали принудительно, огнем и мечом?

— Ну вы сравнили!

— Спокойно, спокойно. Социализм прогрессивнее капитализма? Тогда зачем Гитлеру понадобились такие жесткие меры, чтобы его установить? И то это был не настоящий социализм, а так, серединка на половинку и во многом фикция. И ведь он с промышленниками договорился по-хорошему, отдал им еврейские капиталы, а иначе всякие Круппы и Тиссены съели бы Адольфика на завтрак и остальными страшными фашистами закусили.

— Некорректное сравнение. Социализм не религия, — сказал Саша.

— Разве? — Капитан ехидно прищурился, ну прямо Ульянов.

Саша не нашелся, как ответить — так, чтобы сразу. Все возможные ответы казались слишком развернутыми и потому неубедительными.

— Я просто ищу вариант, при котором не было бы войны, — буркнул он наконец. — А вы?

— А мы заботимся о благе государства, — сказал капитан. — Кстати, иногда государству бывает очень полезна война. Например, Вторая мировая сильно улучшила породу немцев, потому что по ее итогам мы перевешали все ваше самое заметное дерьмо. И в войска СС попадали самые отпетые немецкие кретины — и гибли массово, это тоже хорошо. А выжили по большей части мудрые, вроде твоих учителя с механиком, про которых ты рассказывал, и умные вроде тебя самого. В обозримом будущем вы не будете страдать ерундой, а будете строить новую хорошую жизнь. Мы уж проследим за этим. Так что для Германии это очень полезная война.

Саша глядел на капитана во все глаза: с такой оценкой войны он еще не сталкивался.

— Вот для России — нет, не полезная была война, — продолжал капитан. — У нас погибли лучшие. Те самые бородатые, да, ты понял. Отцы семейств и патриоты. А молодняк прогулялся по твоим Германиям, насмотрелся там глупостей и сделал неправильные выводы. Теперь, кого ни спроси, все говорят, что мы неправильно живем. Там, понимаешь, и рабочим больше платили, и средний класс жировал, и вообще все красиво, а у нас некрасиво. А за чей счет они жировали, а? Кто всю Европу под себя подмял и ограбил?..

Саша мог бы ответить, что Германия, прежде чем ограбить Европу, сама себя вытянула из страшной разрухи. Мог бы сказать, что немцы пахали — как ни одному русскому не снилось. Но промолчал. Это все с чужих слов, по рассказам старших, он-то маленький был и ничего толком не видел. Он помнил уже гитлеровскую Германию — страну весьма своеобразную, мягко говоря. Ее очевидное процветание неспроста закончилось войной: Гитлер спасал экономику. Ну так у Гитлера и социализм был ненастоящий.

Русские могли построить настоящий социализм, и войны бы не было — это все, что Саша знал. Но об этом тоже лучше молчать. А то выходит слишком обидно для русских: будто из-за них одних все так глупо сложилось.

И он замолчал.

Они уезжали в пятьдесят первом. Опять перед домом был грузовик, снова русские солдаты носили тюки и чемоданы и у крыльца стоял отец, а рядом — синий мундир. На этот раз главный в Дубне — полковник.

— Все-таки уезжаете, Дмитрий Михайлович?

— Да, — сказал отец. — Здесь наша родина, но там — наш дом.

— Ну-ну… — протянул синий.

Пожал отцу руку и ушел, не проронив больше ни слова.

— Надеюсь, ты понимаешь, — сказал отец Саше.

— Конечно. Что ты так смотришь, я же мог остаться… Я тоже хочу домой.

Вдруг в доме — пока еще этом доме, — зазвонил телефон.

— Не могу. — Отец помотал головой. Он выглядел таким усталым, каким Саша его даже в войну не видел.

— Я подойду, — сказал Саша.

Звонил капитан:

— Не зашел попрощаться, свинтус. Ладно, я понимаю. Есть диплом?..

Саша не успевал доучиться, и пришлось сто раз договариваться, просить разрешения, обивать пороги и так далее, чтобы позволили закончить экстерном. Очень помог майор Берия, хоть он и дулся на Сашу по старой памяти, что тот признал его не за русского, а только за госбезопасность.

— Есть диплом.

— Поздравляю. А у меня есть твой Гуннар. Точнее, у тебя есть. Он уже год как на свободе. Отбухал тут пятерочку на строительстве — и домой уехал.

Саша аж подпрыгнул.

— Сам его теперь ищи и выясняй, чего он писем не писал, — мстительно сказал капитан. — Хорош братец! Хотя он, судя по документам, малость по голове стукнутый. Может, он вас, немчуру, из-за этого разлюбил.

Саша вспомнил, что у капитана родной брат погиб, и решил не обижаться. Дело привычное. Не обижаться и не бояться.

И не вспоминать серый берег холодной реки. И не думать, как тебе повезло.

Гуннар фон Рау был ранен в первом же бою. Он дрался в траншее врукопашную один на один с бородатым русским, и тот почти его задушил, когда откуда-то сбоку пришла очередь из крупнокалиберного пулемета. Гуннар вспомнил это не сразу — красные брызги в лицо и тупой удар по голове. Он себя-то не сразу вспомнил. Его подобрал на поле боя польский крестьянин, привез на тачке к себе домой, выходил и определил в батраки за еду. Но Гуннар страдал головными болями и терял зрение — кому такой нужен. Поляк сдал его русским. Гуннара отправили в Россию, в лагерь, чтобы искупил свои злодеяния честным трудом на строительстве. В лагере Гуннару стало уже совсем плохо, и вдруг ему повезло. Русский главный врач был талантливым хирургом, в мирное время — специалистом по черепно-мозговым травмам. Немецкий парнишка, говоривший по-нашему без акцента, ему приглянулся, и он взялся за лечение с большим энтузиазмом. Через полгода Гуннар был как новенький, только с железной пластинкой в черепе. На тяжелых работах его не использовали, он стал переводчиком. У него хватало времени на раздумья, и он с чисто немецким упорством пытался осмыслить феномен Второй мировой и своего места в ней. Зачем его послали убивать русских? Зачем он пошел? Ну да, выбора не было, он знал, что если дезертирует, его родным отомстят. Но все-таки он теперь военный преступник. И ведь с кем воевал-то, со своими воевал. И они его чуть не убили. А теперь вылечили. Как со всем этим дальше жить?

Приехав домой, Гуннар с удивлением обнаружил, что если в России он был задрипанным пленным солдатиком, никому, в общем, не нужным, то для немцев он — уважаемый ветеран боевых действий, за что ему полагается медаль и скромная пенсия. Медаль за войну с русскими Гуннар фон Рау бросил с моста в реку, проводив ее хлестким русским словом. Сам того не зная, он угодил медалью точнехонько в пулемет, который учитель и механик так и не вытащили, потому что с войны не вернулись — увы, синий капитан ошибся на их счет… Пенсия была не скромной, а очень скромной, но ее хватало на какую-никакую еду, и Гуннар смог поступить на факультет психологии. Он оказался не оригинален: почти все идут на психфак, лелея надежду разобраться в себе. Факультет был битком забит травмированными ветеранами. Гуннар получил диплом — кто бы сомневался, что он специализировался по психологии комбатантов, — и даже работал в реабилитационной клинике. Он оттаял, стал внешне прежним весельчаком Гуннаром, но для полного счастья чего-то не хватало. И в один прекрасный день он пошел в духовное училище.

И оказалось, что у него талант: если как психолог он работал с бывшими солдатами индивидуально, и получалось не всегда хорошо, то словом с амвона он мог утешить и успокоить много ветеранов сразу.

Позже Саша организовал ему передачу на радио. У Гуннара такой голос — для радио в самый раз. И говорил он этим голосом слова, пробиравшие насквозь, очищавшие душу. Даже программный директор Циммер, которому фашисты зубы вырвали клещами за антивоенную пропаганду в сорок пятом году, чудом не расстреляли, и он с тех пор недолюбливал ветеранов вермахта, — и то ставил Гуннара всем в пример.

Сейчас пастор Гуннар довольно часто бывает в Москве — читает великолепные проповеди в кирхе на Китай-городе. После работы он идет в гости к «брату Игорю», который на самом деле его двоюродный дядя. Игорь уже отошел от дел, но числится главой попечительского совета автодорожного института не только ради признания заслуг. Он все еще может протолкнуть большой проект, когда его ученики сами не справляются. Бывает, люди стареют, а Игорь стал велик.

Иногда в Москву приезжает Саша, и тогда они душевно сидят втроем. В какой-то момент раскрасневшийся Гуннар не выдерживает и, хлопнув еще рюмочку, начинает петь русские песни своего детства.

— Водка! Водка! Серенький козлик! — орет Гуннар профессиональным пасторским голосом, и Игорь хохочет до слез.

Саша только грустно улыбается. Саша с годами стал очень сентиментален, но старательно давит это в себе и лишь при братьях выпускает сокровенное наружу. И когда Гуннар, как полвека назад, затягивает «Из-за острова на стрежень», Саша вспоминает отца, родимый дом, проклятую войну, тот мост и двоих с пулеметом — вспоминает все. И еще серый берег холодной реки. И ему хочется плакать.

Иногда он действительно пускает пьяную слезу: по упущенным шансам, по несостоявшемуся всеобщему счастью, по бездарно растраченным жизням немцев, русских, англичан, американцев. Ему всех жалко. Братья знают это за ним и очень ему сочувствуют. Добряк Гуннар — искренне, холодноватый Игорь — несколько через силу.

Саша написал свой роман в жанре альтернативной истории — обо всем этом. Назвал его «Фатерлянд». Надеялся, что люди прочтут и задумаются.

Но роман получился так себе и прошел незамеченным.

Игорь глядит на плачущего Сашу и наливает ему твердой рукой в старческой «гречке» еще рюмочку.

Над головой Игоря, над его креслом в столовой, висит портрет государя. Только не действующего, а Миротворца.

Игорь говорит, портрет ему нужен, потому что русские — без царя в голове, и он так компенсирует свою интеллектуальную недостаточность. А Миротворец — потому что был последний настоящий русский царь, таких больше не делают.

Иногда Саше хочется запустить в портрет рюмкой, но Саша сдерживается. Он уверен, что знает точно: все могло быть иначе, если бы не царь. Он ненавидит царизм. Но швыряться в портреты — это слишком по-русски.

А горевать о том, что не сбылось, — это вполне по-немецки.

## МЕЖДУ ДЬЯВОЛОМ И ГЛУБОКИМ СИНИМ МОРЕМ

> …Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить… Литература, театры, кино — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать… художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства… Будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности… Будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку всегда будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее.

> Приписывается Аллену Даллесу, на самом деле — А. Иванов, «Вечный зов», редакция 1981 г.

> Апрель 1981 года, юг США

Сержант-детектив Вик Рейнхарт прибыл на место уже к шапочному разбору: мостовая покрыта толстым слоем битого стекла, дом напротив весь в пулевых оспинах, преступник вообще в решето, спецназ раскладывает своих по машинам «Скорой помощи», эксперт-криминалист уныло бродит от одного белого силуэта к другому. У того парня был «Ругер-Мини» с тридцатизарядным магазином, и стреляла эта падла — в смысле, не винтовка, а эта падла — резво, как из автомата.

Репортеры еще не слетелись на дерьмо, зато через оцепление ломится грузовик компании по эксплуатации лифтов — всегда бы так.

Пару минут Вик и Лора топтались на месте, оглядываясь и привыкая: чего они раньше видали в своем «отделе убийств» — поножовщину да бейсбольнобитие, ну, для разнообразия, утюгом по голове. До провинциального Джефферсона как-то не дошла мода на любительские холокосты с применением гражданского оружия. Тут бабахали редко и по закону: мирные жители валили грабителей. Еще наши, было дело, ловили злостного угонщика, стреляли по колесам, рикошетом порвало ухо карликовому шпицу — попробуй нарочно так попади, — хозяйка собаки подала в суд, с тех пор нам запретили стрелять по колесам…

Копы шутили: «Вот мы ловко устроились, на такой работе только от старости помирать!»

Еще вчера шутили.

— Прогресс, мать его, не стоит на месте. Каждой деревне — по маньяку! — сказала Лора.

Очень ей не хотелось идти опрашивать свидетелей. Но именно сегодня начинать должна была она. Лучше, чтобы она. А Вик поднялся на крышу поглядеть, что осталось от «снайпера»… И спустился вниз с ответом на самый главный вопрос. Пять минут — и дело вроде бы яснее ясного, а ни черта подобного.

Картина преступления оказалась на редкость прозрачной и столь же загадочной. Все понятно, как оно было, только поди пойми зачем.

Ты же не маньяк, куда тебе в его логику вкопаться.

* * *

Около полудня человек, которого уже к вечеру вся Америка будет звать «джефферсонским снайпером», поднялся на крышу. Разобранную винтовку он нес в футляре от гитары — тоже, конечно, заметная штука, но не пугает людей. В плечевой кобуре у него был револьвер тридцать второго калибра. Обычно маньяки-убийцы запасаются боеприпасами и провизией: гулять так гулять. У этого только бутылка колы, один магазин к «Мини» и шесть патронов в барабане «смита». И портативная рация, настроенная на волну женского такси. Модная штука, недавно у нас — в смысле, не рация, а такси для баб. У англичан идею подхватили. Кстати, неплохо для профилактики разбоя и насилия.

Офис такси был в доме напротив, а на лавочке у дверей курили девчонки: четверо водителей, исполнительный директор компании, тоже по совместительству водила, и секретарша, она же уборщица. Некоторые страшные, особенно исполнительная, а вот секретарь — очень даже ничего блондиночка. Кстати, именно ее стрелок пощадил. Трудно поверить, что такой меткий и быстрый ублюдок, с его-то талантом валить по человеку в секунду, упустил добычу, парализованную ужасом. Да они там, в общем, все застыли, когда началось, — шмаляй на здоровье. Естественная реакция, если рядом ударяет пуля: замереть и сжаться хотя бы на мгновение, спросите любого снайпера. Преступник не был снайпером, зато был, как потом узнали, охотником, а дичь удирает не раздумывая, вот он и насобачился, растуды его туды…

Исполнительную директоршу и двух водительниц он убил выстрелами в грудь, потом внизу началась суета, и еще одной, прыгнувшей к дверям офиса, он продырявил легкое, а последнюю, метнувшуюся к гаражу, достал на бегу в позвоночник. Секретаршу, которая, рискуя собой, бросилась к женщине-боссу, что тихо сползала уже мертвая с лавки, стрелок будто и не заметил. Зато всадил пулю в окно комнаты диспетчера: то ли обозначил намерение, то ли привет горячий передал.

И все кончилось. Потом стрелок положил винтовку, достал револьвер и метко жахнул себе тридцать вторым точно в сердце. Когда именно, установить не удалось. Может, он еще понаблюдал за неразберихой внизу. Может, и полицию дождался, кто его знает. Вдруг ему хотелось заодно пострелять по бабам в униформе, а таких, как назло, не приехало? Короче, он лежал вниз лицом, головой к краю, и винтовка под ним, и ствол торчал с крыши — самую малость, но видно.

И вот из-за ствола дурацкого и еще положения тела начался полный трэш, которого лучше бы не было, потому что стыдно очень, только без трэша у нас не всегда получается. Мы стараемся, конечно, работать четко, но иногда как заклинит… Видимо, это не по-американски — когда строго по плану и в рамках приличий. Широкая нация, размашистая, за что ни возьмемся — только прячься. Все у нас большое и поэтому громко падает. То-то нас за границей не любят, а мы уверены, будто нас нельзя не любить. Ведь мы такие идиоты, загляденье просто.

Примчались наши, дымя резиной, увидали тела и кровищу, уже знали, что выстрелы были с крыши, сразу заметили ствол. Начали орать этому уроду, чтобы он сдавался, падла, а когда он, падла, не сдался, открыли шквальный заградительный огонь, чтобы не мог высунуться. Ну, нервничали ребята, можно понять: они раньше такого не видали. Потом всех наказали.

Тем временем спецназ битком набился в лифт, а кому не хватило места, рванули вверх по лестнице. В лифте сработало реле перегрузки, и тогда двое мордоворотов подпрыгнули и растопырились, упершись в стенки, чтобы реле обмануть. А то грустно пешком во всей амуниции на шестой этаж, пускай молодые бегают. И кабина поехала, опасно скрипя. Она новая была, недавно ставили. Но все остальное, по чему она там ездит, вкорячили в тот дом, ей-богу, задолго до изобретения лифтов, а само здание строили негры, только-только импортированные из Африки, прямо из трюма парусника. Через три этажа механизм лифта громко хрустнул и развалился сразу весь, и кабина новая тоже. Странно, дом не рухнул. Что интересно, клиновые уловители сработали, только фиг чего они поймали, там особо нечего было ловить. Потом всех наказали, когда выздоровели.

А молодые, которые пешком бежали, увидали на крыше ту падлу, носом вниз поверх винтовки, будто вот-вот снова пальнет по улице и вдруг кого из наших ухлопает… Молодых тоже понять можно. Шесть этажей бегом в полной броне не сахар: еле дышишь, плохо соображаешь, забрало еще запотело, потому что вчера дюжину пива выдул. Ну и боязно, если честно: мало ли как поведет себя преступник, упорно не желающий сдаваться и цинично разлегшийся на крыше спиной к тебе? Засадили в него очередь без разговоров. А то чего он, падла, не сдается… Молодых сурово наказали, и за пиво в том числе.

По итогам разбора влетело всем, даже Рейнхарту за опоздание, хотя он с другого конца города ехал, но еще вопрос, чего они там с Лорой забыли, на том конце. Вик привычно соврал, что забыл там ценную информацию по глухому делу. Лейтенант так же привычно не поверил. Вик был честный и неглупый коп, но раздолбай. Небось сидел жрал бесплатный ланч у китаезы, которого год назад спас от рэкета. И, что для сержанта Рейнхарта особо характерно, спас по чистой случайности, просто мимо проходил. А так сержанта не докличешься. Когда сержант внезапно требуется начальству, фиг найдешь его. Сразу у него дела на другом конце города. Шибко деловой у нас сержант Рейнхарт, да? Чего молчите — думаете, как бы еще соврать? А не надо тут думать, надо работать! Кто-кто работает?.. Какой отчет?.. Этот комикс для умственно отсталых вы называете отчетом?.. И так далее, и тому подобное.

…Стоя на крыше и глядя вниз, Вик уже догадывался, какие теплые слова услышит от лейтенанта. Даже закрой ты дело прямо сейчас, тебе все равно вдуют — просто за компанию. Но, господи, какое было бы счастье схлопотать ведро помоев на голову, настоящее, не иносказательное, взамен пяти белых силуэтов на асфальте!

И то, что в бумажнике «снайпера» Вик нашел водительские права, нисколько его не утешало.

Девчонок-то не вернешь.

И этого урода не спросишь, чего он на них вызверился.

А главное, в чем совсем не хотелось себе признаваться, — Вик был напуган. В его город вломилось что-то страшное. Нечеловечески безжалостное. Оно раздавит тебя, если ты встанешь на его пути. Но ты обязан. Иначе меняй профессию.

* * *

Рейнхарт вошел в офис, где тихо всхлипывали, обнявшись, секретарша и диспетчерша. Врачи уже накапали им успокоительного. У Лоры было такое лицо, будто ей тоже не помешало бы.

— Взгляни, — сказала она, протягивая открытый блокнот.

Вик проглотил комок в горле, откашлялся и сдавленно произнес:

— Дамы, я сержант Рейнхарт. Мы с детективом Фарина ведем это дело. Понимаю, как вам трудно, но…

Бормоча привычные слова, он глядел в блокнот — и осекся. Лора, умница, не теряла времени и набросала список персонала такси. Деловито пометив крестиками выбывших. Живых осталось четверо, включая президента компании мисс Беверли Уорд и…

Последним в списке был мужчина. Единственный мужчина. Некто Джон Кеслер, механик-ремонтник. Сегодня с утра приболел.

Вик достал ручку, поставил напротив его фамилии крестик и вернул блокнот Лоре. Поймал удивленный взгляд, слегка мотнул головой в сторону крыши.

Тут Вика крепко толкнули: в офис ввалилась мисс Беверли Уорд.

Вик подумал, что раньше видел ее, только, убей бог, где именно, не вспомнит. Президентша оказалась крепкой широкой дамой, одетой в брючный костюм почти мужского кроя и ботинки на низком каблуке. Тяжелая челюсть, тяжелая поступь, тяжелый взгляд. И стрижка коротким ежиком. Лора, девушка фигуристая, способная кого хочешь вырубить одним пинком, рядом с этой бой-бабой смотрелась как статуя греческой богини. Только сейчас до Вика дошло, что именно так и есть: вылитая Афина Паллада, он в телевизоре видел. Хороша у него напарница. Стреляет только небрежно, ну да нам все равно запретили…

Увидав бой-бабу, детектив Фарина встала и машинально приосанилась. Вик с трудом подавил неуместный смешок.

На него самого президентша глянула так, будто это он тут всех поубивал.

— Можете оставить нас хотя бы минут на десять? — пробасила мисс Уорд вместо приветствия.

— Разумеется, мэм. — Вик поманил Лору за собой и вышел на улицу. Под подошвами захрустело стекло.

Вик бесцеремонно уселся на «расстрельную скамейку», вытянул ноги и закурил. Лора пристроилась рядом.

— Ишь, куда ее занесло, — сказала она.

— Я, кажется, знаю эту суровую даму, — сказал Вик. — Не помню только откуда.

— Да ты что! Это же Беверли-с-Яйцами! Главная феминистка города Джефферсона.

— Типа, «все мужики сволочи»?

— Ты ее недооцениваешь. Мисс Уорд у нас представитель какой-то всеамериканской лиги защиты прав убогих. Любых убогих оптом, чтобы два раза не бегать. Там крутятся серьезные деньги, это отличная кормушка для того, кто не любит работать. Она ведь из тех еще Уордов, старых, ну, ты понял. Состояние давно профукано, а все равно, спорю, эта Беверли ничего тяжелее хера отродясь в руках не держала…

— Злая ты, — сказал Вик с плохо скрываемым удовольствием.

— Не люблю таких ловких, — отрезала Лора. — Между прочим, и такси тоже не ее личный бизнес. Это отделение большой сети, которая сейчас по всей стране разворачивается. «Голова» у них в Нью-Йорке. Иначе они в Джефферсоне прогорели бы. Заказы есть каждый день, но пока они тут больше тратят, чем зарабатывают. В общем, та же история, что с феминизмом: ловкая тетя Беверли чужие деньги крутит. Она же ничего больше не умеет…

— Давно ты ее видела в последний раз?

— Где-то с годик. Помнишь, когда мэр запретил гей-парад и из-за этого наши подрались с гомосеками?..

— Я был на другом конце города, — пожаловался Вик.

— Именно мисс Уорд приходила с протестом, грозилась из шефа все дерьмо вытряхнуть. Не было тогда еще никакого такси, фирма свежая.

— Женское такси, в принципе, дело хорошее… — протянул Вик задумчиво. — С точки зрения профилактики.

— Кто бы спорил… Ну что, начальник, надо двигать к Кеслеру домой и переворачивать все вверх дном. Вдруг отыщется зацепка?

— Наши уже там. Слегка задержимся, беды не будет. Давай подумаем, что мы тут видим странного, кроме самого факта расстрела. — Вик кивнул под ноги.

Лора слегка поежилась: ее туфля была совсем рядом с меловым контуром на тротуаре.

— Стрелок не дождался приезда мисс Уорд. Либо не мог, либо она его не интересовала.

— И секретаршу он не тронул, — добавил Вик. — Хотя в окно диспетчера весьма красноречиво запулил. Демонстративно запулил, я сказал бы. Секретарша — черт с ней. В первую очередь меня интересует мисс Уорд. Очень интересует.

Лора насмешливо покосилась на Вика.

— Хочешь спросить, как она умудрилась довести мужика?.. Да ей это раз плюнуть, она вас в принципе за людей не держит. Так, самоходные фаллоимитаторы. Ей волю дай, она вам запретит женщинам двери открывать. Я уж молчу про стул подвинуть…

— Насколько Кеслер мужик, еще вопрос, — заявил Вик.

Лора несколько раз моргнула, и Вик обратил внимание, какие у нее длинные и пушистые ресницы. А раньше в упор смотрел — не видел. Интересно действует на отдельных мужчин феминистка и защитница прав убогих мисс Уорд.

— Взбесился на почве импотенции? — несмело подала версию Лора.

Вик пожал плечами. Он просто сказал первое, что на ум пришло. Что они раньше видали в своем «отделе убийств»: на почве ревности, на почве жадности… Чаще всего на почве бедности и сопутствующего алкоголизма. Ну, для разнообразия — на почве наркомании.

На редкость скучно им тут жилось до сегодняшнего дня.

Скучно и комфортно.

И вот нате вам! Прогресс, мать его, не стоит на месте.

* * *

— А я вас знаю, — сказала мисс Беверли Уорд.

Она сидела, тяжело опершись на свой президентский стол, занявший почти весь тесный кабинетик. Курила сигарету без фильтра и по-прежнему глядела на Вика так, словно именно он принес с собой беду.

«Каменная баба, — подумал Вик, — я такую в телевизоре видел. Широкая, да, но не рыхлая, прикоснись — уткнешься в твердое. Некоторым очень даже нравится. Мисс Уорд могла быть по-своему привлекательной, но… не хочет?»

— Вы же тот самый Виктор Рейнхарт, который…

— Я просто случайно проходил мимо, — перебил Вик.

— Вы даже не знаете, о чем я.

— Ну, значит, я случайно оказался на другом конце города.

— А то?.. — спросила мисс Уорд, недобро щуря глаза.

— А то пришлось бы вмещаться, — ответил Вик по возможности миролюбиво. Каменная баба вызывала у него неуправляемое желание разозлить ее как следует. — Извините, я и правда не знаю, о чем вы, мисс. Если позволите, сначала я спрошу — у нас мало времени… Кеслер. Почему он это сделал?

Мисс Уорд глубоко затянулась и раздавила окурок в пепельнице.

— У Джонни была очень непростая жизнь, — сказала она, глядя в стол.

Вик слегка обалдел от такого начала. Он ждал чего угодно, например, типичного «черт его знает», только не рассказа о нелегкой жизни убийцы. Занятные, однако, люди эти феминистки. Совсем у тетки мозги наперекосяк.

— Трудно ему приходилось. С юных лет каждый божий день его шпыняли. Чтобы этому противостоять, нужна внутренняя сила, уверенность в своей правоте. Джонни был слишком мягок. Я учила его быть сильным…

«Научила на свою голову», — подумал Вик.

— Еще подростком я сама прошла через нечто подобное. Было очень нелегко, но однажды я решила — хватит! Главное, мистер Рейнхарт, принять решение, набраться смелости и совершить поступок. И тогда вы увидите, как все вокруг меняется. Я поняла: человеку, личности, должно быть абсолютно наплевать, что о нем думают окружающие. Иначе ты личностью просто не станешь, так и проживешь до старости неудачником. В десятом классе я взяла и демонстративно перестала брить ноги. И все. Через год я уже была феминисткой и лесбиянкой…

Мисс Уорд наконец-то подняла глаза на Вика и заглянула ему прямо в душу: понимает этот тупой коп, о чем она, нет?

Блин, подумал Вик, стискивая зубы, чтобы не расхохотаться, какое счастье, что Лора осталась внизу, она бы сейчас под стол упала. С ней бы истерика сделалась. Не потому что смешно — просто от осознания идиотизма происходящего. Лора молодая еще. Я-то всякое видал. Я самого Апача допрашивал, от которого следователь убежал в слезах. У меня на морде ни один мускул не дрогнет.

— Кеслер принял решение?.. — осторожно спросил Вик.

— Он был уже близок к этому. Ему действительно приходилось нелегко: всю жизнь, и в школе, и просто на улице, потом на работе, в него вколачивали комплекс неполноценности…

— Ага… — буркнул Вик. — Антисемитизм у нас, конечно, тот еще… Ну да.

Мисс Уорд изумленно уставилась на него.

— Ну да… — эхом отозвалась она. — И это тоже. Но вообще-то… Ах, вы еще не в курсе. Видите ли, Джонни был геем.

* * *

Вик почти бегом выскочил из офиса, открыл дверь машины и бросил Лоре:

— Пересаживайся. Я поведу. А то ты услышишь новости — врежешься.

— Я угадала? Импотент? Эти тетки над ним смеялись? — Лора проворно скользнула на правое сиденье.

— Мы идиоты, — сообщил Вик, захлопнул дверцу и рванул с места.

— Какая свежая мысль. Ну?..

— Помнишь, я ляпнул, мол, мужик ли Кеслер — еще вопрос. Действительно вопрос. Зачем банде моторизованных лесбиянок мужик-механик?

— О-па…

Лора на миг задумалась и кивнула:

— Мы идиоты.

— Проблема в том, что это ни черта не объясняет.

— Еще как объясняет! Потому у нас и раскрываемость такая низкая.

— Нашла время издеваться.

— Полчаса назад у меня было ощущение, будто я наступила в лужу крови, — сказала Лора. — Сейчас кажется, что наступила в дерьмо.

— А мне кажется, мы в дерьме уже по уши. Между дьяволом и глубоким синим морем.[1]

— Как ты догадался?.. Ладно, эта Беверли, с ней все сразу ясно. Но остальные…

— Я не догадался, а на самом деле ляпнул первое, что в голову пришло. Думаешь, есть вероятность?..

— Секретарша вроде нормальная. Хотя кто их разберет…

— Кеслер не тронул ее, — напомнил Вик.

— А вот диспетчер — жуть, — заявила Лора. — Я все понять не могла, чего меня от нее с души воротит. Прямо мурашки по телу. Знаешь, похоже, ты прав. Ты еще не видел фотографий в личных делах. Странные, мягко говоря, тетки. Неприятные. Не люблю таких.

— Тем не менее, дорогой мой напарник…

— Сама знаю. У нас три трупа и два тяжелых. И надо понять, как так вышло. Чтобы это не повторилось.

— Четыре трупа.

— Четвертый — не труп, — отрезала Лора. — В лучшем случае вещдок. Не могу я его за человека считать.

— Если начистоту — я тоже, — сказал Вик. — А придется.

— Ну и зачем он их поубивал?

— Пидор, — объяснил Вик.

— Не смешно. Одни педики ненавидят женщин, действительно почти до убийства, другие — едва не боготворят. Я не успела тебе сказать… Стелла, их секретарша, уверяет: Кеслер был совершенный лапочка. Когда узнала, что это он стрелял, пришлось ее в «Скорую» отвести. Хорошо, одна машина дежурить осталась… Кеслер был отличной подружкой, верной и надежной, всегда готовой помочь. И, кстати, механик рукастый.

— И стрелок отменный, — ввернул Вик.

— Не там ищем, — сказала Лора. — Не там.

— Там уже полчаса как ищут, — заверил Вик. — Сейчас и мы подключимся.

— И ни черта не найдем.

Тут Лора не угадала: нашли, да еще как нашли! Лучше бы не находили.

* * *

Вчера в полдень Джонни Кеслер, жид и пидор, открыл пальбу по бабам. Снайпер херов, он за пять секунд завалил трех и еще двух тяжело ранил. Остальные бабы, к счастью, разбежались, зато к месту происшествия сбежались наши, и что было потом, лишний раз вспоминать не хочется. Как вы знаете, на той неделе психопат Хинкли стрелял в президента Рейгана — хотел понравиться своей любимой актрисе. В кого был влюблен жид и пидор Джонни Кеслер, кому он думал понравиться, открыв пальбу по бабам, даже представить страшно. А придется не только представить — надо выяснить, и выяснить быстро.

Так обрисовал положение лейтенант на утреннем совещании. Исчерпывающе.

Вику речь лейтенанта пересказала Лора. Вик на совещание не успел — ездил сдавать дневник Кеслера на психиатрическую экспертизу. Он читал дневник всю ночь, делал выписки, много раз звонил по телефону, что-то уточняя, под глазами у Вика была синева, ему не мешало бы побриться и сменить рубашку.

Вик уже не чувствовал себя испуганным. Он был усталый и очень злой.

— Не ходи так к лейтенанту, — посоветовала Лора. — Приведи себя в порядок сначала.

— Именно так и пойду. А то скажет: не видно, что работал.

— Ага. Он скажет: почему в непотребном виде?

— Да мне плевать, — отрезал Вик. — Как уверяет мисс Уорд, надо в один прекрасный день принять решение, что тебе плевать. И совершить наконец-то поступок.

— И чего именно она совершила?

— В десятом классе перестала брить ноги. А тебе слабо?..

— Да я и не начинала…

— Так и ходишь с небритыми? Я тоже. Знал, что мы с тобой оба крутые.

— Да ну тебя, — сказала Лора. — Морду побрей сначала.

В коридоре она спросила:

— Ты мне скажешь хоть слово про дневник Кеслера?

— Пидор, — сказал Вик.

— Да у него вся комната в фотографиях Стеллы!..

— Вот и пидор он после этого, — сказал Вик.

* * *

— Ага! — делано обрадовался лейтенант. — Кого я вижу. Старски и Хатч!

Вик даже не поморщился: он ведь решил, что ему плевать.

Который год им с Лорой поминали ту неудачную стрельбу по колесам, вколачивая в обоих комплекс неполноценности. Чтобы этому противостоять, нужна внутренняя сила, уверенность в своей правоте. Раньше Вику хватало воли делать вид, будто не замечает подначек. Теперь он был готов на большее.

— Рейнхарт и Фарина, — сообщил Вик хмуро, с нажимом.

— М-да? — озадаченно буркнул лейтенант.

Какая-то лесбиянка с принципиально небритыми ногами — может за себя постоять. Какой-то долбанутый сукин сын — и то показал зубы, а я?.. Хватит надо мной прикалываться, у меня и без этого проблемы. У вас, кстати, тоже. У нас у всех со вчерашнего дня такие проблемы, хоть в петлю.

— Разрешите доложить?

— Ну… Присаживайтесь.

— Спасибо, — Вик подвинул Лоре стул, дождался, пока напарница сядет. Раньше за ним такого джентльменства не знали. Лора удивилась, конечно, но виду не подала: что бы Вик ни учудил, ее задача — поддержать игру.

— Дело, считайте, закрыто, — сказал Вик. — Экспертиза покажет, что Кеслер давным-давно сошел с ума. У него была шикарная паранойя. Точнее, мания заговора, я просто не в курсе, как это правильно называется. Парень раскрыл заговор лесбиянок и пидорасов.

— Так он же сам педик… — буркнул лейтенант, глядя на Вика пустыми глазами: переваривал услышанное, пытался сообразить, хороши ли новости.

— Он придурок. Это маскировка.

— То есть он не педик?! — в глазах лейтенанта сразу появилось осмысленное выражение.

— Дьявол! Да какая разница, кто он… Я неточно выразился, босс. Кеслер, сам того не понимая, докопался до сути. Есть уйма организаций, тесно связанных вместе. Всякие лиги гомиков, клубы лесбиянок, фонды феминисток… Они накрыли страну плотной сетью. И мы о них, в сущности, ни черта не знаем. А они все заодно. Обмениваются информацией. И ведут антиамериканскую деятельность. Как вам идея?..

Лейтенант выдвинул ящик стола, покопался внутри, нашел сигару и принялся ее грызть. Лора сидела тихонько, почти не дыша.

Когда меньшинства не возбухают, они незаметны. От них все отворачиваются и поэтому не видят в упор. А они ведь с каждым годом все лучше оснащены и крепче спаяны. И что творится в их офисах — поди узнай. К ним так просто не сунешься: вонь поднимут на всю страну.

Но самое неприятное — они уже потихоньку становятся частью пейзажа. К ним привыкают. И так они распространяют свою идеологию. Просто живут с тобой рядом и приучают к мысли, будто они совсем не страшные… А потом узнаешь, что твоя дочка трахается с жуткой сорокалетней бабой, и это только потому, что ты плохой отец. Невнимательный. На самом деле ты плохой отец в том смысле, что бить надо было этих смертным боем, когда только высунулись. Мы-то, идиоты, думали, они за права слабых и обиженных. И многие так думают. Про то, как они малолеток совращают, по телевизору не покажут — боятся. А у нас сводки на столах с реальными цифрами. И что делать теперь?..

Лейтенант слегка передернулся.

— Хреновая идея, — сообщил он невнятно. Выплюнул кончик сигары, достал зажигалку. — В смысле — дурацкая.

— Хотел бы верить, — сказал Вик и умолк.

— Ну?.. — не выдержал лейтенант. — Проклятье, не говори мне, что это так на самом деле. Это не может быть так. Ну, не молчи, ты!!!..

— Лично я думаю, что их сексуальная ориентация и всякие завиральные идеи — только прикрытие. Слишком много стало в последние годы этих самых некоммерческих организаций. Растут как грибы. Изо всех щелей. И не испытывают недостатка в деньгах. Какие-то из них, конечно, настоящие, но многие наверняка липовые, для отвода глаз: сидит пара лесбиянок, бумажки со стола на стол перекладывает… Они могут заниматься чем угодно на самом деле. Хоть деньги мафии отмывать, хоть наркотики возить… — Вик пожал плечами.

— Снимать и распространять порнуху… — грустно добавила Лора.

— Но мне кажется, в первую очередь это роскошная агентурная сеть, — заключил Вик.

— Но почему именно… эти?! — почти вскричал лейтенант.

— А вы попробуйте их пальцем троньте.

Лейтенант оплыл в кресле. Он хорошо помнил, как тут, в Джефферсоне, где все по-простому, по-домашнему, год назад «этих тронули». Потом лейтенанта так тронули, едва в отставку не попросился.

— А при чем тут такси? — уныло спросил он.

— Это совершенно легальный холдинг, который уже накрывает всю страну не фигурально выражаясь, а кроме шуток. В перспективе — каждый город с населением больше десяти тысяч. Смекаете? «Голова» у них в Нью-Йорке, только это наша местная «голова», а вообще-то они завязаны на Европу, откуда все пошло изначально. На Лондон. Интересно?

— Но ведь парень сумасшедший…

— Да забудьте вы про него!.. В Джефферсоне основная клиентура этого такси — женский персонал местной лаборатории «Рокуэлл». Сами знаете, полигон во Французовой балке. Очень удобно оказалось, туда автобуса из центра города нет, а у этих дамочек цены демпинговые. Ну правильно, бизнес только раскручивается…

— Ты тоже сумасшедший? — спросил лейтенант со слабой надеждой в голосе.

— Феды думают иначе, — сказал Вик. — Они ведь уже здесь, правда? Иначе для кого так аккуратно подшивали копии дневника Кеслера этой ночью…

— Целая бригада. Их старший с утра заходил к шефу.

— Они тут все перебаламутят.

Лейтенант выпустил огромный клуб дыма и уставился в потолок. Город будет очень недоволен, если по нему проскачет отряд федеральных агентов, суя носы во все двери. А виновата окажется полиция, конечно. Шеф это еще утром объяснил лейтенанту, сразу после разговора с федами. А то сам не понимает. Полиция обязана защищать граждан от беспокойства. А кто беспокоит — не суть важно. Здесь у нас глубокий Юг, людям до фени, кто по городу лазает: чужак, он и есть чужак. Даже оборзевшие местные ниггеры так не бесят, они какие-никакие, а именно что местные. Сунешь в морду, ниггер понял. Он бегом за своими, ты бегом за своими — и понеслись. Лучше, конечно, без этого, но раз на раз не приходится… А чужака пуганешь — уже скандал. А если чужак из ФБР…

Лора поглядывала на Вика с легкой опаской. Тот сидел абсолютно спокойный. Мятый, небритый, измученный, но какой-то просветленный. Что у него на уме?

— Мало ли чего они проверяют по этому делу, — сказал наконец лейтенант. — Они обязаны проверять всякую херню. Массовый расстрел — достаточный повод. Тем более сейчас, когда президента чуть не грохнули. Чтобы выгнать федов из города, ты должен им что-то дать.

— Так мы и дадим.

Вик улыбнулся, достал из-за пазухи небольшой томик и небрежно бросил его на стол. «Джером Сэлинджер» — значилось на обложке.

— Кеслер голову сломал, пытаясь вычислить кодовую книгу. Потом решил, что это «Загадка женственности» Бетти Фридан. Она лежит на самом видном месте в кабинете мисс Уорд, и вообще эта книжка у каждой дамы на рабочем месте валялась. В детективных романах именно так прячут самый главный ключ… Но я тоже был там. Слушал эту Беверли-с-Яйцами, шарил глазами по полкам — много писанины, вся по одной теме… И вдруг вижу знакомую вещицу. Затрепанную такую. Одну-единственную нормальную книгу среди весьма специфической литературы. Зуб даю, лейтенант, это она.

Лейтенант склонился над Сэлинджером и глубоко задумался.

— Так все-таки Кеслер не сумасшедший?! — спросил он совсем уже обалдело.

— Нужна санкция на обыск офиса, — сказал Вик. — А Кеслер, конечно, псих и пидор. Но и то и другое скорее в переносном смысле. Я вам сейчас объясню, как он их вычислил. Тут не надо быть психом, и так с перепугу волосы на заднице дыбом встанут…

— Если что, над нами будут хохотать все, — сказал лейтенант. — Понимаешь?

— Лично мне не привыкать. — Вик хмыкнул и почесал щетину на подбородке.

* * *

Что бы там ни говорил лейтенант, Джонни Кеслер был даже не еврей — так, четвертушка. Еще на четверть он был индейцем, чем очень гордился, а наполовину — не разбери-поймешь: белый, и ладно. На свою беду, с раннего детства он выглядел неестественно хорошеньким, прямо девчонка. И уж совсем проклятьем для него оказалась врожденная застенчивость. Он рос не в меру чувствительным, мог по любому поводу удариться в глубокую рефлексию и стеснялся всего на свете. Ну, мальчишку и затюкали. Его добрая, но непутевая мама, каждый вечер выливавшая в раковину все пиво, что у нее еще осталось, ничего тут поделать не могла. Она только-только научилась не выпивать все пиво, до которого могла дотянуться, и считала это большой победой над собой. Ей было как-то не до сына. Слишком занята: проснувшись к обеду, сразу отправлялась в магазин и потом до ночи боролась с выпивкой. В короткие моменты просветления она всячески обласкивала мальчика, но никогда не задавала вопросов. Да и толку-то было бы…

«Педиком» Кеслера в школе даже не обзывали — это была практически кличка. Иногда таким везет и на их защиту становятся девчонки. Но Кеслер оказался каким-то нереально невезучим сукиным сыном. Парню было четырнадцать, когда одна лихая деваха на спор со всем классом — педик или не педик, — поцеловала его взасос посреди школьного двора. Как назло, именно ее Джонни терпеть не мог, но главное — от девушки несло сивухой: хлебнула для куража. У Кеслера реакция на этот запах была однозначная: его стошнило.

По счастью, Джонни не догадался, что некоторых после такого ловят и трахают в задницу, а то бы сразу покончил с собой. По счастью же, школа была хреновенькая, но видали и хуже. Школу надо было срочно менять, и именно тогда Кеслер совершил первый в жизни поступок, что бы там ни думала мисс Уорд: он просто ушел.

Несчастный ублюдок, вечный троечник и всеобщий объект насмешек, Джонни поневоле вырос скрытным. В жизни у него было две отдушины, о которых почти никто не знал. Когда становилось невмоготу, он брал раздолбанную мелкашку — все, что осталось ему в наследство от безвестного папаши, — и тихонько уходил за город стрелять, вымещать накопившуюся злобу на крысах и сусликах. А в гараже старого Бенбоу на дальней окраине он возился с железом. Сортировал запчасти, отделяя совсем никчемные от еще годных на восстановление, учился паять и варить металл, зарабатывал гроши на патроны и подержанные книги в мягких обложках. Старик Бенбоу никогда не называл Джонни педиком. Крысы и суслики тоже.

Социальная служба немного побегала за Кеслером и плюнула: его слишком трудно было найти, чтобы всерьез им заняться. Мама через пару лет умерла от цирроза печени. Парень остался сам по себе и, особо не горюя, погрузился с головой в мир изношенного оружия, дряхлых автомобилей и дешевой фантастики. Если слегка поднапрячься, он мог бы уехать из Джефферсона, только на это не хватало смелости. В родном городе он более-менее знал, как себя вести, на чужбине — нет.

Хотелось, конечно, друзей помимо крыс и сусликов. Для этого требовались новые поступки. Несколько месяцев Кеслер готовился к подвигу, но все равно чуть не обмочился от страха, шагнув через порог стрелкового клуба. Там сидели такие мужики… Настоящие.

Удивительно: ни один из них не обозвал Джонни педиком, ни сразу, ни потом. Одевался он бедненько, но чистенько, а стрелял уже тогда неплохо. А что до неприлично смазливой мордашки и неуместно мягких манер — ну, кто-то, может, посмеялся за спиной… Только не в лицо. Этот парень машинально втягивал голову в плечи, когда к нему обращались, но ведь нашел силы прийти сюда. Значит, его хватит и на большее. Подрастет — все сумеет.

Именно через стрелковый клуб Кеслер и начал социализироваться всерьез. Сменил работу в гараже Бенбоу на мастерскую получше, записался на курсы механиков. Там его обозвали педиком, но Кеслер откинул полу куртки и показал ствол. У него уже была пушка, такая дрянная, что только гвозди забивать, да у него все было плохое, однако теперь он верил: это только начало.

Потом его много раз обзывали педиком. Еще в школе Кеслер думал: а может, он и правда извращенец и не имеет ли смысла попробовать? Но оказался чересчур слаб духом для такого поистине отчаянного шага. Кроме того, ему нравились женщины. Да чего там «нравились», он любил их, и все тут! Из фантастических романов Джонни с детства предпочитал те, где герою доставалась в награду принцесса-девственница. Она всегда была нетронутой — потому что принцесса. У принцесс с этим строго. Ну и как-то по жизни складывается — если твой папа звездный король, меньше шансов, что тебе дадут по морде и поставят раком в подворотне. Джонни случайно видел такое совсем еще мальчишкой: белые парни вдули черной девчонке, а он мимо проходил. Ему дали по шее и сказали, тоже вдуют, если не уберется. Джонни заплакал и убежал.

Женщин он любил, но сторонился — боялся, опять стошнит. От женщин часто пахло выпивкой, а пить Кеслер даже не пробовал. Зато попробовал играть на гитаре — получалось вроде ничего. В свободное время сочинял лирические баллады, такую же дешевку и пошлятину, как все, из чего состояла его жизнь, но этого он просто не понимал.

К двадцати годам у него была машина, гитара, винтовка, револьвер, убогая квартирка и глубокое осознание полной обреченности прожить невыносимо скучную жизнь. А потом он как-то ждал зеленого на перекрестке, и ему в зад въехала мисс Беверли Уорд.

И все переменилось.

* * *

— Спать хочу, — заявил Вик. — Кончился я на сегодня. Иссяк. Вместо крови чистый кофе, а все равно засыпаю. Пускай другие бегут за медалями. У меня нервное истощение, я не привык так много думать.

Он стоял на ступенях участка, раскачиваясь взад-вперед, того и гляди свалится.

— Я отвезу тебя, — сказала Лора. — Вот этот тип скажет тебе, чего ему надо, — и сразу отвезу.

По ступеням поднимался опрятный мужчина средних лет.

— Агент Сарториус, — представился «вот этот тип».

— Ишь ты, — сказал Вик.

— Да ладно вам… — Сарториус снял темные очки и приветливо улыбнулся. У него оказались живые веселые глаза. — У меня кроме фамилии ничего местного, я даже в городе толком не ориентируюсь.

Вик критически оглядел его: строгий костюм — такой синий, что почти черный, — безупречно повязанный галстук, белоснежная рубашка, ну прямо образцовый фед из комикса.

— Я из тех Сарториусов, что уехали еще до Второй мировой, — объяснил Сарториус.

— Но породу-то не спрячешь, — сообщил Вик. — Наверняка хулиган и возмутитель спокойствия. Извините, агент. Я больше суток на ногах, кофе надрызгался до изумления, хожу как пьяный, несу чепуху. От меня сейчас толку ноль. Вот заберете у нас дело Кеслера — тогда поговорим. Как раз к тому моменту высплюсь.

— Пока не забираем. — Сарториус так и лучился доброжелательностью. — Напротив, рассчитываем на кооперацию, вам должны были сказать. Мы — вам. Вы — нам…

— А вы-то нам — что? — спросил Вик, снова раскачиваясь с пятки на носок.

Сарториус опять надел очки.

— Не любим мы женское такси, — сказал он негромко.

— Это почему же? — очень натурально удивилась Лора. — Отличная вещь для профилактики разбоя и насилия.

— Ну вот не нравятся нам всякие английские штучки, — сказал Сарториус, невоспитанно уставясь на нее темными стеклами.

— Когда убили Джона Леннона, — заявил Вик, — лично я чуть не расплакался!

— А я Джейн Остин читаю перед сном, — добавила Лора. — Непатриотично, зато снимает напряги.

— Друзья… — начал было Сарториус.

— Дарт Вейдер тебе друг! — перебил Вик. — Очки сними! И хватит лыбиться! Знаем мы эту вашу манеру прикидываться добренькими!

Сарториус весь мелко задрожал. Лора на всякий случай чуть-чуть развернулась и одну ногу отодвинула назад. Но тут агент снял очки и поднял руку утереть слезы. Он ржал.

— Ну… Ну вы даете, ребята… Ой. Пойдемте кофе выпьем, а? И поговорим.

Услышав про кофе, Вик тихо застонал.

— Здесь тебе не Манхэттен, — сказал он, гордо выпячивая грудь. — Или что там у вас крутое есть. Мы люди дикие, невоспитанные, сразу правду в глаза. О чем говорить-то?

— Вам нужен мотив убийства, чтобы закрыть дело. Нам он тоже не помешает…

— Чтобы открыть свое?.. Будет вам мотив к вечеру, когда психиатр даст предварительное заключение. Мотив шикарный: Джонни Кеслер — псих и пидор.

— Но ведь это неправда, — мягко произнес Сарториус. — Точнее, не совсем правда.

Вик раскрыл было рот, да так и закрыл.

— Сержант Рейнхарт очень устал, — сказала находчивая Лора. — Видите, на ногах еле держится. Зачем вы его мучаете?

— А мы, городские пижоны, любим поиздеваться над хилбилли. Не меньше, чем они над нами.

Сарториус глядел на Вика снизу вверх и уже совсем не улыбался.

— Что у вас есть? — сухо и деловито спросил Вик.

Таким голосом, будто готов был работать еще хоть сутки напролет.

— Мы предполагаем, что Кеслер… Скажем так… Вы понимаете, Виктор, я ведь могу открыть вам не больше, чем мне позволено…

— Хватит мямлить, земляк.

— Он их не за тех принял, — осторожно, почти робко, выговорил Сарториус.

— Твою мать…

— Очень хочется кофе, — совсем уже застенчиво сообщил Сарториус.

— Твою мать! — Лора всплеснула руками. — Да откуда ты взялся такой!

— Сами говорите — отсюда. — И Сарториус опять улыбнулся.

* * *

Машины были подержанные, зато дневной пробег ерундовый — Кеслер легко справлялся в одиночку. Второго механика ему пообещали сразу, но тот оказался пока не нужен. Вот когда бизнес раскрутится…

Джонни расцвел. В женском такси ему нравилось все, начиная с самой идеи и заканчивая скамейкой перед офисом. Он, правда, не курил, но все равно здорово было сидеть с девчонками, слушать их болтовню и поддакивать. Особенно когда приходила Стелла.

Джонни сам не понимал, что с ним творится. Его скованность вроде бы никуда не делась, он по-прежнему робел, но внутренне ему с каждым днем становилось легче и легче в окружении женщин. Он их, как раньше, любил всех сразу, и Стеллу в отдельности, и как раньше, опасался, только уже по-другому. Было немного страшно того неведомого, что они будили в нем самом. Он больше не боялся, что его стошнит. Напротив, Джонни мечтал, чтобы случилось нечто. Допустим, вдруг из гаража выскочит крыса, и испуганная девчонка бросится ему на шею. Пускай девчонке уже за тридцать и она совсем не принцесса — ну, вы поняли, — какая беда? Зато она своя в доску, прямо-таки родная, Джонни ей менял масло и фильтры и учил ее прогревать коробку передач перед выездом…

А Стеллу он тайком сфотографировал. Очень удобно оказалось залечь на крыше дома напротив — открывался прекрасный вид на ту самую скамейку. Джонни взял напрокат камеру с телевиком, рано утром занял позицию и нащелкал снимков: Стелла в движении, Стелла крупным планом, Стелла в дверях, Стелла через окно… Фотоохота, подумал он про себя. Снимки расклеивал дома по стенам — как трофеи вешал.

Стелла была доброй. Со временем Джонни заметил: остальные, хоть и тоже нравились ему, при ближайшем рассмотрении выглядели слишком жесткими, видимо, чересчур закалила их борьба за существование. А эта — добрая. Мисс Уорд тоже была очень добрая. Просто не каждому давала разглядеть свою доброту. Она ведь всю жизнь защищала таких, как Джонни — затюканных, несчастных, — и другие ее не интересовали. Перед благополучными людьми она не раскрывалась. А с Джонни она вела долгие беседы о его детстве и юности, расспрашивала о том о сем… Естественно, он не рассказывал ей всего. Иногда просто сочинял, привирал. Джонни знал, что ему-то раскрываться до конца никак нельзя. Он не хотел и тут прослыть педиком: это бы обрушило маленький уютный мирок, с таким трудом обретенный.

И тут его обрушила Стелла.

Время, когда приходилось лазать за запчастями по «разборкам» и кладбищам автомобилей, прошло: теперь механик-ремонтник Кеслер заказывал все по каталогу и просто отдавал список секретарю. В один несчастливый день Джонни то ли замечтался, то ли его отвлекли — и забыл внести в заявку пару позиций. Так, мелочевка, которую пришло время менять. Или не менять, на скорость не влияет. И не факт, что он забыл ее заказать. Может, забыл, как заказал.

Болезненно аккуратный во всем, что касалось работы, и столь же болезненно мнительный, Джонни прямо измучился. Забыл? Не забыл?

Он пошел к Стелле. «А я твой список еще вчера в корзину бросила, — сказала она. — Но ты не переживай, заявка сейчас у мисс Фишер на подписи. Слушай, посиди тут пять минут, я за пончиками сбегаю, а потом найду там у нее, чего ты заказал, а чего нет».

Джонни согласился, конечно.

У исполнительной директорши мисс Фишер кабинета не было — тут отдельные места полагались только мисс Уорд и диспетчеру, да еще Кеслер мог считать своей территорией гараж с ремонтной ямой и будкой-мастерской. А у мисс Фишер так, закуток в уголке. Стол, кресло и несколько стеллажей, плотно заставленных файлами с документацией. Сама мисс Фишер была сейчас на выезде. Джонни подошел к ее столу, увидел папку, воровато оглянулся — и открыл. Не мог он ждать пять минут, надо было ему прямо сейчас понять, забыл — не забыл.

Вот она, заявка. Ура, все в порядке! Он все тот же Джонни Кеслер, четкий парень. А это что?.. А-а, это копии для головного офиса в Нью-Йорке, в двух экземплярах. Мы перед ними по всем позициям отчитываемся. Секундочку, секундочку… О-па…

А всего-то легкий ветерок от вентилятора случайно разворошил листы.

Джонни хорошо помнил номера деталей по каталогу. В заявке для поставщика они правильные. В первой копии «начальству» — тоже. А во второй — совсем нет. Хотя названия деталей те же! А номера… Группы цифр, не имеющие ничего общего с реальными запчастями.

Стелла тоже заказывала всякую канцелярскую ерунду, и Кеслер случайно видел пару раз, как маркируются ее расходники. Он схватил листы с заявками на офисные принадлежности — и окончательно перепугался. Первый и второй идентичны, на третьем — загадочный шифр. И ведь если не знаешь — не заметишь ничего странного. А как ловко сделано! Отпечатано под копирку, номера вбиты идеально в строку. У Джонни зоркий глаз и привычка обращать внимание на мелочи, а кто другой и не увидел бы разницы: копия и копия.

Один экземпляр уходит в Нью-Йорк для самой обыкновенной отчетности, второй… Для чего?..

Он едва успел сложить бумаги обратно в папку и сделать шаг из-за стола.

— У тебя ко мне дело, Джонни? — ласково спросила мисс Фишер.

Она была вся какая-то квадратная, обычно Кеслер ее жалел, а тут вдруг увидел: зря. Она его совсем не жалеет. И если он сейчас ошибется, ему конец. Мисс Фишер его просто сожрет. И не таких, небось, ела на завтрак. Опасная женщина.

Джонни не надо было притворяться недотепой — собственно, он и был им. Привычно втянул голову в плечи, будто застигнутый на месте преступления. Того, кто хоть пару раз видел Кеслера, это сразу сбивало с толку. У этого придурка и неудачника всегда был виноватый вид, когда к нему обращались. И он никогда, никогда не делал ничего плохого. На редкость положительный молодой человек. Придурок только.

— Да я… Насчет запчастей… — промямлил Джонни. — Думал, тут постою, вас подожду…

— Спасибо, не уселся на мое место, — все так же ласково сказала мисс Фишер, продолжая буравить Кеслера взглядом. Голос ее говорил одно, глаза совсем другое.

Прямо как две копии заявки для Нью-Йорка.

* * *

Вик боролся с тошнотой — он все-таки снова выпил кофе — и поминутно глядел на часы. Санкция на обыск нужна как можно скорее. Офис вчера не опечатали — не было повода, «сцена преступления» оказалась снаружи. Да никто и не думал, что в офисе нужно копаться. Что там сейчас? Где шляются мисс Уорд, Стелла и эта унылая корова, диспетчер, как ее, мисс Хиггинс? Не пустишь за ними оперативника, ссылаясь на дневниковые записи «психа и пидора». И запрос в офис прокурора составляли очень аккуратно — ничего ведь конкретного сказать не можем. Нам бы, знаете ли, в бумажках поковыряться. А ну как прокурор заартачится… А ну как он вспомнит, что за страшный зверь Беверли-с-Яйцами, и свои яйца подожмет трусливо…

В кафе было пусто, Сарториус глядел за окно, там тоже было пусто. Город не шевелился. Все на работе, а кто не работает, тот дома валяется, страдая похмельем. Кажется, Сарториусу это нравилось. Все-таки местное происхождение дает о себе знать.

— Там наш человек, — сказал Сарториус. — Кеслер не тронул его. Мы, собственно, поэтому здесь.

— Ах, вот как… — Вик с Лорой переглянулись.

— Кеслер спутал нам все карты. Противник ошарашен, невозможно предсказать, как он поступит с перепугу. Вот просто черт знает что у него на уме. Мы своего человека ведем, конечно, а то вдруг его грохнут. Но даже вступить с ним в контакт не рискуем. В общем, угодили мы из-за этого Кеслера в безвыходное положение…

— …И тут мы с обыском! Давай начистоту: это окончательно испортит вашу игру?

— А вот и нет, — сказал Сарториус. — Обыск — дело полезное. От вас они не ждут подлянки. Ну, ищете вы мотив Кеслера — и что? Ну, перелопатите в офисе все бумажки. А там и нету ничего особенного…

Вик и Лора глядели на Сарториуса, стараясь даже не мигать. А то вдруг он по глазам читает мысли — феды, они такие.

Вчера в такси был день ежемесячной отправки заявок на запчасти и расходные материалы. Папка лежала на столе мисс Фишер. Лора ее отлично помнила, эту папку.

А в папке должна быть шифровка.

Без которой дневник Кеслера — сплошной бред.

Мисс Уорд могла бумаги подписать, а Стелла — отправить. Прямо сейчас, пока они тут упиваются взаимным недоверием, правоохранители фиговы. Или еще вчера. Но есть вероятность, что даже такая каменная баба, как Беверли-с-Яйцами, пережила вчера серьезный шок. И папка с шифровкой лежит на прежнем месте. Возможно, шифровку припрятала Стелла. И вот это, между прочим, для полиции худо, ведь если Стелла — федеральный агент, тогда у нее нервы крепкие, и первым делом она постарается шифровку спасти и отправить по назначению: выслужиться перед мисс Уорд, завоевать доверие. Стелла из местных, и с точки зрения «таксистского» начальства, гуманно будет после всего случившегося забрать ее из Джефферсона на повышение. А ей только того и надо…

Кстати, чужак в женском такси города Джефферсона вообще был только один: покойная мисс Фишер. Ее сюда прислали, чтобы начать дело. Мисс Уорд давала «крышу» — обеспечивала теплый прием у местных феминисток и вставала формально во главе бизнеса. Потому что здесь чужаков не любит никто. Но запускала проект именно мисс Фишер, и крутилась как заводная. И сама за баранку села: на первых порах служебной машины ей не полагалось, а так она полдня такси водит, полдня мотается по городу, утрясая оргвопросы… И между прочим, это ведь она подбросила мисс Уорд идею насчет того, что не ходит автобус из центра во Французову балку, ну, знаете, где лаборатория и полигон…

Много интересного можно было вытрясти из дневника Кеслера, если читать упорно и внимательно, продираясь сквозь паранойю.

— Если там ничего такого нету, тогда что же вы ищете? — спросил Вик и снова поглядел на часы.

— Вернее, что вы попробуете отнять у нас, когда мы это найдем? — добавила Лора и улыбнулась федералу сладко-сладко, будто замуж за него собралась. Была у нее такая своеобразная манера говорить людям гадости.

— Ну, шифровки наверняка уже отправлены, — сказал Сарториус и улыбнулся Лоре в ответ. Вик раздраженно крякнул.

— Вижу, мы поняли друг друга, — сказал Сарториус. — Теперь главное. Наш человек достаточно умен, чтобы не проявлять к шифровкам интереса. Он не будет пытаться их перехватить или даже снимать копии. На этом слишком легко засыпаться. Да это и не имеет смысла, пока мы не взломали код. Но вдруг по какой-то случайности шифровки все еще в офисе… Поэтому хочу попросить вас об одолжении, друзья. Вы там ничего, совсем ничего интересного для себя не найдете.

Вик крепко сжал зубы.

— Это и есть то сотрудничество, о котором нас предупредили? — спросила Лора.

— Не только. Искать все-таки надо. Благодарность Бюро к вам лично, мэм, — Сарториус слегка кивнул в сторону Лоры, — и к вам лично, сэр, — кивок Вику, — не будет иметь границ, если вы наведете нас на кодовую книгу. Что это такое, наверняка знаете. Какая-нибудь достаточно широко распространенная книжка. Короче, ваш обыск не будет пустой имитацией. Напротив, от вас потребуется напряженная работа. Но, ради всего святого, не изымайте ничего компрометирующего. Если вы наткнетесь на что-то, напоминающее шифрограмму, и приметесь раскручивать шпионское дело… Во-первых, вы его просто не раскрутите — все уйдут в отказ и будут глядеть на эти бумажки квадратными глазами. Во-вторых, наша работа пойдет коту под хвост. Противник не поверит, что эту банду лесбиянок раскрыл жалкий псих и все описал в своем дневнике. Противник начнет самоочистку рядов, а там ведь еще наши люди есть. Обидно будет потерять их из-за того, что у провинциального лопуха оказалось больное воображение.

Вик бросил взгляд на циферблат — время уходило. Тянут с санкцией, тянут… Может, коллеги Сарториуса как раз сейчас у прокурора? И весь этот задушевный разговор — так, для подстраховки?

— А если найдем? А если раскрутим? — Приятно иногда чужака позлить. Вдруг чужак о чем-нибудь проболтается…

— Повторяю: не раскрутите. А несколько человек угробите. Зачем? Или вам интересно, что на это скажет Бюро? Как благодарность, так и неудовольствие могут быть поистине безграничными.

— Ну скажи, скажи, что нас собственное начальство раньше выгонит на улицу, чем Бюро успеет всерьез обидеться, — попросил Вик.

— Зачем мне это говорить? — удивился Сарториус. — Это же очевидно. Ваши всегда рады загнобить простого копа, чтобы прикрыть свою задницу. Вот поэтому я беседую не с лейтенантом и не с шефом полиции, а именно с вами. Пытаюсь найти понимание. Я лично не хочу, чтобы вас выгнали. Вы ведь тот самый Рейнхарт, который своим телом заслонил женщину от ножа, верно?

— Это случайно вышло, — сказал Вик, неприязненно морщась. — Я был молод и глуп. И просто мимо проходил. Всего-навсего хотел отнять живопыру у пьяного идиота. А этот гад оказался фехтовальщиком и расписал меня снизу доверху. Мне тогда дико повезло, что я попал ему в челюсть на полсекунды раньше, чем ослабел от потери крови… Признаться, очень не люблю вспоминать эту историю.

— А почему вы его не застрелили?

Вик уставился на Сарториуса с недоумением.

— У нас так не принято, — объяснила Лора. — За что убивать-то? Обычный пьяный инцидент. Будь дело в кабаке, Вик навернул бы этого дурака стулом. Или столом. Правда, Вик?.. А тут улица, ничего тяжелого под рукой…

— Такая вот ерунда, — сказал Вик и в который раз посмотрел на часы.

— Хорошо живете, — заметил Сарториус с нескрываемой завистью.

— Ну так давайте к нам, — сказала Лора. — Пусть вас сюда командируют за нашими лесбиянками присматривать. Хорошо живем… До вчерашнего дня хорошо жили. Прогресс, мать его, не стоит на месте. Докатился и до Джефферсона.

— Чем они занимаются? — спросил Вик.

— Это надо понимать как «да»? — быстро отозвался Сарториус.

— Ну купил ты меня, купил. Не люблю, когда убивают женщин, пусть они даже и федеральные агенты. Верно, напарник?

— Я тоже не люблю, — кивнула Лора.

— Мы сначала терялись в догадках, — сказал Сарториус. — Понимаете, не нужна такая разветвленная сеть просто для охраны прав меньшинств. И для агитации она развернута с большим превышением — ведь эти деятели сейчас подминают под себя газеты, радио, телевидение… Все возможности засирать народу мозги. Зачем им столько отделений на местах? И откуда столько денег?! А потом нам показалось, что все координируется из единого центра. И… Можете смеяться, но первая мысль была — это заговор, управляемый извне. Большая долговременная программа по развалу страны. Подорвать мораль, сделать нас уязвимыми. Натравить женщин на мужчин. Развратить нацию, в конце концов. Но потом стали появляться структуры наподобие женского такси. Такие вполне невинные структуры, на которые мы долго не обращали внимания. Бизнес и бизнес. А они потому и возникли, что мы сконцентрировались на некоммерческих фондах. И спокойно работали себе, гады.

— Военно-промышленный шпионаж?

— Теперь мы уверены в этом. Вот и до вас добрались. У вас тут во Французовой балке такая штука интересная…

— Вот же твари, — сказал Вик. — Сначала развели у себя извращенцев в немереном количестве, потом наших стали спонсировать, а оборачивается все банальным воровством.

— Европа, — сказал Сарториус. — Но, согласитесь, такую схему прикрытия разработал неслабый ум.

— Несколько э-э… перверсивный, — оценила Лора.

— Да почему же? Он просто нашел тех, кого нельзя пальцем тронуть, не опасаясь вони на всю страну. С ними же ничего нельзя поделать, ни-че-го!

— Нашел бы евреев, допустим, — предложил Вик.

— Евреи сами найдут кого хочешь, — сказал Сарториус и тоже поглядел на часы. — Что-то тянет резину ваш прокурор.

— Опасается пальцем тронуть. Беверли-с-Яйцами — местная знаменитость.

— Может, оно и к лучшему… — буркнул Сарториус. — Взломаем мы их коды, рано или поздно взломаем…

Вик на всякий случай отвернулся.

— Мистер Рейнхарт! — позвали от стойки. — Вас к телефону!

* * *

Мисс Фишер после того случая глядела на Кеслера недобро, но Джонни больше не пугался. Она могла пойти к мисс Уорд и потребовать выгнать его, но ничего такого не сделала. Боялась наверное, что Джонни настучит в ФБР. Да он бы и настучал, будь немного поглупее. Но Кеслер прочел слишком много шпионской фантастики, чтобы выставить себя дураком. Фантастика очень полезна, если умеешь пользоваться. Там навыдумано черт-те чего, на все случаи жизни.

Он только не знал, как теперь вести себя со Стеллой — не понимал ее роли в происходящем. А как вести себя с мисс Фишер, было понятно. Следить. Отличный, кстати, повод освежить и углубить познания в радиотехнике.

Перемещения исполнительного директора в роли водителя — Кеслер так и не понял, зачем ей это надо, — легко отслеживались на рабочей волне женского такси. Взяла пассажира тут, высадила там. А на случай, если это маскировка, и на все прочие случаи заодно Кеслер воткнул ей под обшивку багажника маяк. Идея была нелепая изначально: если ты не можешь точно установить расстояние до маяка по затуханию сигнала, пеленговать его надо с двух далеко разнесенных станций. Но Кеслер упорствовал. Он регулярно засекал уровень сигнала, точно зная, где сейчас машина, и со временем составил шпаргалку, по которой наловчился вычислять ее местоположение с шагом в милю. Не так уж плохо.

Работа превратилась в беготню от закутка-мастерской в углу гаража, где был спрятан приемник, к ремонтной зоне и обратно. Антенну Кеслер повесил открыто: это была у него как бы люстра, изящная, из гнутой проволоки. Одной рукой крутишь верньер настройки, другой вращаешь люстру — не так уж неудобно, как может показаться на первый взгляд. Тем более слова «неудобно» в лексиконе Кеслера не значилось.

Через пару месяцев он знал о мисс Кэтрин Фишер столько же, сколько любой другой мог выяснить безо всех этих хлопот, просто немного поболтав с людьми. Мисс Фишер снимала квартиру вместе с дамой из числа местных феминисток. Чаще всех ездила на заказы в лабораторию «Рокуэлл» — у нее там была постоянная клиентура. Внеслужебное время проводила в недавно открывшемся клубе, где собирались всякие, кого в городе не любили, но старались лишний раз не трогать. Особенно после знаменитой драки полиции с гомосеками, что закончилось для полиции худо: конечно, копы их побили, только они потом копов — уделали. Затаскали по судам.

Тут-то до Кеслера и дошло, с кем он работает. Джонни внезапно прозрел, как это могло случиться только с таким законченным простофилей: бац — и глаза на лоб. Отдышавшись, он немного подумал, и еще немного подумал, и сделал далеко идущие выводы, настолько далеко, что хоть вешайся.

Эти выводы он собрался изложить в дневнике, но сначала решил почитать, чего там у него набралось с момента поступления на службу в такси. В дневник Кеслер скрупулезно заносил все события каждого дня: кто где сидел, кто что сказал, кто на кого как посмотрел. Взглянув на описанное новыми глазами, Кеслер совсем ошалел. Это же надо быть таким идиотом! В компании было три нормальных человека — Стелла, мисс Уорд и он сам. Остальные вели себя, мягко говоря, подозрительно. Не в том проблема, что не по-женски. Еще хуже: не по-людски.

Их объединяла тайна. Они выглядели командой, делавшей одно дело. Только это были совсем не перевозки женщин, опасавшихся таксистов-мужчин. Тут крылось нечто большее.

И шифром в штаб-квартиру они передавали что угодно, только не простую шпионскую информацию, как думал Кеслер сначала. Да кому он сдался, тот «Рокуэлл», — полгорода знает, что там пытаются вкорячить боевой лазер в самолет… Правда, другая половина города уверяет: там проектируют защиту от русских баллистических ракет, чисто по-американски простую и остроумную — путем заброски на орбиту ста тысяч ящиков с гвоздями. Собственно, одно другому не мешает.

Нет, дамы-таксистки почти каждый день обсуждали на лавочке перед офисом совсем другое. Намеками и полунамеками, а иногда почти открыто они говорили о воздействии на умы. О том, как вербовать и склонять на свою сторону. Как правильно заводить разговор и поворачивать в нужном направлении. Кеслера они не стеснялись нисколько. То ли были уверены, что он, дурачок, не понимает ничего, то ли…

О господи, да ведь, если верить дневнику, они сто раз спрашивали его: «Ты согласен, Джонни, что скажешь, Джонни…» И он всегда отвечал то, что они хотели слышать. Всегда в точку. Они смеялись, хлопали его по плечу, хвалили.

О господи, они считали его своим в доску.

Педиком.

* * *

— Тронулись, — сказал Вик и быстро вышел на улицу. Забыв, конечно, расплатиться, это Сарториусова печаль. Да почему его — Бюро платит.

Вик уже не шатался, ноги держали как надо. Тело поняло, что сейчас придется работать, хоть ты тресни, и покорилось разуму. Только за руль пусть лучше сядет Лора. А то вдруг придется стрелять по колесам, усмехнулся про себя Вик. Хотя нам запретили…

— Вам туда минут двадцать?.. — спросил Сарториус, догоняя Вика.

— Пятнадцать. Но мы опоздаем, наши с ордером будут через десять.

— Проинструктируй их, будь добр.

— Не понадобится. Во-первых, мы с Лорой знаем, чего не надо искать и где оно лежало, хе-хе… Во-вторых, старший все равно я, что найдут, то мне принесут.

Он открыл дверь машины и, кряхтя, полез в нее: нет, тело все еще раздумывало, стоит ли ему работать сегодня.

— Кодовая книга обычно художественное произведение, — сказал Сарториус. — Как искать, по каким признакам, я даже боюсь тебе подсказывать, чтобы не сбить с толку. Удачи!

Лора завела двигатель, положила руку на рычаг коробки передач, и тут Вик удержал ее.

— Погоди-ка, — сказал он и обернулся к Сарториусу. — На всякий случай… Вы, крутые ребята, не забыли проверить Бетти Фридан? «Загадку женственности»? На которую Кеслер подумал?..

— Она лежит в офисе на каждом подоконнике, — небрежно бросил федерал. — И, кстати, в каждой машине женского такси. Они возят кучу агитационной литературы и раздают пассажиркам. А это вообще настольная книга феминистки.

— Я не понял, — сказал Вик. — Вы ее проверяли?

— Да какой смысл? Это пустышка.

— Ну вы и дебилы, — сказал Вик. — Знаешь, Сарториус, ты мне нравишься, но поскольку вы все дебилы, то, извини, ты тоже дебил!

Захлопнул дверь и сказал Лоре, очень довольный собой:

— А вот теперь полный газ. А этот пускай попрыгает.

Сарториус проводил машину взглядом. Даже в темных очках вид у него был крайне озадаченный.

* * *

Дамы не имели привычки болтаться в гараже и уж точно никогда не заходили в мастерскую, и Кеслер от неожиданности вздрогнул. А это была Стелла со стаканом лимонада.

— Жарко сегодня, держи, — сказала она. — Презент тебе от компании за верную службу! — И засмеялась.

Кеслер был тронут — он понимал, что компания тут ни при чем, просто Стелла добрая. И для нее он точно не педик. И лимонад оказался вкусный.

— Да, такая теплая весна, с непривычки весь день в сон клонит, — пожаловался он.

— Это от перемены погоды, со всеми бывает, — сказала Стелла. — А что ты делаешь сегодня вечером?

— Думаю, как мне дальше жить, — честно ответил Кеслер и осекся. Стелла всегда оказывала на него действие почти гипнотическое. Она спросила — он ляпнул.

— Вот просто сидишь дома и думаешь?

— Ну, еще я в это время играю на гитаре, так думается лучше.

— Да ну тебя, — сказала Стелла и опять засмеялась. — Умора ты, Джонни. Надоест быть механиком, иди в комики. А почему ты думаешь о том, как жить дальше? Ой, ты пей, не слушай меня. Я стакан-то заберу, у нас стаканов осталось всего ничего, Хиггинс их постоянно роняет со своего стола, корова такая…

— Мне кажется, в моей жизни пора что-то менять, — сказал Кеслер, отважно глядя Стелле в глаза. — Совершить, как говорит мисс Уорд, поступок. Я долго не был готов, а теперь вот потихоньку готовлюсь.

С этими словами он картинно, как ему показалось, допил лимонад и пожалел, что в мастерской нет зеркала.

— Только не вздумай увольняться, — сказала Стелла. — Не вздумай, слышишь? Без тебя здесь совсем тоскливо станет. Они же все думают только о работе и феминизме. Я тоже феминистка та еще и тоже вкалываю, но у меня знаешь сколько других интересов? Да ты и не знаешь, Джонни, ха-ха… Ладно, сегодня вечером я разрешаю тебе подумать, как дальше жить, а завтра ты мне расскажешь, чего надумал.

Забрала стакан и ушла.

Кеслер повернулся к верстаку, на котором в тисках был зажат тормозной суппорт с закисшим поршнем, и вдруг пошатнулся. Лимонад холодный, а толку никакого — вот как парит сегодня… А не присесть ли мне на минуточку в это удобное кресло? И он присел. А не закрыть ли глаза?

— Ну-ка, очнись, — сказал голос мисс Фишер. — Ты чего тут дрыхнешь?

Кеслер встряхнулся, но перед глазами все плыло. А радиомаяк в чьей-то громадной лапе вообще двоился.

— Зачем это, Джонни, — спросила мисс Фишер. — Мы же с тобой по-хорошему. А ты с нами вон как. И ведь до чего глупо. Я езжу, он пищит… Думал, не услышу? А ведь мы с тобой по-хорошему, Джонни. А могли бы и сожрать еще тогда.

Кеслер кое-как сфокусировал взгляд, но легче не стало. Предметы то удалялись, то приближались и были все искажены, и громадная жуткая когтистая лапа принадлежала, оказывается, мисс Фишер, а вместо лица у нее одни зубищи да растопыренные черные дупла ноздрей. И голос мисс Фишер звучал то громовым басом, то хриплым рыком.

Наверное, страшно, но в первую очередь невыносимо скучно. Скука просто затопила Кеслера по самую макушку, и он знал, что надо делать: поскорее отвечать на вопросы, тогда от него отстанут. Тогда можно будет подремать немного на рабочем месте, все равно суппорт заклинило насмерть, он уже новый заказал… А после с невинным видом утомленного трудяги отправиться домой.

— Ведь мы повсюду, Джонни, — говорила мисс Фишер, — ты даже не представляешь, сколько нас на земле. Ты против кого пошел, глупышка? Ты нас, главное, не бойся. Мы тебе ничего раньше не сделали и теперь не сделаем. Нам еще с тобой работать и работать. Ты теперь знаешь нашу тайну, и мы тебя не отпустим. А если ты рыпнешься… Мы просто Стеллу твою ненаглядную на кусочки порвем и съедим. Уяснил, да? Повтори, что уяснил. Молодец. А теперь давай, рассказывай…

И тут Джонни понял: это все настоящее. Вот эта лапа с кроваво-красными длинными когтями. Вот эти зубы. Эти крошечные, едва различимые точечки глаз и растопыренные ноздри. Это и есть мисс Фишер, которую он считал когда-то женщиной, а потом хотя бы человеком.

Если бы не скука, он бы умер от страха или попытался убить инопланетное чудовище. Но пушка лежала в ящике верстака, и тянуться за ней было совсем тоскливо, а страха настоящего не было, скорее брезгливое отторжение.

«Сколько нас на земле», — сказало оно. На Земле. Проговорилось. Раскрыло себя. Мало ли кем оно хотело прикинуться, но Кеслер все понял.

И он теперь будет работать с ними, пока им не надоест. А если что, они убьют Стеллу. Это он тоже уяснил накрепко.

Джонни рассказал чудовищу все и угадал: оно оставило его в покое, приказав на прощание спать. И Джонни заснул. А когда проснулся, выпал из кресла на пол, сжался в комочек и сдавленно, чтобы не услышали, зарыдал.

Он ничего не забыл. Он все помнил.

«Ты хотела знать, что я надумал, Стелла?

Да я, вот беда, не успел. Я хотел придумать, как мне посадить тебя в машину и увезти далеко-далеко. Но тут оказалось — за меня все придумали. А когда ты видишь, что за тебя думают другие, значит, надо собраться с духом и решиться на поступок, как говорит мисс Уорд.

Придурок и неумеха Хинкли расстрелял весь барабан за три секунды. Готов поспорить, он почти не целился. И все равно три пули угодили в людей, а четвертая рикошетом достала президента Рейгана. А я умею метко стрелять, Стелла. И я буду целиться спокойно, как на охоте.

Ведь они не люди.

Ты узнаешь, почему я буду стрелять, в кого и зачем. Запишу это в дневник, и когда все кончится, тебе передадут мой рассказ, а с ним и мои последние слова.

Я не педик, Стелла».

* * *

Они услышали пожарную сирену издали.

— Не успели, — сказал Вик.

— Может, это не там.

— Там. Врубай нашу, а то не протолкаемся, если уже все перекрыто. — Вик пошарил под сиденьем и вытащил «мигалку» с магнитной присоской.

— С чего ты взял, что это там?!

— Потому что от сексуальных извращенцев и британских шпионов ничего хорошего не жду, — отрезал Вик.

Офис женского такси горел как соломенная хижина, с хрустом и снопами искр, весело горел. Вик откинул спинку сиденья и со словами: «Поспать, что ли…» — закрыл глаза. Лора вышла из машины. Если пожарные сработают четко, гараж почти не пострадает, отметила она. Гараж только и останется.

Но тела надо искать на первом этаже офиса — там, где ярче всего полыхает. Тела всегда там, иначе какой смысл поджигать?

Вик, казалось, спал. Лора оглянулась в сторону крыши, с которой открыл пальбу Кеслер. Теперь ей хотелось прочесть его дневник. Вчера она легко уступила эту работу Рейнхарту, признавая за ним ум и опыт. Но по дороге Вик рассказал ей, в кого на самом деле стрелял несчастный мальчишка, и теперь Лоре отчего-то очень нужно было прочесть его последние слова.

Она помнила, что Кеслер был не вполне психически здоров, и довести его, бедолагу, мог любой достаточно ловкий мерзавец. Но ведь не довели в школе, не довели на улице, не довели в гаражах! Побольше бы нам таких психов.

«Что же они с тобой сделали, твари, — думала она. — Что же они с тобой сделали.

Ведь ты, стреляя в них, думал, что бьешься один-одинешенек против инопланетного вторжения. Один за всех нас.

Ты отомстил своим обидчикам, но какого черта…

А если бы они нас с Виком так обработали? Что бы сделали мы?..»

Тут примчался Сарториус, а за ним вся его братия.

— Ну что, говнюк, доигрался? — спросила Лора.

— Да, нехорошо получилось, — согласился федерал.

— Это у вас называется «мы своего человека ведем»?!

— Нестыковка произошла. Нестыковочка.

— Тебе надо было всего-навсего позвонить в офис прокурора и убедить его, чтобы он там не соплю жевал и боялся обидеть феминисток, а поспешил с санкцией на обыск! А еще лучше, вместо того чтобы кофе хлестать, пойти самому за этой долбаной санкцией! — Лора наступала на агента грудью, и Сарториус пятился, пятился и уперся спиной в своих, застывших полукругом с каменными лицами.

— Ну кто же знал… — промямлил Сарториус.

— Да все мы хороши, — сказала Лора и отвернулась. — Идиоты.

— Не напрягайся раньше времени. Наверное, улики жгут.

— Трупы — это тоже улики!

Сарториус тяжело вздохнул.

— Объявлен розыск, — сухо доложила Лора, глядя в сторону. — Перекрыли все что могли. Ищем Беверли Уорд, Джоанну Хиггинс, Стеллу Макферсон. Больше просто не знаем кого. Хотя, может, имеет смысл отловить всех местных извращенцев и проверить алиби, как ты думаешь? Чего-то мне кажется, это неплохая идея!

— Не заводись ты опять, — попросил Сарториус. — Только не заводись. Такая красивая, а такая злая.

— Посмотрим, какой ты красивый будешь, когда оттуда понесут жареных покойников…

Сарториус вздохнул еще тяжелее.

— Пойду, что ли, позвоню, — буркнул он и исчез.

Лора подошла к машине.

— Вик, а Вик, — позвала она. — Хватит притворяться. Не бросай меня тут одну. Наедине со всем этим дерьмом.

Рейнхарт не ответил. Он спал.

Его растолкали через полчаса, когда вскрыли гараж, — сообщить, что внутри ничего интересного. Рейнхарт выругался и заснул опять. Потом его разбудили, когда стало можно войти в офис. И там «интересного» нашлось сколько хочешь.

Гасить пламя начали вовремя, поэтому диспетчерская и кабинет мисс Уорд на втором этаже почти не пострадали, только их сильно закоптило да стекла полопались. Зато первый этаж выгорел напрочь со всей бумажной документацией. Под развалинами стеллажей нашли обугленное до полной неузнаваемости тело, которое опознали предварительно как Стеллу Макферсон — по остаткам наручных часов с дарственной надписью.

Мисс Беверли Уорд лежала грудью на своем рабочем столе. Один глаз у нее вытек, потому что в него угодила пуля. В крепко сжатом кулаке погибшей нашли смятый клочок бумаги с отпечатанными на нем группами цифр и одной уцелевшей надписью — «суппорт тормозной левый передний».

— Проклятье! — воскликнул Сарториус. — Ну зачем она… Ну зачем! Ну просили же ее!..

Вик хмуро уставился на федерала, потом на мертвую мисс Уорд. Покачал головой и ничего не сказал. Поглядел в сторону книжной полки, где между томами обычного формата прятался маленький красный Сэлинджер, — и опять промолчал.

Повернулся к Лоре и совсем не по-служебному взял ее за руку.

— Наше дежурство кончилось вчера, — сказал Вик. — Тут ребята без нас разберутся. Отвези меня домой, пожалуйста.

Сарториус догнал их уже на улице.

— Постойте, постойте! Секунду! Об этой моей вспышке эмоций наверху — никому ни слова, прошу вас. Вы ничего не слышали. Вы ничего не знаете про мисс Уорд.

— Крутая была дама, — буркнул Вик. — Из тех еще Уордов, ну, ты понял. У нас ее весь город звал Беверли-с-Яйцами.

— Уважали ее, — добавила Лора. — Ну, в известном смысле.

— Вот-вот! Как здорово, друзья, что вы такие понятливые. А теперь одна вещь, тоже, так сказать, не для протокола, но вы имеете право знать. Виктор, вы не поверите. Похоже, это действительно «Загадка женственности»! Ну, вы поняли.

Лора негромко хмыкнула и крепче сжала руку напарника.

— Какими же надо быть дебилами, — с наслаждением произнес Вик, — чтобы за вас всю работу сделал один-единственный несчастный псих!

— На себя посмотрите, — надулся Сарториус и ушел не прощаясь.

Вик повернулся к Лоре.

— Не могу больше, — сказал он. — Мне надоело это сумасшествие вокруг, в котором я участвую. Слушай, напарник… Я нажрался кофе и ничего не соображаю и несу чепуху, но, по-моему, так жить нельзя. Это неправильно. Самое время, как говорила покойная, совершить поступок.

— Да-да, я уже везу тебя домой.

— Я про другое.

— Вик, остановись. Это безумное дело Кеслера — такой удар по психике и для тебя, и для меня тоже, я все понимаю…

— Я мужчина, ты женщина, — заявил Рейнхарт. — Какого черта мы который год работаем вместе и притворяемся, будто ничего больше друг от друга не хотим?

— Уговорил. Отвезу домой и приготовлю тебе поесть. Не ляжешь спать голодным.

— Я же люблю тебя! — выпалил Рейнхарт.

— Нам же тогда не дадут работать вместе… — пробормотала Лора.

* * *

Стелла — теперь ее звали Мелиссой, — сидела за рулем женского такси и ждала пассажирку. Она запарковалась на обочине загородной дороги, среди десятка машин с дипломатическими номерами.

В зеркало Стелле был виден неприметный автомобиль, в котором сидели двое. Нужно быть полным идиотом, чтобы не признать агентов секретной службы Ее Величества.

Стеллу все происходящее забавляло, только нос болел. Сначала его сломала эта сука Уорд своим железным кулаком, потом он выдержал пластическую операцию — геройский нос, но пора бы ему перестать ныть. И пора бы нашим расфуфыренным климактеричкам заканчивать трепаться. Все знают, что они старые подруги, но мало ли…

У советских посольских в Лондоне это называется «съездить на горку». Тут действительно чудесный солнечный пригорок, где по выходным расставляют складные столы и устраивают пикник. Иногда подъезжают гости — поболтать. Не часто, но случается. Вот и сейчас чуть в стороне от общего веселья устроились на травке две дамы неопределенного возраста.

— Не думаю, что ты поступаешь разумно, таская за собой эту авантюристку, — говорила супруга второго секретаря.

— Да ее теперь не узнать, — возразила знаменитая некогда журналистка, чье время давно прошло. — Никакого риска. А девка — огонь.

— Да-да, огнем все и кончилось в Джефферсоне… — Русская неодобрительно покачала головой. — Тебе не кажется, что вы там немного… перестарались?

— У девочки не было выхода. И потом, она не стратег, она — чистильщик. Подчищает за другими, если ты понимаешь, о чем я. Ее винить просто не в чем. Она сидела там на случай, если все пойдет наперекосяк.

— Там все было неправильно с самого начала, — сказала русская. — Нельзя рисковать, когда проводишь в жизнь план, рассчитанный на десятилетия. Нельзя увлекаться побочными задачами в ущерб главной.

— Скажи это своим, — парировала гостья. — Они давили на нас. Им нужны военные секреты, видишь ли. Что мы могли?.. Они угрожали срезать финансирование.

— Обещаю, это не повторится, — сказала русская. — И денег будет очень много. Есть принципиальное решение. К нему давно шли, но провал в Джефферсоне ускорил дело. Теперь никакого мелкого шпионажа. Мы разворачивали американскую сеть с большим запасом, с расчетом на серьезную задачу, и вот время настало. Все силы и все деньги — на главную цель. С этого дня ваши люди в Америке должны твердо знать, что их миссия — последовательно, эпизод за эпизодом готовить великую постановку, равной которой не было и не будет…

Голос русской вдруг зазвенел.

— Это самая грандиозная трагедия в истории. Трагедия гибели целого народа, который познает участь Содома, ибо сам ее выбрал. Семена, посеянные сейчас, взойдут только к концу века, а настоящие плоды дадут уже в следующем. И тогда содрогнется целый континент. Я верю, мы доживем, мы увидим это — нашу победу. Но ради победы нужно сегодня расчетливо и продуманно вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы нравственности. Расшатывать поколение за поколением. Браться за людей с детских лет и разлагать, развращать, растлевать их… Мы в таком положении, когда победить военной силой значит проиграть. Но есть сила не менее эффективная, чем все бомбы и ракеты. Сила предательства людьми самих себя, своей человеческой сущности. Сила извращения. Мы расколем страну по половому признаку, натравим женщин на мужчин. Заставим мужчин бояться открыть дверь перед женщиной. Заставим мужчин стыдиться того, что они мужчины. Раз Америка так уязвима с этой стороны — что ж, значит, она выбрала свою судьбу. Через полвека это будет нация педерастов. Через сто лет от этой нации не останется и воспоминания.

— Тебе бы книжки писать, — сказала гостья.

Русская бросила на нее короткий прищуренный взгляд и едва заметно улыбнулась.

В машине Стелла осторожно погладила нос кончиком пальца.

«Бедный мой маленькиий носик, — подумала она. — Бедный маленький носик.

Хотя могло быть и хуже. Поймала бы пулю от малахольного Джонни — и с концами… Да нет, никогда. Только не от Джонни. Парень отлично знал, в кого можно стрелять, а в кого нельзя. Поэтому я глупо и непрофессионально металась под огнем, повинуясь дурному бабскому инстинкту. Чувствовала: мне бояться нечего. Ведь смешной туповатый Джонни, что бы о нем ни думали все остальные, был в глубине души настоящий мужчина.

Не педик».

## ЧЕРНЫЕ ТЕНИ СТРАНЫ СОВЕТОВ

Подобно Черному Альпинисту или Белому Спелеологу, городские привидения тоже предвестники беды. Так и должно быть, ведь их история всегда трагедия, все они — призраки невинных жертв. Вот по тоннелям метро шатается Черный Обходчик, и ничего хорошего встреча с ним не обещает, он только зовется обходчиком, на самом деле это тень одного из проектировщиков метрополитена, знаменитого инженера, которому агенты НКВД устроили под землей «несчастный случай» по личному указанию Ежова: то ли инженер отверг любовные домогательства наркома, то ли был троцкист по жизни, да кто теперь разберет, и кому теперь надо…

Куда менее известен Черный Диггер, и неспроста — не приведи бог столкнуться с ним в теплотрассе. Черный Диггер — пугало бомжей, ни один повидавший его потом не протянул и месяца. Уверяют, что это призрак диггера, которого завалило при попытке вскрыть стародавний подземный ход под Кремль; копали вдвоем, напарник был на него чем-то обижен и бросил умирать под землей. Исследователи городских коммуникаций сначала посмеиваются над этой историей, а потом слово в слово за бомжами говорят: Черного Диггера легко узнать по тому, как он задушено пыхтит и скребется, но только упаси вас бог…

Обходчик, Диггер и им подобные не имеют четкой локализации на городской карте, они могут появиться где угодно. В последние годы преобладает мнение, что их таких по нескольку, и у каждого свой ареал. Возникла эта идея логично: в городе хватает загадочных сгустков инфернальной материи, явно родственных вышеназванным и явно же привязанных к определенному месту.

Например, в одном из секторов главного здания МГУ есть заброшенные этажи (их тридцать лет как собрались ремонтировать да позабыли), по которым ходит, сдавленно вскрикивая, Черный Первокурсник. Его заманил туда и забил насмерть кирпичом ревнивый одногруппник — хотя есть разные версии. Некоторые говорят, что покойный был членом оперативного отряда университета и заигрался в сыщика: он отслеживал пути, по которым в МГУ поступают наркотики. Такой студент действительно был, только убили его в середине 1980-х совсем иначе и в другом месте. Впрочем, на то и университет, чтобы там убили много разных студентов.

Особый случай — Черный Ассистент, обитающий на цокольном этаже АСК-1, больше известного как «Телецентр в Останкино». Призрак вроде бы молчаливый и нестрашный — мелькнет вдали чья-то спина да исчезнет. Странность в том, что привидения вообще-то терроризируют другое здание телецентра, АСК-3, их там целых трое: Рыжая Собака, Белый Пар и Горбатая Старушка. Внутренняя конфигурация АСК-3 сама по себе легенда, в нем теряют ориентировку и блуждают по полчаса даже бывалые сотрудники телевидения. Вдобавок под зданием скрывается знаменитый Замурованный Бульдозер: чего от него ждать, никто не знает, но ждут — с содроганием… Напротив, АСК-1 считается местом, вполне пригодным для жизни. Но иногда в его бесконечных коридорах с внезапно (и нелогично) возникающими боковыми отростками, тупиками, странными изгибами появляется тот самый Черный Ассистент. Легенда гласит, что это был молодой и неопытный ассистент режиссера, которого послали, не подумавши, на другой конец здания, а он так и не вернулся. Ушел, как говорится, с концами. Но скорее всего, это именно легенда. И после встречи с Черным Ассистентом никто вроде даже не заболел. Хотя живущая через дорогу Горбатая Старушка — как минимум к покойнику, а бывало и похуже.

И совсем отдельная история — Черный Бригадир. Во-первых, он белый. Во-вторых, настоящий бригадир. В-третьих, смерть его была поистине страшна и загадочна. Случайная жертва «холодной войны», бригадир проходчиков свалился в шахту лифта при строительстве защищенного командного пункта «ОГ-42» под Таганкой. Тело из шахты пропало, его нашли только через три дня, в дальнем конце тоннеля, целехонькое, но без кровинки. С тех пор уже полвека бледного как смерть Черного Бригадира видят в подземельях системы гражданской обороны. При удачном расположении звезд последствия встречи ограничиваются приступом бытового пьянства.

Конечно же, к рассказам о городских привидениях надо относиться критично. Таинственный Черный Таксист при ближайшем рассмотрении оказался вполне реальным серийным убийцей, а Большая Черная Московская Крыса — первоапрельской выдумкой журналистов.

Определенные сомнения вызывает и Черный Лукич.

Хотя в последнее время его видят все чаще, и в таких местах, что призадумаешься: не решил ли старый черт замолить свои грехи.

* * *

Политтехнолог Ключевский подъехал в студию к концу вечернего прямого эфира.

— Рейтинги — во! — сказал он продюсеру Ане. — Для партизанского телевидения просто зашибись.

— Вашими заботами. — Аня слегка поклонилась в ответ. Она уже привыкла, что хозяин обзывает их интернет-канал всякими уничижительными словами. — Такой шикарный круглый стол я бы сама смотрела не отрываясь…

Гости на передачу сошлись и правда зажигательные. Трейдер Герасименко рассказал про российскую «нефтянку» столько, что хоть сейчас закрывай канал и беги из страны, пока не посадили. Депутат Шугаев тоже был хорош — вовремя его одернули, а то бы доболтался до призывов к свержению строя. Ну и адвокат Страхов нагнал ужаса на публику.

Эти трое давно не виделись (вообще-то они приехали не столько на эфир, сколько в гости к Ключевскому) и на радостях от встречи так раздухарились, что четвертый гость программы, «прогрессивный мыслитель», а по-простому говоря, профессиональный русский Беленький против обыкновения вел себя смирно, только реплики вставлял. Ему просто не дали времени себя показать. Но Беленький сидел довольный: он предвкушал, как они сейчас закатятся в кабак и наговорятся всласть за все годы, что встречались на бегу. Отлично Ключевский придумал, нашел повод собрать ребят наконец-то.

Ключевский в это время стоял за прозрачной стеной аппаратной, глядел на заматеревших «ребят» — каждому хорошо за сорок — и тоже радовался, как он это здорово придумал. Звал бы посидеть-поболтать — не собрались бы, а тут сбежались как миленькие: нет в столице второго такого канала, где можно оторваться по полной, говорить правду без оглядки. Прямо сейчас, пока не прикрыли.

Ключевский не рассчитывал, что его «партизанское телевидение» протянет так долго. Пару лет назад он поднял на ноги загибающийся интернет-канал, привел в учредители правильных людей, которым интересна была независимая дискуссионная площадка. Новые учредители тоже не надеялись, что затея долго проживет, но решили попробовать. Уж больно заманчивая идея — свое телевидение, совсем как настоящее, маленькое только, а глядишь, вот немного удачи, и в большое вырастет… И все же как взялся Ключевский за это дело, готовый закрыть его и забыть, так и вел по сей день. Не мог отделаться от мысли, что участвует в детской забаве, милой игре, из которой его рано или поздно взрослые дяди попросят выйти.

Он мог очень многое в этой стране, однако у него тоже были свои пределы дозволенного, как у любого тут, будь ты хоть премьер-президент.

Но пока что ему было хорошо. Вот здесь — хорошо.

У Ключевского были особые причины любить свой телеканал. Он неспроста старался почаще сюда заезжать. Временами накрывало ощущение, будто ему тут улыбаются стены. Насколько он знал, никому и в голову не приходило, какие воспоминания связывают генерального продюсера с этим местом.

Эфир закончился, гости привычными движениями отстегивали микрофоны, ведущий Дима отдувался и мотал головой, словно запаленная лошадь. Ему сегодня туго пришлось. Трейдер Герасименко что-то сказал депутату Шугаеву, все засмеялись. Адвокат Страхов достал из-под стола портфель, который всегда носил с собой, будто ядерный чемоданчик, и расстегнул замок. Прогрессивный мыслитель Беленький облизнулся.

— Ну… Распорядись, чтоб накрывали на стол! — сказал Ключевский Ане и вышел к друзьям.

Помещение, где работал телеканал, с непривычки могло ошарашить: уж больно тут все отличалось от Останкина с его «коридорной системой». Входя, ты оказывался в огромном зале с редкими колоннами. Вдоль стен за хлипкими стеклянными перегородками — «офисы», в правом торце — прозрачная стена аппаратной, а перед ней совершенно открыто расположилась «студия» — просто большой стол, окруженный камерами и условно отделенный от зала стенкой-монитором. Во время эфира на заднем плане кто-то постоянно ходил по своим делам, а то и бегал, и это шевеление придавало картинке дополнительную живость, эффект того, что все взаправду. По-настоящему закрытых мест тут было всего два: гримерка, она же гардеробная, да туалет.

Под потолком змеились коммуникации.

Посреди зала красовались два облезлых железных чана, превращенных в цветочные горшки — если так можно назвать нечто размером со скромную клумбу.

В уголке у входа притулился на невысокой тумбочке персональный любимец Ключевского: бюст Ленина, выкрашенный черным. Краска осыпалась местами, обнажая белую гипсовую натуру вождя мирового пролетариата. Левый висок статуи, обращенный к стене, был проломлен. Не иначе, кто-то дал вождю по черепу в приступе пролетарского гнева. А может, просто уронили.

Короче говоря, обстановка на канале была творческая.

Завидев Ключевского, гости побежали к нему обниматься. Только адвокат остался на месте. Запустил руку в свой портфель, извлек бутылку коньяка и сказал через плечо:

— Ну-ка, мечи стаканы на стол.

— Погоди, сейчас будет скатерть, а то так уделаем…

— А мы разве не?..

— Ребята, — сказал Ключевский. — В городе пробки на девять баллов. Центр просто стоит. Места, куда можно легко добраться… Там шумно. А в правильное место, где не шумно, мы приедем часа через два. В общем, предлагаю начать прямо здесь, а дальше по обстоятельствам. Я подготовился. Что скажете? У нас тут все есть, уверяю.

— Главное, у нас есть мы, — сказал адвокат Страхов. — Пока еще. Надо ловить момент.

— И девчонки симпатичные, — сказал депутат Шугаев. — Надеюсь, ты не отправишь их по домам? Тем более пробки.

— Лично мне обстановка нравится, — сказал прогрессивный мыслитель Беленький. — Тут здорово. И от добра добра не ищут.

— Обстановка — внушает, — сказал трейдер Герасименко. — Я прямо родной завод вспомнил, чтоб ему ни дна ни покрышки.

— Вам разве не говорили?.. Это и есть завод. Кондитерская фабрика.

— Да знаем, знаем, девчонки твои все уши прожужжали, — усмехнулся Шугаев. — Они так гордятся… По-моему, даже обиделись, когда я не проявил особого восторга.

— Просто они, в отличие от нас, никогда не работали на заводе, — предположил Беленький. — Не знают, с чем это едят.

— Я не работал на заводе, — сообщил Страхов и со звонким чпоканьем выдернул пробку.

Подумал и добавил:

— Я работал с заводами. Это считается? И где стаканы, черт возьми?..

— Просто это кондитерская фабрика, — повторил Ключевский. — Девочки как представят, сколько тут делали вкусного… А вы скучные дядьки, начисто лишенные воображения. Да тут запах только в прошлом году окончательно выветрился! Вон те горшки — знаете что такое? Это чаны. Мы сейчас в шоколадном цеху. В чанах шоколад варили! Вы представьте!

— Производство-то вредное, — скучным голосом сказал Шугаев.

— Не вредное.

— А я тебе говорю — вредное.

— Это смотря в каком цеху.

— Производство вообще — дело вредное, — сказал Страхов, отодвигаясь от стола, на котором продюсер Аня и помреж Леночка расправляли скатерть. — Что гражданское, что уголовное…

— Чарли и шоколадная фабрика, — произнес Беленький нараспев и толкнул Ключевского в плечо. — Детские мечты, а?

— Да ну тебя, — сказал Ключевский.

— А вы обратили внимание, какой тут роскошный Лукич? — спросил Герасименко. — Черный! Мечта всей жизни. Интересно, кто его так…

— Покрасил?

— Долбанул по черепу.

— Уронили, наверное.

— Нет и еще раз нет, — заявил Беленький уверенно. — Я прямо вижу, как это было. Конец восьмидесятых. Перестройка и ускорение, журнал «Огонек», академик Сахаров выступает на съезде КПСС… И потомок врагов народа, пьяный вдупель пролетарий, врывается с кувалдой в партком шоколадной фабрики! И на глазах перепуганного секретаря, решившего, что вот и смерть его пришла, — хрясь!..

— Всегда говорил, что у тебя больное воображение, — сказал Шугаев и поежился.

— А вот и стаканы, наконец-то! — обрадовался Страхов.

— И колбаска! — обрадовался Герасименко.

— К столу, друзья, — сказал Ключевский.

Через час все были в дугу. Они пытались обсуждать какие-то серьезные вопросы, но это оказалось скучно. Гораздо важнее было вместе вспоминать. Наверное, повлияла обстановка. Стены шоколадного цеха будто подсказали: ловите момент, ребята. С кем еще поговорить про свою отчаянную молодость, сумасшедшие девяностые годы, как не с такими же! «А ты помнишь? Нет, а ты помнишь?»

Вскоре к столу подтянулись режиссер Митя и ведущий Дима.

— А девочки?.. — забеспокоился Шугаев.

Позвали и девочек.

К исходу второго часа разговоры приобрели смысл глубоко философский, а если хорошо прислушаться, отчасти даже метафизический.

— Впаривать бабушкам пылесосы по сто тыщ рублей — за это морду надо бить! — кричал Герасименко. — Я вообще не терплю в делах никакого обмана. Поэтому работаю с нефтью. Чистый бизнес: кроме документов — ничего. Ни у меня, ни у кого. Никто этой нефти в глаза не видывал. Только бумажки. Такая ролевая игра.

— Одинаковые. Пусть не внешне, но внутренне — как шнурки, — говорил Страхов Ключевскому. — Все одинаковые. И я одинаковый. Почему и склоки постоянно. Глядишь в человека как в зеркало — сразу плюнуть хочется в эту мерзкую рожу.

— Прекрасно сказано. — Ключевский кивал, приобняв Страхова за плечо и глядя, как тот разливает коньяк. — Полностью согласен. В нашем деле та же фигня. Я давно заметил, кого ни возьми — пыжатся все, пыжатся… Бесплодные попытки возгонки нарратива до состояния дискурса.

— Надо это записать, — восхищался Страхов и шарил под столом в поисках портфеля. — Ты мне это продиктуй. А то у меня на днях процесс…

Шугаев тем временем затесался между Леночкой и Аней и давил на жалость, описывая, как трудно быть народным депутатом.

— Решил — из принципа не пойду на заседания. И не хожу. Просто не хожу туда. День не хожу, два, неделю, другую — никакой реакции. Месяц не хожу: по фигу! Сижу теперь и думаю, в чем дело — это я такой неприметный или они такие раздолбай…

— Вы очень даже приметный! — уверяли его женщины хором.

— Бабушка говорила, что вроде бы прадедушка… или черт его знает кто, — рассказывал Беленький ведущему Диме. — Ну, при царе когда. Короче, ремесленник был. Держал мастерскую по заточке напильников.

Дима незаметно отодвинулся от прогрессивного мыслителя подальше и бросил затравленный взгляд на шефа. Но Ключевскому было не до него. Он жаловался Страхову на личную жизнь.

— Вот ты говоришь, я гуманитарный технолог, обязан в женщинах понимать. А я не понимаю! Не въезжаю, чего им надо. Чего им надо вообще. Редкая ясность в частных вопросах: дай денег, хочу ребенка, купи шмотку, пора на курорт. А вот глобально — тьма и ад кромешный. Может, они не люди?! Ты, адвокатище, объясни мне!

— Одинаковые. Пусть не внешне, но внутренне — как шнурки, — объяснял ему Страхов. — Все одинаковые.

Режиссер Митя встал из-за стола и преувеличенно четким шагом удалился в туалет.

— И этот одинаковый, — сказал Страхов, провожая его сочувствующим взглядом.

— Друзья мои! — воскликнул Шугаев. — Я должен сказать. Это важно. Потому что я люблю вас. Вы должны знать правду!

Он поднялся на ноги и ленинским жестом выбросил над столом руку со стаканом. Из стакана плеснуло коньяком, правильно Ключевский сообразил насчет скатерти, этому столу завтра снова работать на телевидении.

— Друзья! — провозгласил Шугаев. — Каждый из нас задавался вопросом: почему, собственно, они — ну, вы поняли — они… Почему они воруют? Рассказываю. Они воруют чисто от неуверенности. Они просто не отдают себе отчета, до какой степени нам все по фигу. Я бы на их месте не воровал, а расстреливал! Каждого десятого. Просто так, для развлечения. Потому что можно. Потому что тут, в России, можно всё. Вам же по фигу. Будьте здоровы!

Шугаев выпил и рухнул на стул между Аней и Леночкой. Все за столом тоже выпили, не чокаясь, словно по покойнику. В бывшем шоколадном цехе воцарилась хмурая тишина.

— Как правильно вы сказали! — подала голос Аня. — Как верно. В России всем по фигу. Что отдельный человек, что целая область, в которой работали люди… Это можно разворовать, уничтожить… И людей погубить. И всем по фигу. Я просто сама видела.

— Что видела, дорогая моя? — подбодрил ее Шугаев.

— Когда эти негодяи развалили Советский Союз, — начала Анечка, — это был такой ужас…

Друзья скривились, один Шугаев — мастерство не пропьешь — сохранил на лице маску понимания и сочувствия. Они все родились во второй половине шестидесятых и застали СССР в таком непотребном состоянии, что сами бы его развалили, только он и без их помощи рухнул… Продюсер Аня была из следующего поколения и, по их понятиям, лучше бы на эту тему молчала. Чего она видела в том Союзе — детский сад да начальную школу?

— Да что ты помнишь про тот ужас! — отмахнулся Герасименко. — Сколько тебе было лет! Ничего, что я на «ты»?.. Настоящий ужас — это когда ты кладовщик, пахал весь день, к ночи проголодался как собака… А съедобного на складе только ящик амаретто и пять бочек маринованного папоротника! Ребята утром реально пересрали, когда меня там нашли…

И потянулся к бутылке.

— Не перебивай даму! — сказал Шугаев строго.

— Извини, я как-то не подумал, что это твой избиратель.

— Да имей же совесть!.. И что тогда случилось, Анечка? Я так понимаю, это личная история? Развал страны больно ударил по вашей семье?

— Да, по семье, — согласилась Аня, неприязненно косясь на Герасименко. — Мой папа работал в «почтовом ящике». Талантливый ученый, работал на оборонку всю жизнь. В девяносто первом им практически перестали давать зарплату…

— Тяжелый год, непростой, — ввернул Шугаев.

— Было очень трудно, — согласилась Аня.

— Ах, какой вкусный был в том году вермут за двадцать четыре рубля пять копеек… — Герасименко мечтательно закатил глаза. — Брали обычно сразу по четыре, на сто рублей… Ой, извините!

— …А в девяносто третьем мама познакомилась с одной теткой, у которой был жених Салим. Потом выяснилось, что вовсе не мама, а они с ней специально познакомились. И этот Салим предложил папе ехать работать в Ливию. Но папа отказался. Мама рыдала и заламывала руки, вопила, что он не имеет права лишать семью обеспеченного будущего. Деньги ему обещали и вправду сумасшедшие, даже по нынешним временам. Но папа стоял на своем, он не хотел предавать Родину.

— Токо-в-псутствии-адвоката! — нечленораздельно выпалил Страхов.

Все за столом вздрогнули. Адвокат снова уронил голову на грудь. Он, оказывается, успел задремать.

— Мне один раз предложили Родину продать, — громким шепотом сообщил Беленький ведущему Диме. — Я думал, они с ума сошли, а это оказалась лабораторная работа школы внешней разведки…

Дима отодвинулся от прогрессивного мыслителя еще дальше.

— Чего надо было ливийцам в девяносто третьем? — пробормотал Ключевский. — Что хорошего им мог сделать русский ученый? Тем более у них руки из задницы растут… Центрифуги им были нужны, так это не к нам, это к доктору Хану…

Все посмотрели на него, кто с недоумением, кто с легким испугом.

— Откуда же я знаю… — сказала Аня обиженно.

— Нет-нет. Это я так, думаю вслух. Рассказывай.

— Институт загибался, безденежье доканывало отца, и он уходил в себя. В Ливию ему не позволило уехать чувство долга, но и Родине он уже не был нужен. Еще через пару лет папа ушел в себя окончательно и уже не вернулся, он просто сидел целый день и стеклянным взглядом смотрел в одну точку. Некоторые его коллеги к тому времени прекрасно работали в Ливии…

— Бедный ваш папа… — сказал Шугаев прочувствованно. — Несчастная наша страна.

— А почему он отказался-то? — тупо спросил Дима. — Если другие поехали, значит, можно было?

Шугаев строго поглядел на него и украдкой покрутил пальцем у виска.

— Ты дурак?! — почти взвизгнула Аня. — Работать на ядерную программу Ливии, не разгласив государственные секреты, было невозможно! Папа ни за какие деньги не соглашался стать предателем!

— Только в присутствии адвоката! — очень четко произнес Страхов, не просыпаясь.

— Ах, ядерная программа… Ладно, ладно, дурак я, — согласился Дима.

— Тебе просто не предлагали Родину продать, вот ты и не понимаешь!

— Мне один раз предложили… — начал было Беленький.

— Спасибо, я уже слышал, — сказал ему Дима и еще чуточку отодвинулся.

Герасименко погонял за щекой коньяк, проглотил, взял ломтик салями, с видимым наслаждением его обнюхал, отправил в рот и невнятно произнес, жуя:

— Начало девяностых — прикольное время. Помню, жрать нечего было вообще, мать на балконе разводила кур. Поглядел я на этот курятник посреди Новых Черемушек и подумал: дай-ка для разнообразия поработаю. Через год машину купил, неновую, конечно… Когда обмывали, папане два зуба выбил. В общем-то, я его люблю. Так, врезал для профилактики.

— Ты удивительно черствый тип, — сказал Шугаев. — У людей бывают разные обстоятельства. Анечка, давайте я вам налью…

— У людей бывают разные отмазки, чтобы уставиться стеклянными глазами в одну точку, — буркнул Герасименко себе под нос.

— Погоди, Аня, так твой отец был ядерщиком? Оружейником? — спросил Ключевский. — Извини, я не сразу понял.

— Ну да.

— Херня какая-то, — ляпнул Ключевский.

— В смысле?.. — Аня озадаченно помотала головой.

Ключевский глядел на нее через стол и боролся с желанием объяснить, что он имеет в виду. Это было бы просто глупо. Но очень хотелось разложить все по полочкам. Чтобы делать ядерное оружие, нужна целая промышленная отрасль. А сами по себе ученые, да хоть десять ученых, пусть и очень компетентных, ничего не могут. Российские «беглые ядерщики» появились в Ливии уже в девяносто втором — что толку? В том же году почти двадцать наших из Арзамаса-16 оказались вдруг в Ираке — помогло это Хуссейну?.. Как ливийцы ни корячились, сами они не смогли построить ни одной центрифуги для обогащения топлива. А импортное оборудование намертво застряло в Дубае: эмбарго. Вот такая унылая картина сложилась в Ливии к девяносто третьему году, когда «папа отказался продавать Родину»…

А что ему, собственно, предлагали?

А был ли он вообще оружейником?

Откуда взялась уверенность, что его, «носителя оборонных секретов», выпустят из страны? Кому-то такой фокус удался, но это было раньше. К девяносто третьему контроль заметно усилился.

Так что же случилось с папой?

Не рассказал ли он жене сказку, которую теперь с таким чувством повторяет дочь?

Матерь божья… А не рассказывал ли он сказки с самого начала — чтобы выглядеть значительней? Мало ли чем люди занимаются в «почтовых ящиках». А он нафантазировал черт-те чего — и в конце концов сам поверил.

И когда от папы вдруг потребовалось подтвердить свой крутой статус, что ему было делать, несчастному психу, запутавшемуся в своих фантазиях? Естественно, папа ушел в глухой отказ. Закатил сцену. Встал в позу. Эта игра окончательно подточила его нервную систему, вот он и впал в депрессию.

Или еще вариант: они встретились с Салимом, тот увидел, что папа как специалист его не устраивает, и взял назад свое предложение. Это вообще жесть для бедного папочки. Дома-то ждут. Дома-то надеются…

Ну и рыдающая мама тоже хороша. «Не имеешь права лишать семью обеспеченного будущего…» А сама работать не пробовала? Веселая, блин, семейка!..

Ключевский смотрел на Аню и понимал, что будет, если он все это выпалит. Больно ей будет. А ему… Ему-то отчего сейчас так худо?

— Пойду взгляну, как там Митя, — сказал он. — Не заснул ли.

Он встал из-за стола, и его слегка «повело». Он был пьян и чертовски зол.

Ключевскому хотелось сказать Ане: «Бедная ты, бедная, как можно в тридцать лет быть такой дурой, тебя же просто обманывали, отец твой сумасшедший обманывал, выкинь всю эту чушь из головы…» К счастью, он вовремя догадался: пьяная откровенность ему не будет стоить ничего, а для молодой женщины это удар в больное место. И ведь она ничего не поймет, только обозлится на шефа. Подумает, он ее ни за что обидел.

А было за что.

И так же, как у Ани, это было для Ключевского очень личное.

Пока Аня ходила пешком под стол, отец Ключевского запускал первый ливийский реактор в Тажуре. Едва началось массовое бегство русских ядерщиков за рубеж, возникли панические слухи о том, что наши сейчас понаделают атомных бомб для всех желающих, включая Каддафи. Отец только смеялся. Спорил на коньяк, что не сделают ничего и никому. А что Ливии не сделают — на ящик. «У ливийцев руки из задницы растут», — говорил он. И был прав: когда в девяносто четвертом Ливии понадобилась всего-навсего АЭС, ее строили из французских и английских комплектующих индийцы, болгары, сирийцы. А ливийцы только молились. И неспроста потом Каддафи публично отказался от своей оружейной программы. Уже в девяностые ее нереально было создать втихую. Как только где-то наклевывается что-то «оружейное», приходят большие дяди и отнимают твои игрушки. У хитреца Каддафи была игрушка, с которой он не мог управиться — и он ее красивым жестом выбросил.

А в том году, когда к Аниному папе начал подкатывать загадочный Салим, Ключевский-старший пахал как проклятый и еще преподавал. На хлеб с маслом хватало. Он не предал ни профессию, ни себя.

А ведь ему не надо было думать о будущем дочери. У него сын уже неплохо зарабатывал. Отец просто вкалывал. Он так привык.

Поэтому сейчас Ключевский был чертовски зол на совершенно незнакомого ему человека. По контрасту. И еще на Аню. Потому что такая большая, а в мамочкины сказки верит.

Его поколение тоже пичкали слезогонными легендами. Самым востребованным мифическим персонажем был папа-летчик, списанный по здоровью и ушедший с горя в запой (уходить в себя тогда считалось не по-мужски). Папами-летчиками утешали своих детей матери-одиночки: жить с твоим отцом нельзя, но ты гордись, он человек героической профессии и пострадал за это… У самых продвинутых отца выгоняли аж из отряда космонавтов. Тут и Гагарин запил бы.

А у поколения «восемьдесят плюс» во всем виноваты оказались гады, развалившие СССР, в котором их отцы были важными людьми на производстве (как правило, страшно засекреченном). Ключевский много работал с тридцатилетними и выслушал десятки историй о папах, «ушедших в себя», «ушедших в религию» и тому подобное (теперь считалось не по-мужски уходить в запой). Никогда они не шли в автомеханики и водители, грузчики и продавцы, никогда. Скорее уж стали бы кур на балконе разводить. Некоторые истории были очевидно правдивы, но сочувствовать душевнобольным Ключевский просто не умел. Он же видел, как эти душевнобольные успевали загадить мозги своим детям. Попадись ему сейчас Анин папа, Ключевский разбил бы его интеллигентную морду.

Надо было что-то делать со всем этим.

Будь Ключевский трезв, он бы спокойно просчитал ситуацию, пожалел бы Аню, запомнил, что она непростительно наивна для продюсера, и оставил бы все как есть. Но сейчас у него в голове занозой сидела мысль: вот раз за разом он будет приезжать сюда, на свою любимую «шоколадную фабрику» — и видеть здесь эту дуреху? Это живое напоминание о том, какие на свете бывают сволочи и как они лгут детям? И не сможет ничего сказать. Ничего объяснить. Но… Не выгонять же Аню за это. За то, что тебе больно на нее смотреть, потому что ее покойный отец — дурак и псих?!

Он заглянул в гримерку и с облегчением вздохнул. В углу на диванчике уютно спал притомившийся за день режиссер Митя. Ключевский боялся найти режиссера в туалете, заснувшим с головой в унитазе. У него вообще что-то разыгралось воображение.

В гардеробной висели дамские сумочки. Ключевский раскрыл одну, нашел расческу, пригляделся — не то. Открыл другую. Снял с расчески пару светлых волос. Намотал их на палец. Вышел за дверь.

Стоило бы еще подумать, сосредоточиться, но решение проблемы уже всплыло в памяти и теперь диктовало, что делать. Ключевский сам не заметил, как оказался у входной двери. Черный Ленин с проломленным черепом таращился черными глазами ему в пупок.

— Ну что, старина… — пробормотал Ключевский. — Давненько, а? Давненько…

Он положил руки на гипсовую лысину и стряхнул волосы с пальца внутрь черной головы. Присел перед ней на корточки, уставился в глаза — так напряженно, будто надумал повалить статую взглядом или загипнотизировать ее, — и принялся негромко бормотать не то молитву, не то заклинание.

Камень на камень,
Кирпич на кирпич,
Умер наш Ленин
Владимир Ильич.
Жалко рабочему,
Жалко и мне:
Доброе сердце
Зарыто в земле.
Дедушка умер,
А дело живет.
Лучше бы было
Наоборот!

Произнеся эту тарабарщину, Ключевский выпрямился, похлопал Ленина по лысине и сказал:

— Надо тебя покрасить заново. Будет сделано. Обещаю.

И пошел, слегка пошатываясь, обратно к столу. Там еще остался коньяк, и пора было будить Страхова. А то чего все веселятся, а этот как неродной? Надо радоваться жизни, ты все-таки в шоколадном цеху.

Больше четверти века назад — страшно подумать, сколько воды утекло — Ключевский работал здесь. Не в цеху, правда, а литсотрудником в многотиражке. Зато пропах сладким насквозь не хуже работяг и всю фабрику исследовал снизу доверху. Здание было дореволюционное, со своей историей, фабрика тоже с историей, поэтому каждый кирпич тут и каждый механизм несли в себе лишние значения, дополнительные смыслы, описать которые Ключевский не мог, но хватало того, что он их чувствовал. Фабрика завораживала, он ее любил. Когда нормальные студенты журфака убегали с занятий пить пиво, Ключевского приходилось уговаривать: пива он, конечно, хотел, но ничуть не меньше ему хотелось забежать на работу, поглядеть, как там дела.

В стране шла перестройка и борьба с алкоголизмом. Накладываясь друг на друга, эти новшества давали удивительные плоды. В один прекрасный день Ключевской обнаружил, что в редакционном кабинете, где едва помещались два стола с пишущими машинками и электрический чайник, случилось уплотнение: тут теперь стояла тумбочка, а на ней — гипсовый бюст Ленина.

«Это из — красного уголка. Спасла от верной гибели, — объяснила редакторша. — Правда, в голове дыра. Сказала, отдайте Лукича, пьяные сволочи, я все-таки его читала, он умелый был журналист. Он этим на жизнь зарабатывал, вот прямо как я… И ты представь, услыхали, что журналист, — пожалели…»

«А что было-то?» — спросил Ключевский ошарашенно.

«Получка, что. Нажрались одеколону… Пролетарский суд над пролетарским вождем. За все хорошее. Они же не знали, что он журналистикой зарабатывал, совсем как человек…»

Ленин был хмур и зловещ. Наверное, из-за дырки в голове. А Ключевский — молод и весел. И пришел с зачета по «партийно-советской журналистике». Не то чтобы у него на Ленина был зуб, вовсе нет. Он его уважал как публициста. Просто хотелось покуражиться.

«Надо его к делу приспособить. Покрашу в черный цвет, и будет у нас языческий идол, — решил он. — Черный Лукич! Порчу будем наводить на всех, кто нам не понравится. Ага?»

Так и сделали. Было очень весело. А через месяц слесаря-ремонтника, приложившего бюст головой об пол, увезли в психушку. В сумерках тому мерещилось, что за ним неотступно ходит Ленин, подкрадываясь ближе и ближе, вот-вот набросится…

Сказать, что Ключевский тогда испугался, значит ничего не сказать. У него волосы на всем теле шевелились. Все-таки он был сыном физика-ядерщика и отъявленным материалистом. Что и подтолкнуло его поставить серию экспериментов и дотошно зафиксировать результаты. Стало окончательно жутко.

Много позже Ключевский заподозрит: именно фокусы Черного Лукича сделали его политтехнологом в конечном счете. Для начала подвели к мысли о том, как интересно будет изучить науку об управлении человеческим сознанием, если только есть такая. Ленин повелевал массами, а я чем хуже? У нас и профессия одна, оба журналюги…

Потом Ключевского забрали в армию, и самые яркие события перестройки он провел за бетонным забором части. А когда вернулся, первым делом пошел не в университет — на фабрику.

Лукича на месте не было.

«Чуть-чуть тебя не дождался. Директор его увидел и приказал выкинуть», — объяснила редакторша.

Директор оставил работу по состоянию здоровья. Ключевский облазил все помойки, но Лукича не нашел.

Шли годы, многое забылось, а что оставалось не вполне понятным, нашло рациональное объяснение, тем более работа политтехнолога не располагала к мистике, напротив, там нужна была логика и еще раз логика. Ключевский и думать забыл о самодельном идоле. Он не вспомнил о нем даже когда с некоторым душевным трепетом снова явился на «шоколадную фабрику» — посмотреть, не удастся ли реанимировать один телеканал…

У входа на студию его встретил Черный Лукич.

«В подвале нашли, — сказали остолбеневшему Ключевскому. — Красавец, ага?»

Он пожал плечами. Улыбнулся. И больше на бюст не обращал внимания — не до того было. Кому они интересны, дела минувших дней…

— Врут они, говорю тебе! — доносился от стола голос Беленького. — Ничего не было. Ни Эраста Фандорина, ни графа Монте-Кристо, даже Шерлока Холмса не было. А за собаку Баскервилей я этого гада вообще убил бы. Я из-за нее в детстве обкакался, когда читал. А ее, оказывается, тоже не было!

Ключевский помотал головой, отгоняя воспоминания. Бедный Дима, подумал он, не привык к такому, замучает его Беленький. Мы-то давно знаем все эти приколы.

— …И это чудовище трахало мою мать! — орал Герасименко. — Нет, девочки, вы не поняли. Я сам не сразу понял, что трахать мою мать может только полное, окончательное чудовище!

— Да вы же такой симпатичный! — кричала Аня в ответ. — Да как вы можете так говорить! У вас были замечательные родители!

Пора закругляться, решил Ключевский. Как все хорошо было задумано, как замечательно начиналось, и вдруг наперекосяк пошло. А все эта Аня со своим несусветным папашей!

— Одинаковые. Все одинаковые, — бубнил Страхов. — И я одинаковый…

* * *

Потом Ключевский замотался и не был на канале неделю, решал вопросы по телефону. И тут позвонил режиссер Митя.

— У нас с Аней проблемы. Мы вроде подыскали замену…

— Что такое?

— Нечто, хм… Психиатрическое, я боюсь. По-простому говоря, у нее глюки. Прыгнула в окно, ногу сломала.

Ключевский ойкнул.

— Вы в порядке? — напрягся Митя.

— Палец прищемил, — соврал Ключевский. На самом деле он, чтобы не взвыть от стыда, чувствительно прикусил губу.

И трубку едва не раздавил в кулаке. Вот же дурак пьяный. Не совладал с эмоциями, а женщине теперь черт знает сколько лечиться. А Лукич-то хорош, хорош…

— Это не суицид, — утешил Митя. — Это вроде как в белой горячке, померещилось, что ходит за ней кто-то, ну она и рванула от него со второго этажа.

«Ай да Лукич», — подумал Ключевский.

Аню пару дней продержали в «травме», где ей было очень худо, а потом отправили в психосоматическое отделение. Угодила она, как нарочно, в шестьдесят седьмую городскую больницу. Только в таких больницах, корпуса которых соединены длинными подземными ходами, водятся локальные призраки с медицинским уклоном. Как правило, у всех этих Белых Сестричек и Черных Хирургов сильно развито территориальное поведение, и они не станут, подобно какой-нибудь Горбатой Старушке, уживаться с Рыжей Собакой. А если призрак ведет свою родословную из психосоматики…

В шестьдесят седьмой был именно такой Черный Санитар. Откуда он взялся, никто не знал наверняка. Старики, правда, говаривали, что при жизни он работал в морге. А потом по пьяной лавочке уснул как-то в холодильнике… Ну и бродит до сих пор по больнице.

Едва учуяв Черного Лукича, нависшего над одурманенной нейролептиками Аней, Черный Санитар примчался в палату и задал непрошеному гостю такую трепку, что завыли все окрестные собаки, а из больницы удрали все кошки и добрая половина крыс. Лукич сопротивлялся отчаянно, но куда ему до санитара из психушки! Такому санитару нипочем даже сумасшедший мент при исполнении служебных обязанностей, а вождей мирового пролетариата он вообще пачками в коридоре на вязки раскладывал.

Аня излечилась так поразительно быстро, что психиатр даже засомневался, а не симулянтка ли она. На работу Аня не вернулась — ей поступило неплохое предложение от одного эфирного канала, скромного, зато как бы совсем настоящего. Она так и не узнала, что это устроил Ключевский.

Сам Ключевский приехал на «шоколадную фабрику», некоторое время стоял, разглядывая Черного Лукича, потом схватил его в охапку и увез в неизвестном направлении. Дима и Митя жаловались потом, что без Лукича скучно и нет прежней творческой обстановки, но Ключевский отрезал: «Он мой!» Подумал и спросил: «Ладно, будем справедливы, что вам сюда поставить взамен?»

Ребята попросили что-нибудь прикольное. Им было тоскливо — канал собирались штрафовать за невосторженный образ мыслей и уже намекнули, что, если не поумнеют, лицензию отберут. Вот вам и независимая дискуссионная площадка. Доигрались.

Замешательству Мити с Димой не было предела, когда через несколько дней под вечер в «шоколадный цех» ввалились четверо: Ключевский, Шугаев и Герасименко с тяжелым свертком, а за ними Страхов с неизменным портфелем.

Страхов прошел к столу, по-хозяйски уселся, достал из портфеля коньяк и скомандовал:

— Ну-ка, мечи стаканы на стол!

В свертке оказался бюст Сталина, совсем не траченный временем и ослепительно белый.

— Со склада, — объяснил Шугаев оторопевшим телевизионщикам. — У нас их там много разных, на все случаи жизни. Только Гитлера нету. Интересно почему…

Бюст водрузили на тумбочку. Сталин едва заметно ухмылялся в усы. Он казался добродушным и совсем не опасным.

— В розовый цвет его надо, — предложил Митя. — С зелеными пятнами. Будет зашибись.

— Смотри, не разозли его раньше времени, — непонятно посоветовал Ключевский и ушел к столу. Там уже разливали.

— За Черного Лукича! — И четверо заговорщически переглянулись.

Митя с Димой глядели на них озадаченно.

Вскоре решение о штрафе было пересмотрено. Намеки на отзыв лицензии прекратились. Каналу больше никто не мешал работать и давать людям говорить что они думают.

А поговорить было о чем. В стране начались какие-то подвижки, вроде бы легонькие, но явно в сторону здравого смысла. Люди будто просыпались от долгого тяжелого сна. Но если бы раньше их быстро по новой приморили, теперь им никто особенно не противодействовал.

И рейтинг премьер-президента уверенно пошел вниз.

* * *

По ночным коридорам Московского городского отделения Союза писателей России бродит, смущая охрану, Черный Литератор. В советские годы считалось, что это призрак критика-самоубийцы Н., которого всесильный «писательский министр» Фадеев зачислил во враги народа. Критик сто раз мог погибнуть на лесоповале, но дожил до реабилитации, вернулся в Москву, явился за своим писательским билетом — и прямо в этом коридоре встретил Фадеева. Плюнул ему в лицо, ушел домой и повесился. Фадеев после того случая окончательно запил и вскоре застрелился.

Однако в новейшие времена, когда проверка мифов стала делом несложным, выяснилось, что Н. повесился через пару лет после смерти Фадеева, предварительно успев растратить две тысячи казенных денег. Появилась версия, что Черный Литератор — сам неупокоенный писатель Фадеев, ведь неспроста он шатается на ходу, бурчит невнятное, а кто-то даже слышал, как его рвало в туалете второго этажа. Замечали еще, что привидение странно держит ладони перед собой, будто они у него испачканы — сразу вспомнилась реплика главного писателя Страны Советов, мол, «у него руки в крови по локоть». Но и тут неувязка: Фадеев несколько месяцев перед гибелью пробыл, как говорится, ни в одном глазу, чем сильно беспокоил Отдел пропаганды ЦК КПСС и натурально пугал коллег. И персональный аутентичный призрак Фадеева, вовсе белый, а не черный, много раз видали ночами в поселке литераторов Переделкино. Особенно он любил являться писателям, отмечающим присуждение Государственной премии СССР.

Наверное, чтобы не забывали, в какой непростой стране живут.

## ВУНДЕРВАФЛЯ

30 мая 1968 года, где-то под Безансоном


Капает водичка из триплекса, холодненькая, и прямо на штаны, а говорили, мы герметичные. Если заскучала, майне кляйне, заходи в гости, пиши адрес: Франция, самый большой пруд с самыми жирными лягушками, выплыть на середину, постучать веслом три раза, спросить Васю. Ты не думай, я махнул через границу не просто так, искупаться, мой экипаж тонет в этом болоте вполне официально, по просьбе генерала де Голля, коленвал ему в дупло. Если верить замполиту, мы выполняем интернациональный долг. Вот поди теперь пойми, кто кому больше должен.

Лучше б я в эту ихнюю Сорбонну впаялся, честное слово.

Ты найдешь нас по антенне, она пока на поверхности, хотя мы медленно погружаемся, ничего удивительного, почти тридцать тонн, чай, не субмарина на грунте. Еще жив аккумулятор, и эфир доносит до меня сочные эпитеты, какими всегда сопровождается марш советских войск в глубь чужой территории. Если перевести с русского на русский, можно представить общую картину: сколько мирных домиков снес бронированный кулак, сколько милых «ситроенчиков» раскатало в блины пуленепробиваемое колесо, да как нас всех за это отымеют, когда долг будет выполнен, и в беспокойном хозяйстве де Голля вновь устаканится конституционный порядок. Немало влепят мне суток ареста, если, конечно, сумеют отсюда выковырять, а сумеют часа через два, не раньше, ибо я не один такой акробат: много наших полегло по обочинам трассы Е-60, кто на боку, кто на ушах, а кто вообще в навозной яме.

Иди по следам, майне кляйне, через развалины фермы, точнее руины, обломки и ошметки, да и наплевать. Мы тут, пока тонули, сначала мучились совестью, а потом решили: какого черта, считайте этот акт вандализма нашей скромной личной местью за то, что Наполеон сжег Москву. Если у пруда увидишь хозяев лягушатника, орущих над мутными водами «ферфлюхтер руссиш швайн!!!» — хотя какой руссиш швайн, они французы, но смысл будет тот же, — тогда совсем хорошо, значит, мы никого не задавили.

Ну ошиблись чуток: бортмеханик, который на марше за штурмана, пропустил строчку в легенде и вместо «левый два опасный» ляпнул: «Топи, Василий!» Я честно втопил, укладывая стрелку на ограничитель, и в итоге нас утопил. Бесславно и бездарно свинтило под откос гроссе руссише вундерваффе. Стремительным доннерветтером «ТГР» слетел с трассы, забодал домик, раздавил сарайчик, разметал амбарчик, грузовичок какой-то разъял на запчасти — и стремительным домкратом ухнул в пруд. Нет слов описать, до чего нам всем тут стыдно, темно, холодно, сыро, а главное, душно. Одна радость — у бортача, по чьей милости мы прозябаем и загибаемся, морда всмятку. Пристегнулся небрежно и сам себя наказал, злодей, иначе пришлось бы мне его бить, а я ведь добрый очень, ты знаешь.

И что совсем обидно, недалеко уехали, даже не устали.

А как все мудро было задумано.

* * *

«Тигру» можно разогнать до ста шестидесяти по прибору, но это, во-первых, страшно, а во-вторых, плохо кончится. Довернуть машину на такой скорости невозможно, и случись по курсу препятствие, «тигра» воткнется в него, как метко пущенный боевой утюг. А препятствие случится, будьте уверены. Теория прикладного «тигровождения» гласит: если через «тигру», раскочегаренную до максималки, провести воображаемую прямую линию, на другом конце прямой обязательно возникнет материальный объект, к которому «тигра» и устремится с непреодолимой силой.

А тормоза у нас, простите, не очень.

«Тигра» по идее машина чудесная. Красивая, загляденье. Но как наступишь на педаль, сразу видно: тут все, кроме двигателя, работает на пределе. Обзор никакой, трансмиссия слабовата, о расходе топлива вообще молчу… Зато мы заводимся с полтыка, а сотню набираем за двадцать пять секунд. И даже тормозим не так уж плохо для своего веса. Просто долго. Местные это знают и стараются не подставляться. Тем более у нас сирена — за версту слыхать. Отличная сирена.

Да, забыл, у «ТГР» еще пушка замечательная и пулеметы.

В остальном, конечно, аппарат сырой. И строгий в пилотировании. Каждый наш учебный марш — чисто русская народная забава «догони меня, кирпич», впору звездочки малевать за сбитые столбы.

Мы летим по автобану: думать поздно, сдохнуть рано.

Я обязан держать на прямой сто сорок. И вроде бы мне «тигра» нравится, служба нравится, но топить на всю железку — боязно, честно. Говорят, русские любят быструю езду. Только когда у тебя колесная машина в габаритах танка и сравнимая с танком по массе, и вот этой штуковине положено по нормативу доскакать за четыре часа с окраины Фрайбурга до Эйфелевой башни, такое даже для русского чересчур.

А надо, Вася, надо. Четыреста пятьдесят километров единым духом намотай на колесо — и пушку свою лягушатникам предъяви. И высади из «собачника», что позади за башней, десант о шести ужасных рылах при гранатомете, пулемете и снайперке. Рыла у десанта безумные не нарочно для запугивания французов, а просто ты посиди хотя бы часик в темном душном отсеке через стенку от двигла. Когда на свет белый высунешься, удивляясь, что живой — с одного твоего вида Европа вздрогнет.

Бывает и хуже: вон как у бригады, что стоит в Трире, на родине великого мыслителя Карла Маркса. Им вроде ехать не так далеко, зато через Люксембург, а там рельеф поганый и трасса петляет. На прямых участках они постоянно стрелку класть должны. И сколько машин до точки домчится, а сколько по канавам разлетится, вопрос.

Посему я рад служить на родине великого пиротехника Бертольда Шварца. Городок славный, немцы приветливые, как их в войну союзнички разбомбили вдребезги, тут эти морды тевтонские и осознали, кто им друг. И детям объяснили. Молодежь в школе русский учит так, что от зубов отскакивает. Весьма способствует общению. Девчонки, конечно, нашим не чета, зато без комплексов. Тоже способствует. Вот сменишься с дежурства, мундир напялишь, хлопнешь с ребятами пивка на Айзенбанштрассе, потом выйдешь тепленький уже на Роттесринг — красота! — и прямиком к университету, к памятнику Ломоносову, где гуляют, поджидая нас, милые фройляйн, студентки-русистки. Хорошо ли тебе, лейтенант? Да замечательно. Их либе дих и все такое.

Батя с войны пришел, меня на радостях заделал, и гляди-ка, через двадцать два года я по той самой улице иду, которую отец гусеницами шлифовал. А рядом девчонка, папаша которой, вполне вероятно, из вон того подвала в моего родителя фауст наводил. Спасибо, не поубивали друг друга. Всем спасибо.

А ведь кто знает, как бы все обернулось, удайся союзничкам ихний оверлорд? Мы в училище разбирали по пунктам эту провальную высадку, и выходит так, что дело решили блицбомберы «Ме-262». Сколько нам ни вдалбливали, мол, отдельная вундервафля на войне ничего не значит, — а тут она целый фронт закрыла. Бомбанули немцы по наплавным пирсам «Малбери», потом по транспортам прошлись, и остался союзный десант без снабжения да пополнения. А с суши уже Роммель подъезжал, весело лязгая траками, — и настал союзничкам второй Дьепп. Надо было им, дуракам, не мудрить с этими пирсами, а рискнуть и атаковать порты. Боялись потерь, а огребли в итоге втрое и позорно убрались с континента. Своих погубили бездарно, и поди еще сочти, русских сколько полегло лишку, пока не задавили мы Гитлера в одну харю. Батя вспоминал: как вышли к Ла-Маншу, так первым делом ствол задрали и шарахнули болванкой в направлении куда надо: жалко, не долетит, а то бы прямо Черчиллю в грызло засадили.

Спасибо хоть, американцы Японию уконтрапупили, не хватало еще и с косыми разбираться. К Америке претензий особых нет, а вот кто заваруху на континенте устроил, кто Гитлера на СССР натравил, мы знаем и помним.

Они теперь говорят, мы Европу прикарманили — а кто ее спас, извините, генерал Де Голль, что ли? Где бы вы были без русского солдата!

Так что стою я на дружелюбной немецкой земле обеими ногами твердо, пока не приму на грудь дюжину баварского, но и случись упасть, валяться буду непоколебимо, по праву спасителя и защитника. Ибо упасть посреди города Фрайбурга, да еще у памятника великому русскому ученому Ломоносову М. В., сама История советскому лейтенанту разрешила. По Уставу, конечно, это не положено, да и просто неприлично, но в принципе-то, в принципе!..

Тем более я пилот «тигры». Летчик почти и вообще морально космонавт. Пускай низко летаю, зато нагрузка на психику такая, что хоть запули меня сейчас на Луну вместе с Алексеем Леоновым — не дрогну.

Это я по штату «водитель ТГР», мы-то себя пилотами зовем. Бешеную технику нам Родина доверила, неспроста пилот и стрелок офицеры, только бортач — сверхсрочник. А задачи мы решать должны, о каких лет тридцать назад и подумать было дико. Тогда сама идея «автострадного танка» ни в какие ворота не лезла. Дорога — это ведь для бронетехники строго путь доставки к театру военных действий, и то идти надо с прикрытием, а уж бой на дороге принять — чистая гибель. Оседлает противник трассу, запрет на ней колонну, и аллес капут, четыре трупа возле танка дополнят утренний пейзаж, еще в Финляндии мы этот урок зазубрили.

Но кто же знал, что карта Европы так изменится? Кто же помыслить мог, что будут у нас войска быстрого реагирования и особые бригады прорыва? Если грубо, не совсем военные по задачам, а скорее полицейские части, которые должны внезапно метнуться и занять ключевые точки до подхода основных сил. Рвануть в атаку со скоростью «доннерветтера», как немцы говорят.

Понятное дело, противника у нас в Европе, мирной и почти что демилитаризованной, быть не может. Однако народец тут, помимо немцев, дурной да нервный, вспыльчивый, к руководству без пиетета, то маёвка, то забастовка, то студентики шалят. В теории может выйти так, что власти сами не утихомирят смутьянов и запросят помощи. А кого звать-то помогать, ясен пень, советских. Но мы же не повсюду тут стоим, мы ведь не захватили континент, что бы там ни бухтели англичане. Вон штаб ГСВЕ в Баден-Бадене, а дальше немецкой границы если и попадется русский солдатик, так он портфель носит за военным атташе и забыл, с какой стороны в автомат втыкают шомпол. То есть Советы как бы держат руку на пульсе, но в объективной действительности нас фиг докличешься, когда припрет. И даже при полной готовности мы будем ковылять на выручку законным властям суток трое с учетом погрузки-разгрузки. А по небу если, так надо сначала захватить аэропорты путем воздушного десанта, что тоже время займет. Там час потеряли, тут потратили — глядишь, уже полдня проканителились.

И вдруг — опаньки! — на сцене появляется то самое вундерваффе, про которое мы знаем, что толку от него чуть. За войну лишь дважды оно себя проявило. Сначала у одинокого танка «КВ» стуканул движок на узкой лесной дорожке, отчего случился форменный хендехох боевой группе «Раус». Потом блицбомберы ободрали всю малину хитровыдуманным англо-американским оверлордам, и вот это было уже очень серьезно.

А у нас завершил испытания и был признан выдающимся идиотским достижением советской инженерной мысли «объект ТГР» — транспорт газотурбинный разведывательный. Ну куда, действительно, засунуть броневик, который на полном ходу жрет как два вертолета, а на холостом — как один вертолет? Только в кунсткамеру.

Но если тебе надо, допустим, в Париж по делу срочно, тогда ты вешаешь на «ТГР» пару дополнительных баков — и по газам. Бить машину враги будут в лоб: в борт тебя на ходу не взять. Баррикады на твоем пути окажутся не крепче перевернутых грузовиков, только клочья от них полетят. Главное — надежная легенда, как у гонщиков-раллистов, иначе быстро не поедешь, у тебя ведь инерция что у парохода, все ускорения-торможения, да вообще любые маневры надо рассчитывать с огромным запасом. А если штурман легенду читает, ты знай топчи педальку да легонько шевели баранкой.

«ТГР» наращивают броню, особенно на морде, нахлобучивают сверху башню с серьезным вооружением, получается «тигра». Стремительная, красивая до изумления, страшная до ужаса машина о шести колесах, которые через тысячу километров развалятся, да и черт с ними.

А опыт танкового боя в городах мы накопили такой, что нас этим не испугаешь, наоборот, пускай горожане боятся тактического построения «елочка». Ради этой хитрой тактики мы в «ТГР» выпиливаем отсек десанта, уж какой можем: туда едва поместятся три американских пехотинца, но русских упакуем шестерых, злее будут, когда выскочат.

В экипаж «тигры» определяем пару лейтенантов, опытного сержанта — и вперед, на службу миру и прогрессу. Для начала десять особых бригад, потом больше. А чтобы войска были не на бумаге, как это у нас некрасиво перед войной получилось и чего мы больше не допустим, вы, товарищи офицеры, станете тренироваться — гонять по трассе. Зря их, что ли, немцы понастроили? На всякий случай прикрутим вам сирену — распугивать зазевавшихся бюргеров.

А кто не спрятался, мы не виноваты.

Вот и я, встречайте, гроза автобана, руссише вундерваффе. Лопаю двести литров горючки в час! Но как я еду, как я еду! Когда приловчишься да попривыкнешь, можно получить море удовольствия. Только не надо совсем уж класть стрелку, ибо, как гласит теория прикладного «тигровождения»… Ну, вы помните.

Чего говоришь, Брунхильда? То есть Беттина, виноват. К тебе пойдем в общагу? Да, самое время. Их либе дих и все такое.

* * *

Которые сутки пылает Сорбонна, удрал в Баден-Баден отважный Де Голль… Прямо стихами заговорил. Это, наверное, от общей нервозности и удушливости обстановки. Не плачь по Васе, милая Бетти, достанут Васю из пруда без особого труда, и не таких доставали, чтобы жестоко вздрючить за нарушение порядка движения в колонне. Связи нет уже полчаса, и антенна утонула, и тока больше нет, хорошо, стрелки на часах светятся. Но знаем мы, что валят русские по Франции, на всю железку топят, занимают стратегически важные точки, а в арьергарде ползут тягачи, и один вроде бы направляется к нашему уютному болотцу. Это ничего, что вода уже в сапогах булькает, вопрос — не задохнемся ли. Троим бы воздуха хватило, а вот эти шестеро несчастных в «собачнике» здорово нас ущемили насчет кислорода. И когда настанет край, как бы не пришлось открывать люки да выныривать. А над люками у нас, извините, не вода. Давно уже нечто серое капает из триплекса и лезет снизу через сальники, ледяное, вообще в машине колотун сибирский — придонный ил нас засасывает, и откуда его здесь столько? Видать, не в пруд рукотворный мы ухнули, а в мелкое озерцо. Лучше б я в собор Парижской Богоматери въехал… Эй, не вешать носа, бойцы!

Мы воины-интернационалисты, спасители французской Пятой Республики от либеральной заразы, нам ли гикнуться где-то под Безансоном? Да ни в жизнь! Не вытащат — так вынырнем, не вынырнем — так взлетим, разве я не гожусь в космонавты? Веселей, ребята!

И все-таки, как ни люблю я «тигру», как ни жалко будет с ней расстаться… Но когда выйду с гауптвахты, двину прямо к комбригу и скажу: делайте со мной что хотите, товарищ полковник, только я в эту вундервафлю больше не сяду!

Потому что с разгоном у нее хорошо, и с холодным пуском отменно, но вот такая зверская отрицательная плавучесть — непорядок.

Пошлите меня лучше в космос. Там хотя бы сухо.

## БОГИ ВОЙНЫ

Младшему лейтенанту Сане Малешкину приказали спрятаться где-нибудь и не отсвечивать. Он так и сделал — спрятался где-нибудь и не отсвечивал. А потом решил на всякий случай еще и не возникать.

Когда Саня вдруг понадобился, комбат долго не мог до него докричаться.

— Ольха, Ольха, я — Сосна! Да куда же ты запропастился, посмертный герой, мать твою за ногу…

Малешкин не отзывался. Ему все это надоело.

Но только вчера, когда взбесились танкисты, Саня понял, кому надоело по-настоящему. А нынче, словно в ответ на их дикую выходку, настало затишье. Врага не видно, куда двигаться — непонятно. Впервые за войну.

Оставалось сидеть и ждать, чего дальше будет.

Вдруг все без толку и кошмар начнется по новой?

Или случится какой-нибудь окончательный, последний кошмар…

Вчера, двадцать второго июня две тысячи десятого года, усиленная танковая рота полковника Дея пошла в наступление. «Тридцатьчетверки» взревели и лихо рванули вперед. Первый взвод, назначенный в разведку боем, наткнулся на встречную разведку немцев, проскочил сквозь нее без единого выстрела, ловко увернулся от артиллерийского залпа в борт, выскочил на вражескую базу и принялся по ней кататься, закладывая крутые виражи, паля во все стороны и даже иногда в кого-то попадая. Второй и третий взводы поначалу действовали согласно намеченному плану на асимметричный охват противника, но вдруг заскучали. Через пару минут выяснилось, что воевать некому: все разбежались по кустам ловить немецкую артиллерию, нимало не заботясь общей задачей атаки. И только приданная роте батарея «СУ-100» лейтенанта Беззубцева повела себя более-менее разумно. Оценив обстановку, комбат счел за лучшее рассредоточиться и затаиться вокруг своей базы, а то мало ли? Вдруг кто приедет…

Рассредоточиться у самоходов вышло, затаиться — нет. Машина Теленкова просто не сдвинулась с места, делая вид, что ее все это не касается. Зимин уполз за ближайший куст и там пропал. Чегничка то и дело ерзал, говоря, что здесь он плохо замаскирован, а вон там будет гораздо лучше, а вон там еще лучше. Когда он проехал мимо комбата в пятый раз, тот крикнул, что у него сейчас голова закружится. Малешкин, у которого действительно начала кружиться голова, нашел удобный тупичок, загнал в него «зверобоя» задом, сказал наводчику поставить пушку на прямой, и если враг за каким-то чертом сунется — убивать, а сам сполз на пол, приткнулся в углу и закрыл глаза.

Посреди карты стоял одинокий «КВ» полковника Дея. Мимо него туда-сюда носились ошалевшие немцы.

Управление боем было безнадежно потеряно.

А сегодня вдруг не случилось боя.

Пока что.

* * *

— Ольха, Ольха, я — Сосна!

— Ну чего он мне сделает? — спросил Малешкин у серой темноты бронекорпуса. — Ну вот чего он мне сделает?..

— Да ничего, — отозвалась темнота голосом заряжающего Бянкина. — Но вообще… нехорошо так, лейтенант. Люди беспокоятся.

— Люди… Здесь людей нет, — сказал наводчик Домешек. — Я, например, не встречал.

— А мы?! — удивился Бянкин.

— Так то мы. Тебя хотя бы потрогать можно. А вот, например, комбат — это какая-то ерунда, данная нам в ощущениях. Бесплотный дух, бубнящий на радиоволне.

— Мы же его видели!

— Мало ли чего мы тут видели…

— Дурак ты, Мишка, — сказал Бянкин.

— Не отрицаю, — легко согласился Домешек. — Был бы умный, пил бы сейчас холодное пиво на Дерибасовской, а не загибался тут с вами.

— Будто от тебя зависело что.

— Тоже верно, — опять согласился Домешек. — С тех пор, как началась война, ничего уже от меня не зависело.

Подумал и добавил:

— А вот с тех пор, как меня убило… Хм… Кое-что зависит. Удивительный парадокс. Я вам сейчас по этому поводу расскажу один старый еврейский анекдот!..

— Ольха!!! Я — Сосна!!! — надрывался комбат.

«Еще немного, и у меня уши завянут», — решил Малешкин и нажал клавишу приема.

— Сосна, я — Ольха.

Несколько мгновений комбат просто тяжело дышал у него в наушниках, а затем подчеркнуто ласково осведомился:

— Что с вами, Сан Саныч? Опять воевать надоело?

— Жить надоело, — честно ответил Малешкин. — Не могу больше. Устал. Прием.

— Ты мне это брось, посмертный герой, — сказал Беззубцев. — Ух, напугал. Я уже хотел подъехать и тебя подтолкнуть немного, чтобы очнулся. Видишь кого-нибудь?.. Прием.

— Никого. Только наших. Прием.

— Вот и никто не видит. Короче, старший приказал стоять пока. Ясно? Прием.

— Да я и так стою! Хорошо стою. Они мимо пойдут, им больше некуда сунуться…

Малешкин выпалил это машинально, и тут вспомнил, что ему надоело воевать и надоело жить. Оборвал себя на полуслове и сухо закончил:

— Прием.

— Ну, они тоже не дураки, — сказал комбат. — Где узкое место, там и будут ждать засады. Поэтому ты не увлекайся. Если сможешь, выпусти одного-двух на меня, прибей следующего и уходи на запасную, пока не накрыли. Вдруг у них опять в тылу гаубицы. Положат тебе снаряд на крышу…

— Не хочу! — вырвалось у Малешкина. — Хватит!

— Что?.. Чего?

— Вас понял, — сквозь зубы процедил Малешкин и отключился.

— Не дури, Сан Саныч, — миролюбиво попросил комбат. — Стой и жди.

Малешкин выдернул фишку переговорного устройства из гнезда.

— Сам видишь, новая карта, — сказал комбат. — И противник как сквозь землю провалился. Не время сейчас дурить. Что угодно может случиться. Ты же сам этого больше всех хотел! Очень тебя прошу…

Малешкин сорвал с головы шлемофон и не глядя уронил его под ноги. Здесь это было можно. Пол в машине чистенький, и весь мир вокруг чистенький, и сам ты словно только из бани. Малешкин здесь набрался привычек, немыслимых в обычной самоходной жизни.

Люк над головой сам распахнулся и встал на стопор, едва Малешкин его толкнул. Саня высунулся наружу и посмотрел назад. Там все было как обычно: на корме машины сидел маленький солдатик-пехотинец в большой, не по росту, шинели и вел наблюдение за тылом.

В тылу были холмы, и посматривать туда стоило. Саня по опыту знал, что там ничего нет, там конец света, край земли. И маленький солдатик это понимал. Но сейчас роту выбросило на незнакомую карту, и правильно комбат говорит: что угодно может случиться. Внезапный прорыв немцев из-за границы карты, например. Удар с воздуха, которого еще ни разу не было и не предвидится, но когда-то он ведь должен быть. Пускай тебе сто раз жить надоело, умирать все равно больно.

— Громыхало! — позвал Саня. — Вверх поглядывай.

— Птицы не летают, — сказал Громыхало, не оборачиваясь.

— И чего? — удивился Саня. — Они тут никогда не летают.

Из соседнего люка выбрался Домешек, уселся на броню и сказал:

— Не нравится мне все это, лейтенант. Что-то будет. Возможно, мы допрыгались. Громыхало! Следи за воздухом.

— Птицы не летают, — повторил Громыхало. — Значит, и самолеты не полетят.

— Ишь ты, философ, — сказал Домешек. — Здесь еще грузовики не ездят. И люди не ходят.

Громыхало чуть повернулся внутри шинели, которую надел внакидку, и уставился на наводчика. Остроносый, с маленькими глазками, он, в своем несуразно большом обмундировании, да еще при здоровенном «ППШ», смотрелся бы донельзя смешно, когда бы все вокруг не было так грустно.

— Я хожу, — сказал Громыхало.

Малешкин и Домешек переглянулись.

— Давно? — спросил наводчик.

— Покажи! — потребовал Саня.

Громыхало выбрался из шинели, подхватил автомат, легко боком сполз с машины и отошел на несколько шагов в сторону.

Малешкин аж поперхнулся — ему вдруг захотелось крикнуть: «Назад!», и он едва удержал себя.

Домешек глядел на солдата во все глаза и молчал.

Саня нагнулся в машину и крикнул:

— Ребята! Сюда! Громыхало ходить может!

— Ну и пускай идет… Куда подальше, — донеслось из носового отсека. — Надоели вы мне хуже горькой редьки с вашими выкрутасами… Верно Мишка говорит — допрыгались мы! Вот как вломят нам за вчерашнее…

— Совсем ты упал духом, Щербак, — сказал Саня. — Смотри, все самое интересное пропустишь.

Наверх высунулся Бянкин. Поглядел на Громыхало и спросил:

— И чего нам с этого толку?

— Не знаю пока, — напряженно сказал Саня. — Мишка. Можешь слезть?

— Не могу, — сказал Домешек, не отрывая глаз от солдата. — Боюсь.

— Вот и мне как-то… Боязно.

Громыхало отошел еще на несколько шагов, попробовал ковырнуть сапогом почву — не получилось. Было очень странно видеть, как он ходит по траве, не приминая ни травинки.

— Будто улица под ногами, — сказал Громыхало. — Ровно, а не скользко.

— Как асфальт? — спросил Домешек.

— Не знаю. Я асфальт не видел.

— А ну, дайте я, — сказал Бянкин и решительно полез с машины.

Саня весь сжался внутри от непонятного страха. Рядом тяжело задышал Домешек.

Бянкин уже встал одной ногой на гусеницу — и вдруг распластался по борту. Лицо его исказилось. Саня еще ни разу не видел своего заряжающего таким ошарашенным. Как любой опытный вояка, Бянкин был всегда осторожен, но назвать его боязливым не повернулся бы язык. А тут заряжающий явно перетрусил, да еще и напугался собственного испуга.

Домешек схватил Бянкина за руку и втащил его обратно на машину. Заряжающий повалился на спину и так остался лежать, глядя выпученными глазами в плоское небо.

— Что, Осип, придавило? — участливо спросил Домешек.

Бянкин неловко ткнул себя пальцем в грудь, показывая, где «придавило», еще немного полежал и, недовольно ворча, забрался в люк. Похоже, ему было стыдно за свою слабость.

Громыхало прошел чуть вперед, к кустикам, за которыми пряталась самоходка, и осторожно потрогал ближайшую ветку. Потом схватил и дернул. Куст даже не шелохнулся.

— Как железный! — крикнул солдат. — Но не железный.

— Сюда иди! — позвал Саня.

Громыхало послушно вернулся к машине.

— Значит, так, — сказал Саня строго. — Пойдешь в разведку. Да не пугайся ты. Не вперед, назад пойдешь. Видишь те холмы? Попробуй для начала забраться наверх и посмотреть, чего там. Если сможешь, иди так далеко… Как сможешь. Да стой ты, не лезь! Миша, брось ему шинель.

Малешкин поймал себя на том, что опасается: солдат поднимется за шинелью обратно на машину и не сможет вновь с нее спуститься.

— Да не бойтесь, товарищ лейтенант! — сказал Громыхало. — Я сколько раз уже слезал и ходил.

— А чего молчал? — упрекнул его Домешек.

— Думал, вы тоже так умеете.

— Ага, умеем! Только не хотим! — разозлился наводчик и швырнул в солдата шинелью. — Думал он! Видкеля ж ты такой взялся…

— Из Подмышек… — привычно буркнул Громыхало, понимая, что он чего-то сделал не так, но чего именно, не понимая.

— Тьфу на тебя! — только и сказал Домешек, скрываясь в люке.

— Ну так я пошел? — спросил Громыхало.

— Погоди! — донеслось снизу. — Лейтенант, не пускай его. Сейчас я…

— Так давно ты ходишь? — спросил Саня.

— Не очень, — признался Громыхало. — Где-то на той неделе меня с брони скинуло, а вы едете, а я за вами бегом… А до того я и не знал.

Саня почесал в затылке. На той неделе — это, значит, больше семи боев назад. В роте принято бой считать за день, просто для удобства. Тут многое принято считать за привычное, хотя оно только похоже — как саму роту полковник Дей обозвал ротой… Ладно, подумал Саня, что у нас было на той неделе? Да ничего особенного. На войне как на войне. Надо сказать, на той неделе славный гвардейский экипаж Малешкина очень даже неплохо воевал — потому что комбат попросил. Не приказал, не потребовал, а именно по-человечески попросил бросить валять дурака, ради полковника, ради всех наших, и был очень убедителен.

А уж до того Саня похулиганил изрядно.

Появился Домешек с сумкой, примерился было кинуть ее Громыхале, но передумал и положил на самый край брони.

— Гранаты возьми. Только взрыватели привинти сразу.

Наводчик подтолкнул сумку, та сползла по борту, Громыхало ее подхватил.

— Да зачем… — сказал он, вешая сумку на плечо.

— Мало ли, — объяснил Домешек.

— Иди, Громыхало, — сказал Саня. — Только осторожно. Помни: мы очень на тебя надеемся.

— Ты у нас один такой, — добавил наводчик.

Маленький солдат приосанился, заверил, что все сделает как надо, и бодро зашагал в сторону холмов, копаясь на ходу в сумке.

— Не взорвался бы, балбес… — пробормотал Домешек. — Зачем я ему гранаты дал? Проявил заботу, понимаешь… В кого он их кидать будет? В танки?

Он несмело подобрался к борту машины и уселся, свесив ноги вниз.

— Привыкать буду. Иди сюда, лейтенант.

Малешкин осторожно сел рядом. Показалось неуютно, но терпимо.

Внизу была трава, как нарисованная, впереди кусты, ненастоящие, сверху небо, словно картонное, позади — холмы и уходящая в их сторону крошечная фигурка.

Новая карта. А присмотреться — все как раньше, только нет противника.

А вдруг, подумал Саня, немцам тоже надоело?..

* * *

Младший лейтенант Малешкин погиб нелепо и несправедливо — иногда война так делает, чтобы люди не забывали, кто тут хозяйка. В тот день танковый полк Дея с ходу взял Колодню и закрепился в деревне, поджидая отставшую пехоту. Немец вяло постреливал из минометов, поэтому экипажи самоходок уселись обедать в машинах. Война дырочку нашла — осколок влетел в приоткрытый люк механика-водителя и чиркнул Малешкина по горлу.

Саня помнил, как это было: мгновенный ожог, и вдруг отнялись руки-ноги. И он взлетает, недоуменно разглядывая сверху младшего лейтенанта Малешкина, уронившего голову на грудь, и тянущихся к нему перепуганных ребят… «Да вы чего, да я же вот он!» — хотел сказать Саня, но его потащило выше, выше, сквозь броню, и под ним уже была его машина, и освобожденная деревня, и поля, и леса, и вдруг распахнулась вся родная страна от края до края, и он еще успел подумать, какая это красота, и позавидовать летчикам… И уже понятно было, что лететь ему так до самого-самого неба, а вернее, до самых-самых Небес, и начнется там нечто совершенно новое, и сам Саня Малешкин был уже другой, а предстояло ему стать вообще совсем другим, и казалось все это невероятно увлекательным, и по ребятам он не скучал, твердо зная, что их в свой срок ждет такое же удивительное путешествие…

И тут будто оборвалась ниточка, тянувшая освобожденную душу вверх.

Вокруг Сани схлопнулась пустота и тьма. И во внезапном мгновенном прозрении ему открылось, что он какой-то неправильный, не такой, как все, ненастоящий, и дальше вверх ему ходу нет. Обожгло ледяным холодом, Саня вскрикнул, рванулся, но пустота и тьма держали цепко, и он зашелся в вопле от безысходности и страха… навеки здесь… за что… неужели это ад… неужели он такой пустой… вечное одиночество…

И тут его так садануло лбом об панораму, что искры посыпались из глаз.

Саня проморгался, обложил по матери Щербака, устроился ловчее в своей башенке, высмотрел удобную позицию и приказал механику взять левее. Впереди «тридцатьчетверки» слегка замешкались, будто случайно подставляя немцам фланг, и «зверобои» только ждали, когда враг на это клюнет… Никакой командирской башенки Сане раньше не полагалось, он воевал на «СУ-85», но сейчас в «сотой» чувствовал себя как дома, и очень радовался, что была у него хорошая машина, а теперь — замечательная. Да-а, окажись у него такая в Антополь-Боярке, где они с ребятами завалили пару настоящих «Т-VI», а не того, что обычно принимают за «Тигры»… Ох, они бы там наколошматили!

«СУ-100» была просто чудо. Мало того что в ней замечательно работала связь и Саня теперь слышал все переговоры внутри подразделения… Но главное — каким-то волшебным образом перед твоими глазами маячила карта, на которой обозначались наши и немцы, и если кто из наших заметил врага, сразу видели его и все остальные. А как легко стало управлять экипажем! Не успеешь захотеть, а ребята уже сделали.

О том, что это все бред, морок, страшный сон, у Малешкина появилось время подумать только когда его снова убило. «Т-IV» выскочил сбоку и влепил болванку в упор. До этого мгновения Саня ни о чем не размышлял, он просто дрался, упиваясь боем, старался драться как можно лучше и чувствовал себя прекрасно. Но тут рванула боеукладка, и гвардейский экипаж младшего лейтенанта Малешкина разнесло в клочки, размазало кровавыми пятнами по обломкам брони. Господи, как это было больно!

Саня даже закричать не смог. В долю секунды осталась от Малешкина только крошечная точка — его сознание, ошеломленное запредельной смертной мукой. И снова он взлетел над полем боя, только не воспарил легко, а швырнула его вверх грубо и властно неведомая жестокая сила. И все-таки он успел сквозь боль удивиться: самоходка внизу чадила, понуро опустив пушку, а ведь казалось, машину должно было взрывом разложить на запасные части…

Полет был недолгим: едва под Саней развернулась вся картина боя до границ карты, как свет померк, и Малешкина поглотила знакомая ледяная тьма. Но теперь — вот чудо! — он во тьме страдал не один.

«Ну чего ты, лейтенант! — сказал знакомый голос. — Кончай ныть. Мы с тобой. И всем хреново».

«Ребята! Вы здесь?!..»

«А ты как думал. Погубил нас твой любимый полковник».

* * *

Герой Советского Союза полковник Дей был танкистом еще в испанскую, знал военное дело прекрасно и таскал за собой самоходчиков в лобовые атаки не от хорошей жизни. 193-й отдельный танковый полк был настолько потрепан, что буквально одна дополнительная машина, способная двигаться и стрелять, могла решить исход боя, склонив чашу весов на нашу сторону. Как и получилось в Антополь-Боярке, куда неопытный Саня Малешкин заехал случайно, по молодой глупости и чистому везению — потеряв связь, проворонив отступление наших, вырвавшись вперед по флангу, прикрытому дымом от горящих машин. В итоге именно Саня с одной-единственной самоходкой навел в селе такого шороху, что немцы обалдели, дрогнули, и когда наши всей силой навалились — побежали. Хотя первую атаку отбили играючи. И ведь долбал младший лейтенант Малешкин не кого-нибудь — отборную фашистскую сволочь, у которой и пушки были лучше, и прицелы, и броня. Против Сани дрались настоящие «тигры», в которых сидели эсэсовцы из дивизии «Тотен Копф» — может, не очень хорошие танкисты, зато отчаянно смелые душегубы.

И вот с этими головорезами Саня провернул штуку, особо ценную, когда взять противника можно только в лоб. Просочившись в одиночку с краю, он немцев отвлек на себя и крепко удивил. Так удивил, что фашистские наводчики, с шикарной цейссовской оптикой, даже ни разу в него не попали. А Саня их за это на два танка наказал. А пока немцы соображали, что за черт орудует у них на фланге, наши таки двинули им в лоб и по лбу.

И полковник Дей тогда заявил: если б не Малешкин, бог знает, чем бы все это кончилось. И велел представить Малешкина к Герою, а экипаж — к орденам.

И комбат Беззубцев подумал, только никому не сказал, что теперь его батарее точно конец.

* * *

Для успешной боевой работы «на картах» надо было постигать самую что ни на есть самоходную науку — стать незаметным, подвижным и метким. Осваивать, собственно, то самое, чему Малешкина учили ради обыкновенной войны. Но едва Саню с ребятами уронило вниз, в новую машину, экипаж мигом сдурел. Его охватила «горячка боя» — как и всю батарею, и всю роту. Словно полковнику Дею опять поставили задачу выбить немцев любой ценой, да побыстрее. Танки рванули вперед, будто наскипидаренные, самоходки неслись следом. Малешкина накрыло неописуемым счастьем — себя не помня, он наслаждался всем этим: неукротимым движением стальной лавины, рокотом дизелей… Даже звонкий лязг гусениц, который и танкисты, и самоходы терпеть не могли, звучал тут, «на карте», музыкой…

Накрыло счастьем, а потом накрыло пятнадцатью сантиметрами по голове. Малешкин удачно встал, удачно выцелил панцера, зашиб его с одного выстрела, довернул на следующего — и тут «Хуммель», только ждавший, когда кто из наших засветится, положил Сане фугаску на крышу.

По ощущениям, самоходка просто развалилась, и вместе с ней развалился младший лейтенант Малешкин. Господи, как было больно.

А когда немного отпустило, из холодной темноты проскрипел зубами Домешек: «Лейтенант, вот на фига?.. Я ведь сказал тебе, что мы не успеваем взять второго. Он уходил за скалу раньше, чем Осип зарядит. И чего ты ждал, стоя на месте? Пока нас прихлопнут?!»

«Я хотел отойти, — сказал Малешкин. — Я все видел. Просто не смог почему-то…»

«В следующий раз — смоги», — только и сказал Домешек.

«А он будет, следующий?»

«Готов поспорить, — сказал наводчик. — Готов поспорить, это наказание нам очень надолго. По вере нашей, ха-ха-ха…»

«Нет. Понимай как хочешь, Мишка, не в вере дело. Тут совсем другое. Я еще не до конца понял, но обязательно разберусь».

«По-твоему, мы не в аду?»

«Во дураки-то!» — сказал Бянкин.

* * *

Бой, в котором Малешкин заработал представление к Звезде, прошел для полка в целом очень удачно, и никто старался не вспоминать, как глупо потеряли на ровном месте Пашку Теленкова — сгорел вместе с экипажем. Потому и погиб, что на ровном месте: как было приказано, Теленков шел в ста метрах за танками Дея. Поддерживал их, что называется, огнем и маневром. И остальные машины батареи так же шли, головой вперед на смерть. И на месте Теленкова, которому «тигр» закатал болванку в слабое место — люк механика-водителя, — мог оказаться кто угодно. Не сегодня, так завтра, если и дальше ходить в лобовые атаки. А придется, ведь у Дея свой приказ: немца гнать, пока бежит, и полковник будет гнать, пока сам не упадет.

Вопрос был не в том, когда придет твое время гореть, — а сколько вообще батарея продержится и кто уцелеет, когда не останется машин. Вот что заботило комбата Беззубцева и вот почему нелепая гибель Сани Малешкина словно ударила его под дых. Только-только этот малыш почувствовал себя командиром, и Беззубцев уже готовился внимательно следить за ним, поддерживать, вовремя щелкать по носу, чтобы не зарвался и не пропал — а тут война сама решила, что с Сани хватит. Это было до того несправедливо, что суровый по натуре комбат едва не расплакался. И даже полковник Дей, великий воин, не щадивший ни себя, ни своих бойцов, на мгновение показался растерянным, когда ему доложили о смерти Малешкина. Любить Дея за это больше комбат не стал, но увидеть нечто живое в человеке, который рано или поздно тебя подведет под монастырь, было хотя бы занятно. А то совсем грустно помирать, зная, что ты загнулся по велению существа, не только лязгающего голосом, как гусеничный трак, но и одушевленного примерно в той же степени.

Полковник хотел посадить на машину Малешкина одного из безлошадных лейтенантов-танкистов, но Беззубцев его опередил, своей властью назначив командиром расчета Домешека. Наводчик был, конечно, недоволен, но это никого не волновало. Полковнику комбат хмуро сообщил, что у самоходов — артиллерийская специфика и от танкиста не будет никакого толку, а сержант Домешек — бывалый вояка с подготовкой едва не офицерской. Что бывалого вояку погнали из офицерского училища за раздолбайство, а если честно — за упорное нежелание становиться командиром, знали в батарее все. Ну покантовался человек в тылу после госпиталя, с кем не бывает. Что Домешек сам танкист и в госпиталь угодил прямиком из «тридцатьчетверки», тоже было известно. Об этих интригующих подробностях комбат докладывать не стал. Они полковника не касались. Комбату не нужны были чужаки на батарее, и все тут.

Жить батарее Беззубцева оставалось всего ничего, пару дней буквально.

Тридцать первого декабря 1943 года, когда обе воюющие стороны потихоньку готовились к негласному короткому перемирию в районе полуночи, измученный полковник, третий месяц не вылезавший из танка и сам чудом живой, задумал испортить немцам праздник. Танкисты сидели в редком лесочке, где из последних сил ковыряли землю, чтобы сгрудиться вокруг печек в ямах под машинами. Тем временем немец жировал в хорошо сохранившейся деревне и еще имел наглость вести оттуда беспокоящий огонь. Взять деревню прямо сегодня приказа сверху не было — действуйте, сказали, по обстановке, понимаем ваши стесненные обстоятельства… Но тут поневоле сам захочешь поменяться с противником местами. Вот сейчас, пока еще светло, выгнать ганса на мороз, и пускай там бродит, к ночи только очухается, авось до следующего года назад не сунется.

Беззубцеву эта затея не понравилась с самого начала. Полк остановился в лесу не из любви к природе: чтобы нормально двигаться вперед, не хватало боеприпасов, топлива, пехоты, а главное — элементарных человеческих сил. 193-й отдельный танковый мог сейчас называться полком только на бумаге, которая все стерпит, и держался на честном слове. Выбить немца из деревни еще сумеем, чисто из вредности, а вот если дальше дело пойдет наперекосяк, резервов уже никаких. А на войне что угодно может пойти наперекосяк в любой момент, тут-то нас и расчехвостят… Но лезть под машину и встречать там Новый год с печкой в обнимку комбату тоже не улыбалось.

Когда ему сказали, что никто на этот раз не гонит самоходов в атаку, а, напротив, их задача — скрытно уйти на фланг и работать, почти не высовываясь из леса, по заранее разведанным целям, а потом уже по всем, кто подвернется, Беззубцев прямо удивился.

Атака не задалась с самого начала: едва наши двинулись, повалил густой снег, да такой, что аж стемнело. Если мы ни черта не видим, то немцам и того хуже, решил Дей и знай погонял своих. Обе стороны почти одновременно открыли беспорядочную пальбу в молоко, имевшую чисто психологический смысл: немцы все больше дурели, наши все больше зверели. Дей очень надеялся на такой эффект, почему и приказал, не считаясь с пустой тратой боекомплекта, вести массированный огонь с хода. Полный вперед и побольше шуму, а упремся — разберемся. На важность стрельбы с хода обращал внимание танкистов сам Верховный Главнокомандующий, который в наведении шухера кое-что понимал:

Единственным, кто точно знал, куда стрелять, был Беззубцев — однако и его батарея, в свою очередь, выглядела для немцев единственной мало-мальски понятной мишенью. По ней сразу начал садить «ванюша», но быстро заглох: немцы не озаботились перетащить миномет, а он у Беззубцева стоял в списке целей номером первым.

Отстрелявшись, батарея ушла на запасную позицию и там замерла, безуспешно пытаясь выудить из танкистов хоть какие-то свежие целеуказания. Впору было выбираться из леса и ползти к деревне. Но там творилось черт-те что: «тридцатьчетверки» уже ходили у немцев по головам, а орудийная пальба становилась только злее. Кто же знал, что именно тогда, когда нам это было совсем не надо, в деревню вперлась колонна немецкой бронетехники? Танкистам Дея оставалось только развивать успех, не сходя с места: куда ни стрельни, отовсюду лезет противник, а дистанции такие, что разница в бронепробиваемости не играет роли. Лишь бы снарядов хватило. Самым трудным в круговерти и неразберихе было не поубивать своих.

Беззубцева позвали на подмогу, когда он уже весь извертелся: и лезть в деревню не пойми с какого края было неразумно, и сидеть дальше в лесу глупо. Комбат вывел машины на поле, и тут же в батарею едва не врезались две «пантеры», ехавшие в обход деревни и сослепу заплутавшие.

Будь столкновение лобовым, еще бабушка надвое сказала бы, у кого сегодня праздник. Тот же Домешек, увидав перед собой какую-то непонятную черную кучу, саданул бы в нее болванкой не раздумывая — а потом хоть трибунал. Но танки зашли откуда не ждали, сбоку по широкой дуге — там их вроде бы заметили, но вроде бы приняли за наших и вроде бы доложили, мол, кто-то мимо ковыляет, но вроде бы доложили непонятно кому… Немцы, точно зная, что друзей у них здесь нет, едва наткнулись на батарею, разбираться не стали, достойная ли это цель, а принялись лупить самоходкам в борт на пределе скорострельности и за какие-то полминуты сожгли всех напрочь — никто даже не выпрыгнул.

Ледяная тьма ждала артиллеристов.

А во тьме их ждало много такого, чего они не хотели бы знать.

* * *

Попади Малешкин «на карты» в другой компании, он бы долго не мог понять, что тут к чему, да и не хотел бы — носился бы, стрелял, побеждал и погибал. Саня еще не навоевался, ему только-только предстояло войти во вкус настоящей боевой работы. И вдруг такие волшебные условия: знай себе бей фашиста да в ус не дуй. Красота — тепло, уютно, чисто, после выстрела никакого задымления в машине, есть не хочется, курить не хочется, ничего не хочется, только воевать. Одна неприятность: даже успешный бой завершался прыжком во тьму. Просто, если тебя не убили, это было не больно. Но притерпеться к ожиданию нового боя во тьме оказалось можно. Тем более в хорошей компании.

Как раз компания и растрясла Саню, заставила очнуться.

Домешек, Бянкин и Щербак навоевались в земной жизни, мягко говоря, до отрыжки. Нет, там-то они готовы были идти до Берлина, но здесь… Здесь больше всего беспокоили два вопроса: куда их, собственно, угораздило и какая чертовщина с ними «на картах» творится. О самом главном и жутком — что они за выродки такие, которым места нет на Небесах, — говорили редко, полунамеками и шепотом. Сначала надо разобраться, в чем вообще дело.

Щербаку очень не нравилось, что, стоит ему попасть за рычаги, как он превращается в безмозглый придаток машины. Домешек прилипал к панораме, Бянкин знай себе кидал снаряды в пушку. У них не было ни секунды передышки, ни мгновения задуматься — они просто воевали.

«Но ведь надо воевать. Наши же дерутся!» — сказал Саня.

«Это правильно, — согласился Домешек. — Но я как-то привык воевать своим умом. И ты, лейтенант, тоже. Одно дело — приказ. Совсем другое — как мы его выполним».

Саня вспомнил, как его заклинило на ровном месте, когда надо было отъехать хотя бы метров на двадцать, и призадумался.

В следующем бою они попытались самую малость оглядеться трезвым глазом и начать действовать осознанно. Получалось не очень. Попав «на карту», экипаж будто пьянел. Там все было хорошо. Все было как надо.

Только во тьме все было плохо.

Прошло, наверное, с полсотни боев, прежде чем Малешкин пересилил нестерпимое желание «поехать вон туда» и отдал приказ двигаться в другую сторону, где позиция была очевидно лучше.

Щербак очень хотел его послушаться, но не сумел. «Руки не подчинились», — сказал он потом. Машина покатилась именно туда, куда настойчиво указывала невидимая стрелка в Саниной голове, — и там самоходку немедленно прихлопнули. Это оказалось последней каплей.

В следующем бою Домешек, скрипя зубами и временами кусая себя за кулак, пролез к Щербаку и попытался схватиться за рычаги. Механик такого прямого указания на свою слабость не вынес — то ли зарычав, то ли застонав, он дал по тормозам, и самоходка замерла.

— Ребята! — заорал Щербак. — Я смог!

Тут их сожгли, и этот болевой шок окончательно высвободил экипаж.

В начале следующего боя Бянкин открыл верхний люк и высунулся наружу. И вдруг захохотал.

— Мишка! — позвал он. — Ты только посмотри.

Домешек выставил наверх голову и тоже заржал.

— Да что у вас там? — спросил Саня.

Он уже взялся за защелку своего люка, но было как-то боязно. Мало ли чего ребята смеются. Может, им смешно, а тебе покажется страшно. А бояться младшему лейтенанту Малешкину надоело — страха он наелся досыта.

— Не поверишь, что у нас там, лейтенант. Громыхало у нас там.

— Чего громыхало?!

— Ну вот такое Громыхало. Из деревни Подмышки Пензенской области!

Малешкин выпрыгнул из люка, будто на пружине. Когда горят, и то не всегда так выскакивают.

— Здрасте, товарищ лейтенант! — обрадованно приветствовал его маленький солдатик.

— Откуда он тут? — Саня обернулся к Домешеку.

— Спроси чего полегче, лейтенант.

— Давно здесь сижу, — сообщил Громыхало.

— А ты почему там, — Саня ткнул пальцем в небо, — с нами не говоришь?

— А это где? — удивился Громыхало и посмотрел вверх.

И тут наконец-то вся компания как следует огляделась по сторонам.

Через оптику и смотровые щели этот мир выглядел немного странно, а сейчас, чистыми глазами, видно было: он попросту ненастоящий. Словно его нарисовали. Нарисовали прекрасно — ярко, четко, достоверно. Красиво сделали.

В наушниках у Сани бубнил комбат, и толкал в затылок неведомый местный кукловод, повелитель марионеток, да так настойчиво, что руки невольно подергивались, но Малешкину впервые было все равно.

— Кино, — только и сказал Бянкин, провожая взглядом уходящую вперед батарею.

— Кино, — Домешек кивнул. — И немцы.

* * *

Громыхало сидел на корме машины как приклеенный, и когда в самоходку попадало, ничего особенного не чувствовал, только дергался поначалу, а потом вообще привык. Никуда он после гибели машины не возносился, а так и торчал на обугленной броне, пока «зверобоя» не кидало на следующую карту, где тот становился вдруг новеньким и опять шел в бой. Солдат пытался стучаться прикладом в люки, но те оказались заперты, и никто изнутри не отзывался. Еще немного, и Громыхало свихнулся бы от тоски и одиночества. Он был уверен, что угодил в преисподнюю.

— Не дури, — посоветовал Бянкин. — Мы за правое дело сражались, нам в аду не место.

— Может, до того нагрешили, — буркнул солдат.

— Война все списала, — отмахнулся Домешек.

— Тогда где мы? — спросил Саня. — Если мы не в аду, то получается, это такой специальный рай для танкистов?

— Ну его к чертовой бабушке, такой рай! — крикнул из машины Щербак.

— Каждому воздастся по вере его! — напомнил Домешек и подмигнул Сане.

— Да я… — крикнул было Щербак и умолк. Задумался.

— Вот дураки-то, — сказал Бянкин и полез обратно в машину.

— Ты сам-то понял, чего сказал, Мишка? — спросил Саня, чувствуя, как покрывается холодным потом. Хотя мертвые вроде не потеют, но ощущение было именно такое.

— Ну, лейтенант, ты же первый был против религиозной постановки вопроса. Сам говорил — здесь что-то другое. Припоминаю по этому поводу один анекдот. Приходит Абрам в синагогу…

— А если — по вере?.. — вырвалось у Сани. — Вот оно! Чего я видел в жизни кроме войны? И во что верил? Я победить хотел фашистов! Только боялся, что меня с машины снимут, каждую минуту боялся… Да я на войне по-настоящему всего день прожил — и тут меня срезало! Один бой — и готов Саня Малешкин! Когда мне было в себя поверить?! Ну вот, какая вера, такой и рай! Недоделанный, игрушечный!

Наводчик глядел на Саню усталыми грустными глазами.

— Не бойся, лейтенант. Это все вообще не по правде, — сказал он наконец.

— Почему?!

— Потому что… Иногда я вспоминаю, как ты погиб. И вдруг вижу, что все не так. Я прекрасно помню, что ты остался жив-здоров, это меня убили.

— Как — тебя… — буркнул Саня. — Почему — тебя?

— На войне как на войне, лейтенант. — Домешек криво усмехнулся. — Только дело было не зимой, а летом. Та же самая история: мы проскочили в деревню по краю поля, под прикрытием дыма, ты бежал перед машиной, потому что Щербак… Растерялся. Все в точности, но летом. И мы сожгли два «тигра». Второй успел перебить нам гусеницу, машина на заднем ходу разулась, мы залегли вокруг нее, отстреливались. А потом Громыхало сцепился врукопашную с немцем, который вылез из-за хаты с «фаустом». Я побежал на помощь, убил немца, и тут меня из пулемета… Очень больно.

Подождал, все так же устало глядя на Саню, и добавил:

— Вы меня очень хорошо похоронили, спасибо, я был тронут. Честное слово.

— Хорошая Мишке досталась земля… — пробасил из машины Бянкин.

— Мягкая, как пух… — прошептал Саня.

На глаза навернулись слезы. Малешкин шмыгнул носом и отвернулся.

* * *

Через несколько дней Сане удалось поговорить с Пашкой Теленковым. Не обменяться данными, а именно по-человечески поговорить. Их самоходки как раз встали рядом в засаду… И так остались стоять.

Теленков чувствовал себя терпимо, просто «устал от всего этого». Он еще не пробовал высунуться из машины, но, к счастью, уже научился владеть собой и подчинил экипаж. В разговоре открылось нечто странное: во-первых, Пашка своего экипажа не знал, это оказались какие-то совершенно новые для него люди, во-вторых, и не люди вроде. Послушные, но бесчувственные куклы с пустыми глазами. Теленков на войне навидался трупов — так эти и на мертвецов не были похожи. Куклы и куклы. И слава богу, все лучше с игрушечным экипажем, чем с неупокоенным.

«Я их крестил поначалу! — сказал Пашка, смеясь. — Перекрещу — и жду, чего будет. А им хоть бы хны».

Насчет идеи рая для танкистов Теленков высказался нецензурно. Но признавать себя в аду тоже не хотел.

«Про чистилище слыхал?» — подсказал Домешек, хитро щурясь.

Идею чистилища Теленков отверг: это заведение ему представлялось чем-то вроде запасного полка.

«Ладно, вылезай, — сказал Малешкин. — Хоть посмотрим на тебя. Ничего не бойся, мы рядом».

В земной жизни он не стал бы так запросто командовать, что Теленкову делать и чего не бояться, но прежнего Сани Малешкина уже не было.

В командирской башенке открылся люк, высунулась голова.

— Ого! — сказал Теленков.

С соседней машины ему дружно помахали руками.

Теленков огляделся, снова сказал: «Ого!», тут заметил Громыхало и вылупил глаза.

— А это что? — спросил он.

— Это наш десантник Громыхало, — объяснил Домешек. — Его никто не звал, он как-то сам прилип. Сидел на броне черт знает сколько боев подряд.

— Бедняга, — сказал Теленков. — Я бы помер.

— Да мы и так померли, — обрадовал его Саня. — Чего уж теперь волноваться.

— Это понятно, — Пашка слегка поморщился. — Я в переносном смысле. Делать-то что будем?

— Пока не знаю, — честно признался Саня.

— А наши дерутся…

Вдалеке грохотал бой. Наши прорвались к немецкой базе.

— Зимина сожгли! — Пашка дернулся было назад в машину.

И машина дернулась вместе с ним.

— Да погоди ты! Ну сожгли и сожгли, сколько он уже горел? Сто раз.

— Тоже верно, — согласился Теленков. — Просто неудобно как-то.

— Ты устал воевать, ты о госпитале мечтал, чего теперь здесь суетишься?

— Да не устал я, просто чувствовал, вот-вот убьют, а деваться некуда, — объяснил Теленков. — Нервишки разгулялись, вот я и ныл о том, как хорошо в госпитале…

— Отсюда точно деваться некуда, — сказал Саня. — Но и воевать не обязательно.

— Это ты не слышишь, как нас с тобой комбат матом кроет.

— Прекрасно слышу. Ну и что? Пашка, тут все неправильное, ненастоящее.

— И сами мы какие-то ненастоящие, — ввернул Домешек.

Теленков поглядел на него очень внимательно.

— Поэтому нас и в рай не пускают, — высказал Домешек то, о чем все побаивались говорить. — Да чего там, для нас даже в аду места нет!

— Бабушкины сказки, — отмахнулся Теленков.

— Все равно здесь война не взаправду, — убежденно сказал Саня.

— Так я и спрашиваю: делать-то чего?

— Давай ее похерим для начала, эту игрушечную войну. Наплевать, кто в нее играет, бог или дьявол. Похерим, а там видно будет.

Теленков пожал плечами.

— Толку-то…

— А вдруг, если мы упремся, игрушка сломается? — ляпнул Домешек.

— Во дураки-то! — сказал Бянкин с неким даже восхищением.

* * *

Уговорить Теленкова больше не воевать оказалось неожиданно трудно: очень он не хотел подводить комбата. Малешкин тоже не желал Беззубцеву никакого зла, просто был уверен: если всем вместе «упереться», что-то может произойти в этом понарошечном мире, от чего всем станет лучше, и комбату в первую очередь.

Легко поддался Зимин, которому надоело гореть. В прежней жизни его подбили только раз, зато с одного снаряда насмерть, и теперь «на картах» он любое попадание в свою машину переживал мучительно, все не мог привыкнуть.

Чегничка колебался. У него были какие-то идеи насчет всего происходящего, которыми он не спешил делиться. Кажется, он побаивался, что, если проявлять свободу воли, станет только хуже.

Комбат Беззубцев вообще не понял, чего от него хотят. Комбатом здесь управлял железной рукой не только кукловод, но еще и полковник Дей, суровый военачальник. Выбраться из-под такого двойного гнета было очень нелегко. На предложение высунуться из машины и поговорить комбат ответил: «Трепаться после войны будем».

Пообщаться с командирами танков пока не удавалось. Танки ездили закрытые по-боевому, переговаривались односложно. Сдружиться с танкистами Дея в прежней жизни никто из самоходов не успел, даже фамилий толком не знал, и было подозрение, что там не только экипажи, но и командиры — куклы.

Так или иначе, со следующего боя экипаж Малешкина начал бессовестно «дурить», как это называл комбат: Зимин — «пропадать», а Теленков — «халтурить». Да и Чегничка не лучшим образом вел себя. Вроде бы все в наличии, а никого не докличешься. Вялые и неисполнительные, еле ездят, лениво постреливают. А то просто замаскируются — и нету. Благодаря низкому профилю «СУ-100» пряталась отменно: не видать, пока буквально не наткнешься на нее, а тут еще, как нарочно, у всех появились маскировочные сети.

Наконец в один прекрасный день батарея просто встала и никуда не поехала. Мы, сказали, будем охранять базу. Отличная ведь идея. Вы там давайте, катайтесь по карте. А мы тут спрячемся, и, если что, граница — на замке. И не беспокойтесь за нас.

С несчастным Беззубцевым случилась истерика. Он натурально потерял самообладание: принялся ездить от машины к машине и пытаться их толкать, как будто они от этого сдвинулись бы с места. Да не тут-то было. Самоходка не танк, чтобы толкаться, ствол впереди торчит, мешает. Озверевший комбат, себя не помня, распахнул люк и выскочил наружу…

И увидал, как с машины Малешкина ему улыбаются и машут.

* * *

Малешкин рассчитывал на одно, а вышло совсем другое. Саня надеялся, что Беззубцев, взрослый и мудрый, сразу поймет смысл «заговора лейтенантов» (так обозвал их предприятие ехидный Домешек), и если не возглавит его, то хотя бы присоединится. Увы, у комбата было свое видение долга и ответственности. Он вроде бы очень быстро понял, куда их занесло и что тут творится. Осмотревшись по сторонам, он признал, что это все декорация и даже — Саня и слов таких не знал — «профанация и порнография».

«Но воевать-то надо», — сказал он.

Саню он этим выводом просто огорошил, тот только глазами захлопал. Теленков и Зимин беспомощно развели руками. Чегничка сидел на своей башенке и явно ждал, чья возьмет.

Несколько минут они препирались, но комбат был неумолим. «Нельзя оставлять танкистов без поддержки, — говорил он. — Нехорошо так. Неправильно. Пускай тут все неправильно, но смотреть, как наши горят, еще хуже».

Что интересно, Беззубцев обмолвился: полковник Дей умер от ран летом 1944-го. То есть они успевали вести какие-то внеслужебные разговоры, и это Саня запомнил. Куклы так не поступают. Значит, Дей был живой. Ну, в смысле, такой же, как он. И нечто странное в его хозяйстве происходило: иногда танки начинали «разбредаться», это и Беззубцев видел, и Саня недавно заметил какие-то необъяснимые маневры.

— Если у него там одни куклы, может быть, полковник устал, — предположил Домешек. — Не справляется с ними со всеми.

— Ну так поможем ему, — сказал комбат. — Надо помочь, сами видите.

— Наоборот! — воскликнул Саня. — Мы ему поможем, если будем мешать! Тогда здесь все остановится!

— Тогда немцы будут просто убивать нас, ты об этом не подумал?

— Перестанут рано или поздно, — упрямо заявил Малешкин. — И все кончится!

— Сан Саныч, друг мой, — сказал комбат. — Мы теряем время. Кончится тем, что сюда примчится сам полковник и спросит, в чем дело. Он и так уже на стенку лезет… И всем будет очень стыдно…

— Пусть приедет! Пусть откроет люк и выглянет! Пусть увидит, что тут все нарисованное!

— Молчать!!! А вам, Сан Саныч, будет стыдно в особенности. Полковник тебя представил к Герою, а ты…

— Да не хочу я быть Героем! — заорал Саня. — Я человеком хочу быть!

И скрылся в люке. Он понимал, что разговор окончен.

— Мы тут болтаем, а наши там умирают, — просто сказал комбат. — Сами знаете, умирать очень больно. По коням, ребята.

Четыре машины ушли вперед — выручать наших, пытаться вытянуть безнадежный бой. Саня остался на месте. А потом медленно тронулся следом.

Все погибли.

* * *

В следующем бою Саня впервые покончил с собой.

«Заговор лейтенантов» проваливался на глазах. Батарея снова воевала, пристыженная комбатом, и Малешкин ничего не мог никому доказать. А стоять в стороне, когда твои боевые товарищи дерутся…

Саня просто вышел из игры: покинул бронекорпус и уселся на маску пушки. Разбирайтесь, сказал, без меня.

Невидимый кукловод дергал за ниточки. Ругался комбат. Рядом переживал Громыхало. Снизу упрашивали вернуться Бянкин и Домешек. Саня не реагировал. Машина неуверенно ползла по карте — без командира ей было трудно. Мимо проскакал легкий немецкий танк-разведчик, жахнул почти не целясь — и Саню разнесло в клочки.

Он умер с облегчением.

Ребята страшно обиделись, потому что мелкий немчик в итоге самоходку заклевал. Носился кругами и долбил, пока не задолбал.

«Мне все равно», — сказал Малешкин.

Он губил себя и машину бой за боем. Он потерял страх и ощущение боли. Ему действительно стало все равно, не на словах, а на самом деле. Разве что случаи самоубийства иногда веселили.

Шикарная была гибель, когда он только высунулся из башенки, и тут ему болванкой снесло голову. Так и свалился на Домешека — без головы.

Или вот, тоже неплохо: стоял на броне в позе Наполеона, сложив руки на груди, — взяло да и просто сдуло Саню Малешкина, а на машине ни царапины.

Много было всякого забавного.

Экипаж ругался: оказалось, что без командира ребятам заметно труднее противостоять кукловоду. Они бы сами вылезли из машины — и пропадай, моя телега, все четыре колеса, да теперь сил не хватало. Вдобавок у них перед глазами не маячила карта поля боя с цветными значками и сигналами «внимание на такой-то квадрат»: это полагалось только командиру. Без подсказок кукловода экипаж был тут вроде слепых котят, а слушаться кукловода означало снова стать марионеткой. Ребята мучились, Саня изводил их и себя заодно, но держался стойко. Он не хотел во всем этом участвовать.

Потом на броню кое-как выполз Домешек, за ним вскоре Бянкин. И Щербак приспособился спать за рычагами, ну, не по-настоящему, но как бы отключаться.

А потом Малешкин заметил, что опять Зимин пропал куда-то. И Теленков не спешит. И Чегничка не туда заехал.

И странное творится с нашими танками. Вроде бы воюют, а приглядишься — катаются. На прогулку выехали, понимаешь. Дурака валяют.

Саню еще убить не успели, когда рядом остановилась машина Беззубцева и голос комбата очень мягко произнес:

— Сан Саныч, у меня к вам просьба.

* * *

«Старик наш сдает, — говорил комбат. — Ты не думай, я многое понимаю и кое-что знаю. Уж побольше твоего. Полковник все это время, с самого начала, чего-то мудрит со своими танкистами. А еще у старика очень сложные отношения с тем, кого вы зовете кукловодом, с этим местным божком…»

Саня сидел на башенке и молча слушал. Рядом торчали из люков Бянкин с Домешеком, на корме примостился Громыхало, но комбат словно не замечал лишних ушей. Да и говорил он вроде бы с одним Малешкиным, а на самом деле — обращался ко всему мятежному экипажу.

«Давайте понимать, что полковник Дей самый опытный из нас, — говорил комбат. — У него свои идеи насчет всего этого и свои методы. А еще на нем громадная ответственность — и сплошные куклы в подчинении, человеческим словом не с кем перекинуться. И если мне было в десять раз труднее очнуться, чем вам, то ему в сто раз труднее, чем мне. Но я знаю, он давным-давно очнулся. И он пытается сделать что-то. Пытается как может. Из последних сил. Свой экипаж и еще девять командиров с экипажами — одни куклы, да вы представьте, каково ему!

Давайте и мы из последних сил будем делать то, что сейчас нужно полковнику, — сказал комбат. — Давайте верить ему. Просто чтобы у нас была чистая совесть. Когда он сломается, мы увидим. Если он выиграет, мы тоже увидим. Я думаю, осталось недолго. Тут что-то происходит».

Короче, давайте еще немного повоюем.

Саня неуверенно теребил провод шлемофона. Он, честно говоря, здешнего полковника Дея видел фанатиком боя, убежденным, что попал в «рай для танкистов». Или в ад для танкистов, разницы никакой. Слова комбата поколебали его уверенность. О том, что запертый в своем «КВ» полковник оторван ото всех и сражается с богом нарисованного мира в одиночку, пытаясь расшевелить кукольные экипажи и чего-то добиться от них, Саня раньше не думал.

— Я ведь надеялся, что он приедет к нам и вылезет из машины… — сказал Саня. — Он бы увидел, что не один такой. Почему вы не захотели?..

— Ничего бы он не увидел, — сказал комбат, опуская глаза.

Повисло неловкое молчание. Слышно было, как вдалеке начали долбить танки Дея.

— Я думаю, чего-то со стариком вышло неправильно, еще когда его в первый раз бросило сюда из тьмы. Что-то сломалось… Не знаю. Сам понимаешь, Сан Саныч, где война, там всегда неразбериха, и обязательно что-то пойдет наперекосяк. Или наоборот, это мы с тобой поломанные и неправильные, а с полковником все так, как должно здесь быть…

— Он не может открыть люки? — быстро спросил Саня. — Но если хорошо приглядеться, то и через смотровые приборы…

— Он управляет боем только по карте. По такой же карте, что у тебя перед носом, понимаешь?

— Мама родная… — прошептал Домешек.

— И еще он кое-что видит глазами своих командиров, но…

Снова пауза, и комбат по-прежнему разглядывает сапоги.

— Я нащупал его там, во тьме, — сказал Беззубцев и наконец-то поднял взгляд на Саню. В глазах комбата была гордость. Гордость и боль.

— Мы поговорили… Для полковника вся разница между тьмой и боем — что здесь не холодно и что он видит карту. В остальном полковник слеп. Я не представляю, как мы умудряемся побеждать раз за разом, но у него получается. Заметили, что мы стали побеждать все чаще? Даже когда вы, Сан Саныч, хулиганите? Да и товарищи ваши… Так или иначе, старик почти что отнял танкистов у кукловода. Сначала он просто надеялся смотреть их глазами. А теперь в каждом танковом командире сидит частичка полковника Дея.

— Так пусть в начале боя… Нас же выбрасывает рядом всех! Из любого танка видно, как я на броню вылезаю!

— Не видно нас, — Беззубцев покачал головой. — Ни тебя, Сан Саныч, ни кого еще.

— Нас что, нет?! — спросил Малешкин, холодея.

Комбат равнодушно пожал плечами.

— Есть мы, нет нас… Так или иначе, для куклы этот мир — настоящий. Вспомни: мы тоже не очень понимали, в чем дело, пока не высунулись из люков. Пока сами были не лучше кукол. Вчера я стоял на броне, глядя в дуло «тридцатьчетверки». Кукла не видела меня через прицел. Зато, по словам Дея, была чудесная погода, легкий ветер шевелил траву, по небу бежали облака… Все понятно, Сан Саныч?

— Кто мы?!

— Это не имеет значения, — твердо сказал комбат. — Мы те, кто мы есть. Я, например, все еще твой командир батареи. Ты хотел быть не героем, а человеком, верно? Ну вот и будь человеком, дорогой мой посмертный герой! Кончай дурить. Помоги старику. Мало ли… Вдруг у него что-то получится.

Саня молча глядел на комбата.

— Надо помочь, лейтенант, — проворчал Бянкин.

— Помолчи, Осип! — прикрикнул Домешек. — Что ты понимаешь. Что ты видел! У тебя-то карта не висит перед носом… И башку тебе болванкой не сносило. У лейтенанта свои трудности. Пусть думает.

— Дураки вы все, — сказал Бянкин. — Ну чего тут думать-то?

* * *

…А теперь они сидели на броне и ждали, чем все это кончится. Вокруг не было никого, только неподалеку за кустами едва угадывалась замаскированная машина комбата. Танки куда-то разъехались и тоже затаились. Громыхало давно скрылся в холмах за кормой.

И вдруг будто в глазах потемнело.

— Ну вот и допрыгались. — В голосе Щербака звучало злое веселье. — Если что, прощай, лейтенант. И вы, ребята, прощайте!

Малешкин крепко сжал зубы. Нарисованный мир бледнел, краски тускнели, детали сливались. Трава стала ровным зеленым ковром, кусты и деревья — размазанными пятнами, словно кто-то прошелся по картине мокрой тряпкой.

Машинально Саня поднял руку к глазам — и застыл.

— Вот так, лейтенант, — сказал рядом полупрозрачный Домешек. — Это не карту уничтожают. Это нас стирают с карты.

Саня посмотрел на него сквозь ладонь.

— Хоть ты-то догадался, кто мы? — спросил Малешкин уныло.

Страха особого не было, тоска одна. И досада, что никто тебе ничего не в состоянии объяснить.

— Те, кого можно стереть, — хмуро отозвался наводчик. — Значки на бумаге… Рисунки… Герои из книжки… Тьфу!

Стало трудно говорить. И вроде как дышать трудно. «Мы исчезаем, — понял Саня. — Ох, до чего обидно…»

Сколько раз он «на картах» нарочно подставлялся под снаряд — так это было по своей воле. Сколько раз его убивали — но в бою. А теперь, когда Малешкина бесцеремонно стирали, будто криво написанное слово с классной доски… Такой обиды он раньше не знал.

— Давай лапу, что ли, — медленно, глухо проговорил Домешек. — Пока я ее вижу еще.

Рукопожатие вышло крепким, хотя сквозь него виднелись заклепки на броне.

— А машина — почти как настоящая… — прошептал Саня.

Он вспомнил прежнюю свою, настоящую машину, убившую двух «тигров», и в груди разлилось тепло. Ух, как мы тогда с ребятами…

И пускай комбат подначивает насчет «посмертного героя» — с тех пор как я умер, мне это совершенно все равно. Кому интересно, кто ты после смерти? Главное — что я успел, пока был живой. Короткая вышла жизнь, зато есть чем гордиться. Можно было сделать лучше, конечно, и больше. Но мне просто не повезло, я не успел. Долго не везло сначала, потом не повезло в конце. Но пока была возможность, я Родине нормально послужил.

«Я — человек, — подумал Саня. — За кого бы меня ни держали здесь, я — человек.

Я ЧЕЛОВЕК», — подумал он громко, в полный голос.

«Я ЧЕЛОВЕК», — отозвался Домешек.

«Я ЧЕЛОВЕК», — поддержали Бянкин и Щербак.

«Я ЧЕЛОВЕК», — донеслось отовсюду.

И что-то странное произошло.

— А машина — как настоящая… — сказал Саня.

— С любовью, значит, рисовали, не то что всякие кустики… Ты чего, Осип?

— Глянь-ка туда. И ты, лейтенант.

Из полуразмытой грязной кучи, в которую превратились кусты, торчала корма самоходки Беззубцева. На ней стоял комбат, уперев руки в бока, и недовольно озирался.

И машина, и комбат были такие взаправдашние — аж глаза резало.

Саня толкнул в плечо Домешека.

— Ты меня видишь?

— Отставить помирать, лейтенант! — Наводчик усмехнулся. — Что за чертовщина опять?

Они снова были здесь и чувствовали себя живее всех живых. Только мир вокруг потускнел и размазался. Зато машины и люди — наоборот, стали ярче и четче. Как будто карта отступила в тень, а батарею Беззубцева на ней подсветили яркими лампами.

— Ольха, с вами будет говорить Орел, — послышался сухой мертвый голос.

Саня с трудом поборол желание встать навытяжку.

А в эфире знакомо проскрежетало:

— Малешкин!

Полковник Дей был словно тяжелораненый или больной, которому говорить скучно, и делает он это через силу, по обязанности.

— Видишь его, Малешкин? Давай навстречу.

Саня посмотрел, куда указывала невидимая рука Дея, и увидел на карте, с той стороны, откуда выдвигался обычно противник, один-единственный значок. Тот медленно приближался. И был это не немец, а самая обычная «тридцатьчетверка».

— Извините, не понял, — смущенно пробормотал Саня.

— Ты все понял.

Саня кивнул. Угадал полковник: он просто стеснялся оказанной ему чести.

— По местам, ребята. Щербак, заводи!

И тут полковник вдруг почти весело, молодо, крикнул:

— Давай, Малешкин! Жми, Малешкин!

И пропал.

И Саня нажал.

Машина весело бежала к центру карты. Под гусеницы ложился зеленый ковер, мимо пролетали мутные пятна кустов, домиков и сараев. Все это было похоже на декорацию в сельском клубе, даже еще хуже, но Саня поймал себя на мысли: никогда раньше он здесь не дышал полной грудью, никогда не был по-настоящему свободен, а вот именно сейчас — получается.

* * *

Малешкин осторожно сполз с брони, поставил ногу на зеленый ковер, сделал несколько шагов. С непривычки пошатнулся, взмахнул руками. Рассмеялся.

— Слезай, ребята, все нормально. Пойдемте разговаривать.

«Тридцатьчетверка» встала шагах в десяти от самоходки. Распахнулся люк механика-водителя, из него выбрался парень в танкистском комбинезоне и бегом кинулся навстречу самоходчикам.

— Ребята! — крикнул он. — Давайте быстро! Сейчас тут все накроется!

— Чего — быстро? — спросил Малешкин.

— Там, за холмами, — парень махнул в ту сторону, откуда приехал Саня, — сейчас откроется коридор. Громыхало найдет его с минуты на минуту. Вы берете две машины, эту и Беззубцева, сажаете на них всех э-э… настоящих самоходчиков и по коридору уходите с карты. Десантника своего подхватите по дороге. Ну, чего встали? Давайте, шевелитесь!

— А полковник Дей?

— Он за вами, он за вами, давайте в темпе! Говорю же, сейчас тут все развалится. Вы по сторонам поглядите! Дальше будет только хуже.

Малешкин глядел на него — и не верил. Весь этот парень был какой-то гладкий, сытый, ухоженный. И очевидно слабый физически для механика-водителя. Из люка вылез неправильно, не так мехводы это делают. Не танкист ты, подумал Саня, ох не танкист. А кто?..

Парень метнулся было обратно к «тридцатьчетверке», но тут громадная лапа Бянкина ухватила его сзади за ремень.

— Ты чего?! — удивился «танкист».

— Не верим мы тебе, мил человек, — сказал Домешек с приторной ласковостью. — Больно ты похож на Рабиновича, который продавал вареные яйца по цене сырых. Это такой старый еврейский анекдот, — пояснил он, оборачиваясь к Сане.

— Говори, в чем дело! — приказал Бянкин, легонько встряхивая парня. Голова у того замоталась, как на одну ниточку пришитая.

— Да я сказал уже! Уходите с карты! Быстрее!

— А если не уйдем?

— Ну тогда капец вам! Отпусти!

— Оставайся с нами за компанию. Вместе поглядим, какой такой капец.

Парень захлопал глазами. Испуганным он не выглядел, скорее озабоченным и несколько растерянным.

— А что там про Рабиновича? — спросил Саня, нарочно не глядя на «танкиста».

— Ну, он покупает яйца по пять рублей десяток, варит и продает вареные по пятьдесят копеек штука. Его спрашивают: «Рабинович, но что ты с этого имеешь?» — «Ну как же, — отвечает Рабинович, — разве непонятно: я имею, во-первых, навар, а во-вторых — суматоху!»

— Понял?! — неожиданно резко спросил Домешек «танкиста». Тот в страхе отдернулся, насколько позволяла железная хватка заряжающего. — Суетишься много, мил человек. А нас на хапок не возьмешь. Давай, рассказывай!

— А то положить его под каток… — донеслось из самоходки.

— Ну, Щербак, ты вообще зверь!

— Он с той стороны приехал, целоваться с ним, что ли…

Тут до «танкиста», видимо, дошло, что его принимают за провокатора.

— Ребята! — сказал он. — Все не так, как вы думаете. Вытащите меня отсюда!

— Чего? — изумился Бянкин.

— Вытащите меня отсюда! — требовательно повторил парень, глядя под ноги.

— В каком смысле? — спросил Домешек. — Душу из тебя вынуть, что ли? Это мы сейчас, это мы запросто…

Малешкин хотел уже вмешаться, а то вдруг экипаж и правда вздумает припугнуть «танкиста», да сгоряча перестарается… Но тут случилось удивительное.

Раздался странный чавкающий звук, и «танкист» исчез. Испарился. Остался только протянутый вперед пустой кулак Бянкина.

— Ничего себе… — буркнул Домешек.

Бянкин глядел на свою руку. Потом с тяжелым вздохом опустил ее.

Саня оглянулся на «тридцатьчетверку». Та стояла на месте, и вдруг из нее снова кто-то высунулся.

Малешкин не спеша пошел к танку.

«Столько загадок, голову сломаешь, — подумал он. — Хлопотный выдался денек».

* * *

Из того же самого люка вылез невысокий мужчина. Этот был одет не по-полевому: хромовые сапоги, китель с большими погонами… И широченные лампасы на брюках. Повернулся спиной к самоходчикам и принялся шарить в люке.

Наконец он отыскал фуражку, надел ее и обернулся к Сане лицом. На погонах у новоприбывшего красовалось по шитой золотом звезде, а в петлицах — танки.

— Товарищ генерал-майор! — отчеканил Саня, бросая ладонь к виску. — Экипаж младшего лейтенанта Малешкина…

— Вольно, вольно, — перебил его генерал. — Так вот вы какой, Малешкин. Герой, герой… Рад познакомиться. Генерал Макаров.

Голос у генерала оказался смешной, почти бабий, зато таким удобно командовать в грохоте боя. Басом только на плацу распоряжаются, в бою — орут да визжат, иначе тебя не слышно… Ростом генерал вышел самый что ни на есть танкист, правда, в ширину пухленький, ну так не полковник, может себе позволить.

Вслед за Саней генерал сунул руку наводчику, сказал: «Так вот вы какой, Домешек…» — и то же самое проделал с Бянкиным, чем здорово его смутил. Выглядел генерал очень довольным, едва не сиял.

— А Щербака куда дели?

— Туточки я, товарищ генерал!

— Чего же ты прячешься… Ну, здравствуйте, товарищи.

Генерал заложил руки за спину и покачался в раздумье с пятки на носок. Саня тем временем разглядывал награды на его кителе, незнакомые, какие-то не наши, похожие на значки, все с изображением танков.

— Не знаю, с чего даже и начать, — сказал генерал. — Лучше, наверное, с главного. Извините за этот нелепый спектакль. Но мы надеялись, вдруг вы уйдете с карты без лишних разговоров. Времени в обрез. Однако, как верно заметил сержант Домешек, вас на хапок не возьмешь. Тем не менее все, что вы слышали, — правда. Вас ждет коридор там, за холмами. Берите две машины, сажайте всех своих и отправляйтесь. Как можно скорее.

Наступила тишина, по-настоящему мертвая — какая бывает только в мертвом мире, где даже воздух не шевелится.

— Все, что могу, — сказал Макаров, глядя Сане прямо в глаза.

И тут Малешкин поверил: этот пухлый дядечка с непонятными значками на советском кителе действительно генерал.

Вот здесь и сейчас, «на карте», — точно генерал.

— А полковник Дей?

— Нет. К сожалению. Он не сможет.

— Что с ним?! — почти крикнул Саня.

— Ничего, — ответил генерал сухо и донельзя понятно.

— Но я говорил с ним… После того, как все переменилось.

— Когда вы говорили, его существование уже заканчивалось. Он просто очень хотел с вами попрощаться, — сказал генерал, и опять Малешкин ему поверил.

— Они его все-таки стерли, — произнес Домешек голосом, напрочь лишенным выражения. — Вычеркнули.

Малешкин опустил глаза и сжал кулаки.

Генерал сдвинул фуражку на затылок и потер ладонью лоб. Потом шагнул к танку, забрался на броню и уселся на шаровой установке пулемета.

— Ну давайте, — сказал он. — Спрашивайте. Черт с вами, имеете право.

— Это — что? — Саня обвел рукой вокруг.

— Хм… В понятных вам словах — полигон. Для военной игры.

— Ну да, мы все еще воюем… — вспомнил Саня.

— Нет, мы победили.

— Правда?!

— В мае сорок пятого мы заняли Берлин. Девятого мая немцы капитулировали. Гитлер успел покончить с собой, но остальных гадов судили и повесили.

Малешкин почувствовал, что ноги у него словно ватные. Он тяжело привалился к крылу танка. Рядом — ф-ф-фух! — выдохнул, как проколотый мячик, Домешек. Бянкин просто сел на землю, или что тут вместо нее. Щербак расплылся в широченной улыбке, но, поглядев на остальных, тоже сник.

— Устали? — спросил генерал понимающе.

— Устали ждать, — сказал Домешек. — Спасибо за добрую весть.

— Воевать устали, — объяснил Малешкин. — Слава богу, слава богу… Неужели война кончилась? Я знал, что она скоро кончится. Но сорок пятый? Это долго. A-а, ладно… Счастье-то какое, ребята…

— А это точно? — вдруг спросил Домешек, пристально глядя на генерала.

— Видите? — тот показал на свои значки. — У меня никогда не будет таких славных боевых медалей, как у вас. Не успел заслужить. Кстати! Расчувствовался и чуть не забыл…

Он спустился вниз, сунул руку в карман кителя, достал оттуда что-то маленькое и блестящее.

— Пускай с опозданием, но Родина вас награждает. Поздравляю, товарищ Малешкин, с высоким званием Героя.

— Служу Советскому Союзу!

— Все, что могу, — буркнул генерал извиняющимся тоном. — Ни документов, ни коробочки… Ну, да зачем вам это тут.

Экипажу он раздал ордена, точно так же добывая их из кармана, будто фокусник.

— А вот это, — сказал он, протягивая Малешкину медаль «За отвагу», — передайте десантнику Громыхало. Кстати, он уже нашел коридор и сейчас возвращается. Вы особо не тяните, двигайтесь быстрее.

Домешек непочтительно подбрасывал на ладони Красную Звезду и о чем-то думал.

— Много вопросов?.. — участливо спросил его генерал. — Хорошо. Вижу, без этого не уедете. Значит, мы создали полигон, и нам надо было его оттестировать… Проверить на работоспособность. Для этого мы запустили сюда технику с условными экипажами. И одному из наших товарищей пришла в голову идея… Смею вас заверить, он сурово наказан.

— Идея вызвать нас к жизни, — отчеканил Домешек. — Кто вы такие, черт побери?!

— Сержант!.. — прикрикнул Малешкин.

— Да ладно, — генерал отмахнулся. — Это же сугубо штатский человек, филолог, его даже из офицерского училища турнули.

Домешек поморщился.

— Никто не вызывал вас к жизни. Тут вообще жизни нет, — генерал заметно посуровел. — И бессмертных душ здесь нет. Были задействованы только ваши имена. Поэтому не злитесь из-за полковника Дея, который с самого начала криво встал… Блин, да как же вам объяснить-то…

— Так кто мы?! — взмолился Малешкин.

— Герои, — жестко и емко ответил генерал.

И добавил:

— К сожалению. А то бы ничего этого не случилось.

— Не герои, — сказал Малешкин. — Я — человек.

— Я слышал, — процедил генерал, а глаза его улыбнулись, и Саня понял, о чем это он.

— Хотите быть людьми — будьте ими. Честно сказать, я вами горжусь. Да мы все гордимся. Вопрос в том, что мы не можем оставить вас «на этой карте». И стереть вас с нее не можем. Грохнуть вас вместе «с картой» наверняка получится, но в нее вложено очень много сил и средств.

— Ага-а… — протянул Бянкин и едва заметно усмехнулся.

— Я бы на вашем месте не особо злорадствовал, товарищ ефрейтор. Вам драпать надо отсюда, пока есть возможность. Сегодня вас отпускают, завтра могут и передумать. Да поймите же вы все наконец! Здесь не рай для танкистов и не ад для танкистов! Здесь игра в танчики! И ее тестирование… ну, отладка заканчивается со дня на день. Пора запускать сюда людей. Проблема в том, что… Проблема в вас. Мы вас прошляпили. Пока мы соображали, отчего движок так глючит… У-у, блин!.. Мы пытались узнать, из-за чего у нас сбоит управление машинами — а это вы здесь набирали силу. Долго никто не верил — и у вас осталось время, чтобы стать еще сильнее и самостоятельнее. Потом мы уже предметно изучали вас. Доизучались… Вон вы теперь какие. Крутые, как яйца Рабиновича по пятьдесят копеек!

Генерал был недоволен, он уже почти кричал, и самоходчики в ответ привычно набычились. Фронтовики не любят, когда на них орут, пусть и по делу, а сейчас они вовсе не чувствовали за собой никакой вины.

— Мы придумали, как вам уйти, — сказал генерал, сбавляя тон. — Никто так раньше не делал, не пробовал даже… Может, и не получится ничего. Но уходить вам — надо. Потому что есть и другие мнения. Например, все-таки оставить вас «на карте», как подопытных крыс, и продолжить изучение. Очень, очень перспективно. Это открывает такие возможности… Золотые горы! Всемирная слава! Нобелевка в кармане! К счастью, некоторые считают это решение… Не бесчеловечным, нет, просто лежащим за гранью добра и зла. И пока «некоторые» не остались в меньшинстве — бегите отсюда. Сегодня здесь карта, завтра может оказаться клетка. Так понятно, сержант Домешек?

— А там — что? — Домешек мотнул головой в сторону далеких холмов.

— Много разных миров. Не знаю, сколько вам до них идти. Не знаю, куда вы попадете. Не знаю, удастся ли эта авантюра вообще. Но если вы упретесь рогом и останетесь тут… Молитесь, чтобы у меня хватило пороху стереть «карту». С подопытными не церемонятся, знаете ли…

Угрюмые самоходчики, обступившие генерала, переглянулись. И тут с «нашей» стороны послышался знакомый шум.

— Комбат едет, — буркнул Саня.

— Он всё слышал, — сказал генерал. — И все понял. У вас есть шанс, его надо использовать. Я только одно еще скажу: пока люди помнят вас, пока в вас верят — вы что угодно сможете. И безумную затею с побегом отсюда мы сумеем провернуть только благодаря вам. Потому что вы, конечно, считаете себя людьми, но на самом деле вы — бессмертные герои…

Подъехала «СУ-100», Малешкин увидел на броне комбата, Теленкова и Зимина. Из люка механика выглядывал Чегничка. А на корме привычно устроился Громыхало.

— Товарищ лейтенант!..

— Да все он знает! — оборвал солдата Беззубцев. — Сан Саныч! Заводи, поехали. Солдат покажет дорогу. А эти… Пускай идут…

И комбат сказал, куда надо идти тем, кто все это устроил.

Генерал даже не поморщился, напротив, усмехнулся.

— Какой сегодня день? — спросил вдруг Домешек.

— Двадцать второе июня две тысячи десятого года, — ответил генерал.

— Опять двадцать второе июня… Слыхал, лейтенант? Может, и правда, ну их к матери, пока снова не началось? — Бянкин отодвинул генерала плечом и зашагал к машине. Вслед за ним молча направился Щербак.

— Пойдем, наверное, Миша, — сказал Саня и взял Домешека за рукав.

— Много разных миров… Бессмертные герои… Как бы мне сдохнуть? — задумался тот. — Я устал как собака. Я не хочу быть Вечным Жидом, мы так не договаривались.

— С вами будет целая компания Вечных Русских, — напомнил генерал.

— Да пошел ты, — сказал Домешек.

И пока Саня почти волоком тащил его к машине, успел через плечо детально объяснить генералу, куда тому идти.

* * *

Некто, назвавшийся «генералом Макаровым», сидел на шаровой установке пулемета Т-34 и обмахивался фуражкой, хотя здесь, «на карте», не было ни ветерка, да и воздуха не было.

Генерал пытался объяснить себе, что все идет хорошо, но чувствовал только усталость. Попробовал сделать доброе дело, а тебя за это мало того что с ног до головы обматерили, так еще и возненавидели замечательные люди. И сколько ни убеждай себя, что ты молодец, а осадок неприятный остался.

Ладно, наплевать, лишь бы они вышли из игры. Вышли из игры и в прямом, и в переносном смысле. Самозародившиеся боги из машины. Боги войны. Смешно: некоторые из них на полном серьезе думали, что боги — это мы.

Нет, ребята, боги — это те, кого достаточно назвать по имени, а дальше они сами справятся. Кто бы мог подумать, что подходящие условия создаются так просто: выдуманный мир танков и несколько имен, тоже выдуманных, но культовых.

Вот точное слово — культовых. А мы дурочку валяли. А с культом не шутят.

Жаль, конечно, что стерли полковника Дея, любимого всеми героя. А вот, допустим, будь полковник таким же жизнеспособным, как Малешкин и компания? Подумать страшно, чего бы этот харизматический лидер наворотил на просторах Интернета со своими десятью танками. И нам еще за него отвечать, никто же не поверит, что он бог, просто маленький. Скандал на всю планету — и не объяснишь ничего… К счастью, команда Малешкина попроще. Они будут вечность блуждать по проводам и никому не помешают. Мы сто раз померли, а они все едут, болтают, хохочут над анекдотами, вспоминают войну… Хотя, конечно, есть крошечный шанс, что уже сегодня приедут они к каким-нибудь эльфам и дадут им шороху…

Ну, скоро узнаем…

Две «СУ-100» катились к обрезу «карты». В машинах и на броне сидели хмурые молчаливые самоходчики. Вход в коридор впереди выглядел круглой черной дырой.

«Я человек», — подумал Саня.

«Я человек», — дружно кивнули все остальные.

Машины нырнули в дыру.

* * *

— Вот это красота… — завороженно протянул Малешкин.

Вокруг были звезды. И впереди, и сверху, и под гусеницами — звезды без числа, выбирай любую. Малешкин не чувствовал движения машины, но точно знал, что она мчится с беспредельной скоростью и легко, за короткий срок долетит куда хочешь.

— Пожалуй, — сказал Домешек, — я все-таки немного побуду Вечным Жидом, черт с вами со всеми!

И рассмеялся. Как в старые добрые времена.

— Домой заедем? — крикнул Малешкин. — На Землю? Или ну ее пока?..

— Давай лет через сто! — ответил комбат. — Все равно у нас там никого знакомых не осталось. И игрушки эти их нынешние мне не нравятся. Пускай вырастут чуток, поумнеют.

— Согласен. Ну, с какой начнем?..

— Погоди, я ищу! — Комбат внимательно глядел вперед, что-то высматривая среди звезд. — Надо же найти место, где не воюют.

— И где девчонки красивые! — ввернул Теленков.

— Во дураки-то, — сказал Бянкин, вдруг смутился, покраснел и полез в машину.

— Громыхало! — позвал Саня. — Айда к нам, тут для тебя кое-что есть.

Солдат оттолкнулся и легко прыгнул через много километров безвоздушного пространства, разделявших две машины.

— Держи, — Малешкин отдал ему медаль. — Поздравляю.

— Ой, спасибо… То есть Служу Советскому Союзу! Спасибо, товарищ лейтенант. И вас поздравляю со Звездой!

Теперь все звезды наши, подумал Малешкин, но эта, маленькая и золотенькая, навсегда самая дорогая. И каких бы космических тигров мне ни предстояло встретить — опасней тех двух, фашистских, не будет.

И кто бы я ни был, я человек.

— А давай-ка вон туда, Сан Саныч, — сказал комбат. — Видишь?

— Понял! Щербак! Полетели за комбатом.

— Есть! — Щербак воткнул четвертую и дал полный газ.

И они полетели.

## БЫРБЫРДИРОВЩИКИ

Замполит просочился в блиндаж незаметно, по стеночке. Подкрался к комполка и сказал ему тихонько:

— У Тяпы хвост отвалился.

Как нарочно, именно при этих словах маршал Жуков закончил рычать в телефонную трубку и швырнул ее связисту. Оглянулся на офицеров и уставился с интересом; поговаривали, что целые генералы, едва заподозрив у Жукова такое внимательное к себе выражение лица, разбегались по кустам.

А замполит и комполка стояли к маршалу вполоборота и озабоченно совещались:

— Как же он без хвоста-то?

— Да нормально, только морда поцарапана. Клёпа вообще целехонек.

Маршал шагнул поближе и доверительным тоном сообщил:

— Я тоже люблю собак!

Подполковник и майор судорожно выпрямились и хором отчеканили:

— Никак нет, товарищ маршал Советского Союза!

— Вы пьяные, что ли? — Жуков принюхался.

— Никак нет… — стонущим голосом выдавил комполка. — Разрешите доложить, товарищ маршал! Хвост отвалился у лейтенанта Тяглова! Но все в порядке, он живой!

— Рад за него, — процедил Жуков. — Если в порядке, значит, превращается в человека. Надеюсь, у Клёпы тоже дела идут на лад.

— Клёпа — это его штурман! — бодро ввернул замполит. И тихонько охнул.

— Лейтенант Клепиков, — объяснил командир. — Больше не повторится, товарищ маршал!

— Что не повторится?! — рявкнул маршал. — Почему хвост?! Почему у вашего лейтенанта хвост, я спрашиваю?!

Замполит набрал в грудь воздуха, да так и обмер. Комполка, наоборот, сдулся и уставился на маршала безнадежно, словно приговоренный.

— И дурацкая собачья кличка!.. Разгильдяи! Я сегодня куда-нибудь долечу?! Ночь на носу! Какого черта вы копаетесь?! Или надо вам тоже хвосты поотрывать?!

— Разрешите доложить! Вылет через пятнадцать минут!

— Ну вот это уже лучше, — сказал маршал, остывая. — И что у него стряслось, у вашего хвостатого лейтенанта?

— Ходил на разведку, попал под огонь зенитной артиллерии. Самолет был сильно поврежден, но лейтенант Тяглов выполнил задание, вернулся в полк и успешно сел. Это опытный и надежный пилот. Хвост у лейтенанта… у самолета!.. отвалился сразу после приземления.

— Он лететь-то сможет? — усомнился маршал.

— Сможет, сможет! — заверили его. — Второй вылет за день, все нормально.

— Без хвоста?

— Самолет тоже починим! — пообещал замполит. — А для вас сейчас отмоют машину Матвиенко…

Комполка прикрыл глаза.

— А у этого что отвалилось? — спросил маршал с неподдельным интересом. — Ну смелее, смелее. В конце концов, у меня сегодня отвалился мотор, и сам я свалился к вам. А у вас, гляжу, весело!

С Матвиенко было как раз невесело, у него отвалилась голова, разбитая прямым попаданием; машину довел и посадил штурман. «У-2» остался чудесным образом невредим, пару дырочек в борту можно не считать. Штурмана вынули из самолета руками за шкирку: психанул, бедняга. Сейчас он рыдал в санчасти и божился, что больше днем никуда не полетит. Тем не менее задача выполнена, экипаж привез данные, без которых вышестоящему штабу — хоть зарежься. Чуть позже данные уточнил Тяглов — и потерял на посадке хвост: у него оказались перебиты три из четырех лонжеронов. Ходить днем «за линию» на «У-2» смерти подобно. Но если очень надо… Замполит не нашел правильных слов, чтобы описать все это, и теперь потерянно молчал.

— Молодые, — вдруг сказал Жуков, пристально разглядывая офицеров. — Молодые вы совсем, аж завидно. Вот и валяете дурака. Понимаю. Ладно, воюйте, не буду мешать. И где этот ваш Сяпа, Жопа, как его там… Надо на него посмотреть.

* * *

Лейтенанта Тяпу успели обрядить в новенький комбинезон, отмыть, начистить ему что положено, слегка пропесочить ради профилактики — чтобы даже и не думал, зараза, чтобы и в мыслях не было, — и выставить эту страшную боевую единицу, эту крылатую погибель, этот ночной кошмар, воздушного «тигра» и так далее, перед штабным блиндажом, как на парад. Смотрите, любуйтесь, вот он, наш красавец! Тяпа сверкал и похрустывал; пара неглубоких царапин на кукольной мордашке только усиливала впечатление совершенной несерьезности — ну мальчик и мальчик.

«На это чудо надо сбоку бантик — и девушкам дарить», — сказал механик дядя Боря Шмаровоз, проходя мимо. Тяпа довольно хмыкнул. Почему бы и нет? Можно и без бантика.

Шутки шутками, а он и был — ночной кошмар, пипец крылатый, смертоносный и орденоносный, маленький только. Тяпу держал за человека даже особист капитан Ворон. А уж Ворон, извините, существо принципиально бездушное и всеми нелюбимое до такой степени, что в полку завелась традиция подбрасывать ему к землянке дохлую ворону — пускай не расслабляется, тварь, на боевом посту. Ночные бомбардировщики частенько «бросают диверсантов», и пока не будет подтверждения, что выброска прошла удачно, особист из тебя душу вынимает, а ты мечтаешь его пристрелить. Когда особист впервые подкатил к лейтенанту Тяглову с вопросом: уверен ли, мил человек, что не завез людей к немцам, а покажи-ка мне по карте, где ты их бросал, а понимаешь ли, чем это пахнет, — Тяпа принялся капитана утешать. Вы, мол, не переживайте так, все будет хорошо. Ворон потерял дар речи и больше к лейтенанту не цеплялся попусту никогда.

Тяпа вообще был добрый, всех жалел и никому зла не желал. А фашистов давил пачками — ради пользы дела, чтобы война поскорее кончилась. При этом у Тяпы имелся опыт хладнокровного убийства в упор, лицом к лицу: он тогда летал штурманом, его сбили над передовой, кувыркнулся раненый через борт, и пока добежала наша пехота, свалил из автомата штук пять немцев. Не мог уйти от самолета: в передней кабине лежал труп командира. И гранату держал про запас, на крайний случай, это было правило в полку: на вылет клади в карман лимонку…

Невысокий, Жукову по плечо, лейтенант вытянулся перед маршалом и застенчиво улыбнулся.

— Воин пред лицом начальства должен иметь вид лихой и слегка придурковатый, — буркнул Жуков. — Откуда я тебя знаю, воин?

— А я вас уже возил, товарищ маршал!

— Добро. — Жуков раскрыл планшет, Тяпа тут же раскрыл свой. — Маршрут до штаба фронта покажи мне. Так… Так… Верно. Ориентиры знаешь?

— Так точно, все на память, я вас и без карты могу…

— Какие вы тут шустрые, а у самих хвосты отваливаются, — сказал Жуков. — С которым мы сюда упали, тоже был поначалу шустрый, пока мотор не застучал… Слушай, лейтенант. Как взлетим, идем пониже, как можно ниже. И главное, за линию фронта не завези меня. Не дай бог нам через линию перемахнуть — ты понимаешь?

— Понимаю. — Тяпа часто закивал.

— Понимаешь — это хорошо… Быстро довезешь? Надо засветло успеть.

— От ветра зависит, если не переменится — в час уложимся, товарищ маршал. Еще час светлого времени в запасе будет.

— Ну вот и я так прикинул.

— Я могу побыстрее, но у вас сегодня один мотор уже стуканул…

Жуков хмыкнул, обозначив почти свойскую усмешку. Этот маленький ему нравился.

— Рассчитываю на тебя. А чего ты вдруг — Тяпа, лейтенант?

Тяпа замялся, опустил глаза и принялся ковырять сапогом землю.

— Ты им не позволяй себя обзывать собачьей кличкой, понял? — Жуков оглянулся: неподалеку маячил замполит полка. — Недостойно офицера.

И тут же непоследовательно спросил:

— А где твой Клёпа?

— За ремнем для вас побежал, вы же в кителе, — простодушно объяснил Тяпа.

— Я в плаще, — сварливо заметил Жуков.

— А под плащом китель, а ремня нет!

— Теперь понимаю, отчего ты Тяпа, — сказал Жуков.

Тяпа по-собачьи склонил голову набок и уставился на маршала преданными глазами.

— Ага, вот поэтому. Отставить ремень.

— Не имею права, товарищ маршал, — твердо заявил Тяпа.

Жуков, не глядя, поманил к себе замполита.

— Машина готова, товарищ маршал, — доложил тот. — Ждем приказа.

— Добро. Скажите лейтенанту, что мне ремень не нужен. А то лейтенант сегодня без хвоста и поэтому туго соображает.

— Не имеем права, товарищ маршал!

— Почему? — терпеливо спросил Жуков.

Он много летал на «У-2» и прекрасно знал «почему». Будучи не в духе, Жуков мог прикрикнуть на летунов, и дело с концом. А иногда вдруг увлекался — и начинал ругаться с пилотами, оставаясь как бы на равных с ними. Он следил за реакцией: боятся его — или боятся за него?

Он терпеть не мог, когда перечили, легко приходил в ярость, знал это за собой и не считал зазорным: в конце концов, где бы Жуков ни оказался, именно ему отвечать за всех. Здесь и сейчас он держит в руках судьбу этого упрямого майора и этого забавного лейтенанта. Только цена любой его ошибки куда выше, чем их гибель: не будет выполнена задача, на шаг дальше окажется победа, а любой такой шаг — десятки тысяч смертей. И все они на твоей совести. Приказ за приказом Жуков требовал отставить практику лобовых атак и заваливания немцев трупами, и заметно преуспел, но приказы лягут в архив, а трупов навалено до небес — и за каждый с тебя спросят, потому что ты был старшим начальником… Значит, имеешь право рычать на людей, и пускай тебя боятся.

Но ведь и эти парни недаром едят свой хлеб по пятой военной норме; они отчаянно дерутся на самолетиках из фанеры и тряпочек. И юный маленький лейтенант с нелепым прозвищем — опытный пилот-«ночник». Вернулся из опасного дневного полета, а попроси ты его немедленно отправиться к черту на рога — крикнет: «От винта!» с веселой готовностью. Да, имеет наглость требовать от маршала, чтобы тот надел поясной ремень. И прицепит к ремню дурацкую веревку, будто маршал ему вроде мешка картошки. Ну вот такой он непосредственный, Тяпа. И он тебя не боится.

Этот если маршала угробит, а сам уцелеет, то немедленно застрелится не с перепугу, а со стыда. Хороший мальчишка…

— Пассажир должен быть пристегнут страховочным фалом!

— Это я — пассажир?! — возмутился Жуков.

Маршал поддернул рукав плаща и бросил взгляд на запястье: несмотря на досадную задержку, он пока что всюду успевал с запасом, неплохой выдался день. Можно было тут пообедать или хотя бы чаю напиться, а он занимается черт-те чем, препираясь с мальчишками, и ему вдруг хорошо. И мальчишки будут гордиться, что возражали ему. Пускай учатся отстаивать свое мнение, пускай… И он совсем не сердится на них. Похоже, он немного отдохнул душой в этом полку. Пора двигаться дальше.

— А вдруг Тяглов перевернется, товарищ маршал?!

— Зачем?! — натурально опешил Жуков.

Ему как-то раньше не приходило в голову, что «У-2» может на всем ходу взять да перевернуться в воздухе.

— Я не нарочно, — пообещал Тяпа.

— Но вдруг надо будет! — подсказал замполит.

Тут очень вовремя прибежал еще один маленький лейтенант и вытянулся в струнку. В левой руке у него был летный шлем, в правой — широкий кожаный ремень.

— А вот и Клёпа! — обрадовался маршал.

У Клёпы сделалось такое выражение лица, будто его уже расстреляли. Вчера или даже позавчера.

* * *

Осенний вечер был пасмурный и серый, ждали дождя, а он все не шел, просто воздух намок почти до капелек. Зато вот-вот — и либо польет, либо облачность совсем низко опустится, либо наконец стемнеет, главное, уже никто никуда не полетит, кроме ночных бомбардировщиков. Замечательно. Нам только этого и надо.

…Тяпа зевнул и про себя выругался.

Тяпа мог «отвезти» маршала не только без карты, а хоть с завязанными глазами. Переученный штурман — лучший пилот для «У-2», а у Тяпы было еще прозвище «дважды пилот Советского Союза». Сначала он получил аэроклубовские «корочки», потом его загнали на штурманские курсы, и полтора года он честно отлетал в задней кабине. За это время Тяпа развил в себе редкую въедливость при изучении местности: зубрил и долбил, вбирал карту в память так глубоко, что к моменту выхода на новый участок она была ему фактически не нужна. А потом в кромешной тьме выводил самолет на цель, исходя всего лишь из трех известных: скорость, время, поправка на ветер. Так умели все штурманы-«ночники», только и разница, что одни получше, другие похуже. Это была их работа, это была их жизнь.

Дальше с родным полком стряслась беда: некому разбить стратегически важную переправу, бомбить надо среди бела дня, потому что к переправе немец прет со страшной силой, а в наличии только «ночники»: вперед, ребята, пан или пропал, иначе всем хана будет! За тот день полк уполовинился, а переправа так и стояла. Тогда командир сказал: «Выносите знамя на старт, и мы с замполитом летим первые…» Всех, кто выжил, наградили щедро, только командир с замполитом как-то малость разлюбили это дело — летать. Но подумать о них плохо никому и в голову не пришло бы.

Тяпу с Клёпой та беда не тронула. Они были уже мастерами ориентировки, хитрецами и ловкачами, способными закинуть бомбу в дымовую трубу, но над той распроклятой переправой это мало стоило — больше значила простая удача. Любой боевой вылет на «У-2» в дневное время — поединок не только с врагом, но и с судьбой еще. Вон как Тяпа сегодня без хвоста остался, а отвались тот хвост на минуту раньше?.. Всем хорош «рус фанер», если уметь им пользоваться, только слишком много желающих засадить в него пулю, а то и снаряд. И убились бы парни над переправой запросто. Только не было их в полку, они вернулись на сутки позже — сбежали из госпиталя, один с заживающим пулевым, другой с осколочным. И Тяпа стал пилотом, что называется, явочным порядком, два дня и три ночи потренировавшись, а Клёпа сел к нему штурманом. Получился отличный экипаж, и нащелкал он с той поры боевых вылетов без счета. Много. Тяпа, правда, не считал, не имел такой привычки, а Клёпе было просто все равно — он не умел играть на баяне, вот что его волновало по-настоящему. Играть Клёпу учил старлей Матвиенко, которому нынче вынесло голову из кабины, совсем не повредив самолет. На этом самолете теперь едет по небу Тяпа — без верного Клёпы и даже без баяна, зато с целым маршалом, пристегнутым за пояс страховочным фалом.

Кстати, в прошлый раз маршал на Тяпу гавкнул и поехал без страховки. Тяпа дал себе зарок: если снова подвернется важная птица, фиг она у него непристегнутая взлетит. У комэска-два секретный пакет выпал из задней кабины, пока самолет удирал от собственных зениток, становясь то и дело вверх копытами. И пакет не нашли, и только чудом комполка защитил комэска-два от капитана Ворона: операция началась, устарели документы. А если у тебя генерал вывалится? У генералов срока годности нет.

…Тяпа снова зевнул и опять выругался про себя.

Вылет не боевой, в служебной книжке лейтенанта Тяглова он будет отмечен как спецзадание, но ты все равно крути башкой, следи за воздухом. И поменьше думай, какой у тебя важный пассажир. Ты сам важный пассажир.

Вообще, лейтенанту Тяглову после отвала хвоста надо было не пассажиров по небу катать, а сказать, что с него хватит подвигов на сегодня, принять сто граммов или все двести и ложиться баиньки. Клёпа настоятельно советовал именно это и сделать. Им нынче крупно повезло, а удача — штука с ограниченным запасом прочности. Старый механик дядя Боря Шмаровоз, когда увидал искалеченный самолет, одно только и сказал: «Чтоб я так жил, сынок, как ты долетел!»

И замполит, пожалуй, сглупил, когда спросил: «Руки-ноги не дрожат? А то в штаб фронта смотаешься?», а Тяпа вдвойне сглупил, когда утер расцарапанную физиономию и ответил: «Да хоть сейчас!» Но ведь и замполита надо понять, он дядька мировой и просил тебя по-человечески не ради прихоти. Ему требовался надежный пилот, который сто пудов не заблудит без штурмана, а вдобавок уже возил Жукова и не забоялся — это, знаете, тоже имеет значение. Некоторые как увидят Жукова, сразу до ближайшей воронки бегут. А Тяпа чувствовал себя распрекрасно, и смотаться до штаба фронта ему было за отдых по сравнению с дневной разведкой. А если кому придет в голову еще разок отправить Тяпу к черту в зубы — извините, нету лейтенанта Тяглова, убыл на спецзадание. Себя Тяпа не очень жалел, больше за Клёпу волновался: это ведь прямо у штурмана за спиной отвалился хвост, довольно с него сильных впечатлений. Пускай остается в полку, берет баян и разучивает «Амурские волны». А Тяпа слетает недалеко, потом скажет комэску, что выдохся: Жукова возить — это вам не хухры-мухры. Комэск — мужик отличный, все поймет, тогда они Матвиенку помянут, и больше их никуда не пошлют.

То есть со своей точки зрения Тяпа удачу больше не испытывал, а напротив, давал ей роздых на ближайший отрезок времени.

Тяпа всегда действовал очень расчетливо и глядел далеко вперед, принимая во внимание помимо метеоусловий, аэродинамики и баллистики еще психологию, физиологию и даже иногда зоологию — это когда надо было подбросить дохлую ворону капитану Ворону. Не родись Тяпа одаренным тактиком, он бы давно угробился: немцы-то спят и видят, как бы его ухлопать. Но Тяпа — голова. Во всяком случае, он так о себе думал, и все остальные так думали, иногда даже замполит и комполка. Иного мнения придерживался один только капитан Ворон; благодаря чтению доносов он знал о Тяпе куда больше других и подозревал, что маленький лейтенант просто дьявольски отважный и везучий сукин сын, образцовый комсомолец из книжек про гражданскую войну, но рано или поздно допрыгается. У Ворона свой парень погиб в сорок первом под Москвой, на истребителе, ну в точности такой же парень, и когда суровый капитан видел Тяпу поблизости, ему хотелось то обнять его, то пристрелить — одним словом не выразишь. Скорее все-таки обнять. А еще скорее — нещадно выпороть до поросячьего визга. Чтобы прекратил искушать судьбу.

Тяпа был и правда умница, но совсем еще мальчишка и простоват, временами чересчур, он ради пользы дела мог такое отчебучить, что все за головы хватались, — потому и Тяпа. И ведь молчали, как партизаны, чтобы Тяпу не наказали. Бомбить на «У-2» «соткой» с пикирования, рискуя поймать бомбу на шасси; атаковать с включенными фарами, «потому что было плохо видно, а немцы не сразу расчухают»; ходить в лобовую на бронепоезд и долбить «эрэсами» в морду — список тайных подвигов, а попросту воздушных хулиганских выходок маленького лейтенанта набирался велик и ужасен.

Его верный Клёпа, штурман божьей милостью, был вовсе тюха и чудило, который никогда не научится играть на баяне, и только этого законченного героя, всегда готового помочь другу сделать какую-нибудь фигню, не хватало Тяпе для полного счастья, действительно счастья, кроме шуток.

Нынешней весной Клёпа целый час простоял на крыле при скорости сто двадцать против ветра, потому что в задней кабине были двое раненых товарищей, которых они подобрали, коротко присев рядом с подбитым самолетом. Если бы узнало начальство — куковать лейтенанту Тяглову на гауптвахте до посинения, да никто не узнал. Никто просто не озаботился вопросом, куда пилот засунул своего штурмана, спасая ребят.

Штурман тоже не озаботился, он вылез на крыло — и ладно. И плясал там всю дорогу, чтобы не замерзнуть. А представь, он свалился — как бы ты это объяснил, лейтенант Тяпа? И как бы себя потом чувствовал?

Двадцать с небольшим лет, воздушные асы, орденоносцы, молоко на губах не обсохло, ничего полезного не умеют делать вообще, даже играть на баяне, только насобачились ловко водить «У-2» и метко бомбить «по сапогу». Свободное время посвящают разработке изощренных способов ловли и умерщвления ворон с целью подрыва авторитета начальника Особого отдела. Водку пьют через силу и вряд ли девок целовали — потому что некогда было, — хотя этот Тяпа, если отряхнуть и почистить, такой хорошенький, небось сами целовать кидались, гроздьями висли.

И вот этому чуду в перьях Родина доверила везти по небу маршала Советского Союза. И глядите — неплохо везет, растуды его туды!

Пилоты суеверны, но Тяпа без малейшего страха уселся в свежеотмытую после Матвиенко кабину. Самолет новенький, с переговорным устройством, движок тянет отлично — даже останься Тяпа при своем хвосте, ему бы подсунули именно такую машину для перевозки высокого гостя, и нечего тут рассусоливать. Наоборот — надо быть достойным памяти друга. Жалко Матвиенко, без него тоскливо, он был взрослый, мудрый, большой и добрый, лучше всех играл в футбол, чудесно пел и талантливо рисовал. И душа болит за штурмана Чекалова по прозвищу Валерий Павлович, который тоже взрослый, большой и очень рассудительный, а теперь как подменили: сидит и плачет. Но что поделаешь, это война. И надо дальше воевать, тогда она поскорее кончится. От винта!

…И только в небе Тяпа понял, какую нынче сморозил глупость, весь такой деловой, опытный и расчетливый. Он согласился везти маршала очень и очень зря, надо было отбрыкиваться всеми лапами. Падать наземь и пускать слюни. А ведь Клёпа советовал! Но, видать, после отвала хвоста случился у Тяпы временный заворот кишок в голове — приступ нездорового возбуждения, когда сам черт тебе не брат. А сейчас, встав на курс, Тяпа принялся зевать во всю пасть. Так и стукнуться недолго, особенно если «идешь пониже, как можно ниже». Зевоту он подавил, уселся ровненько и приказал себе не расслабляться. Эй, дважды пилот Советского Союза, тебе предстоит очень трудная дорога, потому что ты плохо себя чувствуешь. Дорога недолгая, но тебя потряхивает и как бы даже не подташнивает. Распсиховался? А ты держись, лейтенант.

До линии фронта полсотни километров — мало ли чего сюда залетит, а здесь ты раскорячился во все небо на маленьком, но гордом бомбардировщике, вооруженном опупительным и зубодробительным пулеметом «ШКАС» под управлением маршала Советского Союза. Значит, давай, лейтенант, еще пониже — и гляди под ноги, и вращай черепом на все двадцать четыре часа.

И не трясись, пожалуйста.

Тут оно и залетело.

* * *

— Лейтенант, это наш?.. — спросил маршал.

— Конечно наш.

Со стороны линии фронта летел такой же «У-2», почти наперерез, тоже низенько-низенько. Должен проскочить метров за триста прямо по курсу. Тяпа заметил его сильно позже, чем следовало: стыдно, позорно расслабился.

— А куда он? В той стороне чей аэродром? Кто там у нас?

— Сейчас доложу вам, товарищ маршал, — сказал Тяпа, вызывая перед мысленным взором карту. — Сейча-ас…

Он знал, что аэродрома там нет. В той стороне Тяпа не помнил вообще ничего достойного внимания. Ну, рокада с вялым движением, несколько деревушек, леса да болота. Никаких значимых объектов… И куда намылился «У-2»? Что-то там должно быть! Тяпе стало на секунду дурно. Он испугался. Впервые в жизни его молодая цепкая память засбоила, да еще как! Это все очень плохо. Не надо было никуда лететь сегодня. Он перепсиховал, он опасен для пассажира и для себя… Спокойно, пилот, спокойно! Дыши носом! Тяпа прищурился, вглядываясь вперед и вправо до рези в глазах, надеясь увидеть опознавательные знаки.

На борту чужого «У-2» проступило синее пятнышко. Тяпа аж подпрыгнул на сиденье. Это могла быть только она: синяя бабочка. Единственная в своем роде — вместо тринадцатого номера, потому что несчастливый.

— Овсей! — заорал Тяпа. — Это же наш Овсей! Живой! Дорогой ты мой, жи-во-ой!

И покачал крыльями: друг, я тебя узнал.

— Не тряси! — прикрикнул маршал.

«Бабочка» покачнулась в ответ. И чуть-чуть довернула, чтобы пройти ближе.

— Это Овсеенко из нашего звена! Он не вернулся с ночного!

— Давно не вернулся?

— На той неделе… Глядите: бабочка на борту! Это он!

Опознавательный знак мог уже разглядеть кто угодно, тринадцатый был почти перед носом. И если зрение не подводило Тяпу, как подвела только что память, из задней кабины некто пялился на него в бинокль. Странно.

— И куда он собрался, твой приятель? Я смотрю по карте, там нет аэродрома.

— Он тянет по прямой на остатках бензина. Заберется подальше и сядет!

«Вообще, ерунда выходит, — подумал Тяпа. — Ладно, Овсей тянет черт знает куда, так еще и сильно не оттуда. Ведь мы успели перебазироваться, сместились по фронту и вдоль фронта. Если Овсей садился на вынужденную, сумел там каким-то чудом спрятаться, отсидеться, починиться и все такое прочее, ему бы лететь назад километров на тридцать севернее. Или он взял на юг, чтобы обойти немецкие зенитки, нашел дырку, где их нет? Ну и?.. Обошел, а над нашей территорией вдруг заблудил? Не смешите, Овсей карту знает как свои пять. Он должен лететь ночью, на ближайший известный ему аэродром подскока. И главное — ночью! А сейчас до темноты верных полтора часа!»

И пока Тяпа это все додумывал, со скидкой на свою нынешнюю перепсихованность, на удачу Овсеенко, у которого не зря бабочка вместо номера, и так далее, маршал Жуков сделал свои выводы о происходящем. И очень спокойно произнес:

— Лейтенант. Ты идиот.

А потом в задней кабине тринадцатого резко крутанулся пулеметный ствол и плюнул ярким пламенем.

Все, что Тяпа успел — немыслимым образом кувыркнуть машину, чего нельзя делать в такой опасной близости от земли. Но если ты идиот и очень жить хочется, то можно.

А ему уже пришло в двигатель, и давление масла упало на ноль.

Потому что кончилась везуха, исчерпалась напрочь.

* * *

Когда идешь на вынужденную в чистом поле, а посреди него растет одинокий телеграфный столб, он — твой, это скажет любой пилот. Здесь стояла одинокая сосна, и Тяпа в нее воткнулся с ювелирной точностью. Спасибо хоть, на самом конце пробега — самолет только немного довернуло, и это даже было хорошо: обоих кинуло на борт кабины и никому не отдавило яйца ручкой.

Тяпа мог еще уковылять подальше на сухом движке, но тринадцатый погнался за ним, норовя добавить в бочину. Маршал схватился за пулемет, Тяпа испугался за маршала — и нырнул вниз. Атам, конечно, образовалось дерево.

Потом они бегали вокруг дерева и самолета, низко пригибаясь, стараясь укрыться за стволом и мотором, потому что остальное все пробивалось навылет. А над ними кружил «У-2» и поливал из «ШКАСа».

— У него сейчас патроны кончатся! — кричал Тяпа. — Там всего триста штук!

— Без тебя знаю! — огрызался маршал.

— И пулемет — говно! — кричал Тяпа.

— Сам ты говно! — отвечал маршал. — Из этого говна сбили нас за секунду!

— Да честное слово — говно пулемет! Нам просто не повезло!

— Зато бомбы не говно!

— Да нету там, нету!

— Заткнись уже!

С пояса Жукова свисал и тянулся за ним по земле страховочный фал, вырванный с мясом из борта. Это считалось невозможным, но маршалу Советского Союза — удалось. Таская Жукова за собой вокруг самолета, Тяпа все суетился, пробуя фал отстегнуть, а то вдруг наступит. Поскользнется — и тогда амба. Маршал его суету заметил.

— Отдай хвост! — рявкнул он и быстро намотал фал на руку.

Наконец патроны у тринадцатого кончились или терпение истощилось, и он убрался по своим делам.

— Вы не ранены, товарищ маршал? — заботливо спросил Тяпа.

— Нет, — сухо ответил Жуков.

Тяпа подошел к самолету. Тот, хороший такой, не загорелся, но представлял собой форменное решето. Триста не триста, но две сотни дырок винтовочного калибра в нем было. Может, еще загорится, кто знает… Надо бы достать из штурманской кабины автомат, да боязно. Если он вообще там есть, этот автомат: Тяпа не заметил и не проверил, совсем он сегодня плохой. Никудышный пилот и человечек пустой, бессмысленный. Ах, как стыдно.

— Тя-апа, — позвали сзади ласково.

Лейтенант обернулся. Перед ним стоял маршал Советского Союза. Он уже отстегнул страховочный фал от пояса и теперь аккуратно сложил его в несколько слоев.

— Тяпа, а Тяпа… Тебе отец в детстве ремня задавал?

— Не-а, — Тяпа помотал головой.

— Ну тогда я за него буду! — сказал маршал.

* * *

Самолет так и не загорелся, но на всякий случай они отошли подальше в поле. Погода на глазах портилась, стало холодно, сыро и противно. Тяпа прихватил с собой руль направления — все равно его почти отстрелило, висел на честном слове. Бросил на землю и предложил маршалу присесть.

Жуков поглядел на руль, на Тяпу, на часы и остался стоять, выпятив челюсть и заложив руки за спину.

— Шоколадку не хотите, товарищ маршал? — спросил Тяпа, пошарив по карманам.

— Пистолет хочу, — процедил маршал. — Расстрелять тебя к чертовой бабушке. За идиотизм. Откуда ты взялся такой, а, лейтенант?

— Из Москвы, — сказал Тяпа. — С Сивцева Вражка. А пистолет возьмите, пожалуйста, там как раз один патрон.

— Для себя, что ли? А где остальные?

— После обеда по банкам стреляли… Мы тренируемся… — Тяпа, униженный и пристыженный, ныл, как нашкодивший мальчишка. — Мы иногда падаем, и тогда приходится в немцев стрелять из чего попало, ну и… А на случай, если вдруг позовут немедленно лететь, я всегда оставляю один патрон…

— Убери эту железку с глаз моих долой… Тренируется он!.. Вот даже такую херню, как последний патрон, ты заранее просчитываешь! А того, что твой приятель — предатель, сообразить не смог!

— Это не Овсеенко, это другие какие-то, я разглядел, пока они вокруг нас летали… Немцы, наверное.

Жуков раскрыл планшет и уставился в него. Снова посмотрел на часы.

— Никуда идти не надо, товарищ маршал, — сказал Тяпа. — Нас с минуты на минуту искать начнут. Истребители проскочат быстренько по маршруту и найдут. А до проезжей дороги километра четыре по грязи. Вон там хутор, а там деревня, так мы точно между ними, это тоже километра три с половиной. Смысла нет. Нас раньше отсюда подхватят.

— Кто подхватит? Гляди, какая погода! Еще не факт, что истребители смогут подняться, если совсем задождит.

— Наши в любом случае и поднимутся, и подхватят. Им скоро из штаба позвонят, и они сразу сюда.

— А сядут здесь?

— Конечно. И сядут, и взлетят…

— Ну да, — протянул маршал, — дерево было единственное, и ты его уже занял, опасности больше нет…

— Это уж так положено, — сказал Тяпа. — Это, извините, закон природы. Товарищ маршал, вы тут подождите, я схожу попробую нацедить бензинчику и когда надо запалю костерок, чтобы нас лучше видно было.

— Нет, — сказал маршал. — Не лезь туда.

Тяпа хотел спросить «Почему?», но постеснялся. Маршал сегодня второй раз падает — небось тоже психует с непривычки.

Тяпа оглянулся в сторону линии фронта. Там виднелся лес, на самом деле — сплошное непролазное болото аж до самой линии, на верных полста километров. Поэтому там ничего нет, только разведка по краешку ползает, булькая и матерясь. И тут ничего особенного нет, даже рокада толком не прикрыта: незачем. И еще на полсотни верст в нашу глубину — скучно и глухо. Речки да озера, между ними трясина, не особо развернешься. В таких местах неудобно сражаться, здесь можно только увязнуть, потерять мобильность и утратить инициативу. Здесь никому воевать не интересно, ни ихним, ни нашим.

«Вот через это тоскливое место немец и просунулся — на выброску, наверное, — и так нахально с нами обошелся. Понял, что я узнал его самолет, и решил нас приземлить, выиграть для себя время. Пока мы тут будем по грязи телепать… Ему надо всего ничего, час с небольшим до ночи, а назад он затемно пойдет, тут прямо и вернется, и еще в наш самолет плюнет — и фиг поймаешь. Ушлый немец, соображает.

Машина у Овсея простая, однобачковая, далеко не заберется. И бросать диверсанта немец будет посадочным способом, иначе слишком рано прилетел. Он хочет сесть засветло, в пределах ста километров отсюда, вряд ли больше. Почему засветло? Потому что его там не встречают, некому посигналить, обозначить заход на площадку. А взлететь можно и ночью: развернулся да пошел. Я тоже так бросал один раз. Правда, я летел позже, в сумерках, под самую темноту: плюх — и не видать меня. Немец оставил себе запас по свету, такой запас может боком выйти.

Сколько же я возил на выброску… Раз семь, наверное. Одна девчонка была очень красивая. Интересно, что с ней. Бросил я ее как надо, и до места она добралась, а что с ней дальше — не знает, наверное, и капитан Ворон, не положено ему. Пускай ей повезет…»

Маршал выглядел угрюмым, наверняка испереживался весь, и Тяпа счел своим долгом поддержать его морально. Отвлечь и развлечь.

— Вы не волнуйтесь, наши сядут и взлетят, — повторил Тяпа. — «У-2» только выглядит несерьезно, а так очень хороший самолет, если уметь им пользоваться.

— Ты умеешь, я заметил, — буркнул Жуков, не отрываясь от карты.

— Это бырбырдировщик, — сказал Тяпа застенчиво.

— С тобой все в порядке, лейтенант? — Жуков покосился на Тяпу, и лицо у него было непонятное: вроде не доброе, а все же сочувственное.

— Он так делает — быр-быр-быр…

— Сам выдумал?

— Нет, что вы, товарищ маршал, это давно придумалось в полку.

— Вот же придурки… — Маршал обреченно вздохнул, совсем по-человечески, как самый простой офицер, и снова уткнулся в карту.

— Он делает быр-быр-быр — и летит куда угодно, когда угодно, садится где угодно… — пробормотал Тяпа ласково.

— Вот и эти… Сядут где им угодно, — сказал Жуков. — И натворят чего хотят. Ладно, поймаем… Эй, лейтенант, ты точно не приболел?

Тяпа доложил, что вполне здоров. Потом опять спросил, не хочет ли маршал шоколадку.

— Связь мне нужна! — зарычал Жуков в ответ. — Связь немедленно, понимаешь?! А на твоем бын… бырдировщике даже рации нет. Ну и какой я, в жопу, военачальник, если стою тут в говне по колено?! По твоей милости стою! И не имею связи ни с кем! Чего глядишь, как побитая собака, а, лейтенант? Ты меня из командира в ничто превратил, без рук, без ног оставил! Спустил с небес на землю! Какая от меня сейчас польза? Что я могу? Зачем я нужен?! Может, ты родишь мне рацию? Или починишь самолет?

Ярость маршала была такой искренней и столько в ней было честной боли за общее дело, что у Тяпы аж слезы на глаза навернулись.

— Отдайте меня под трибунал! — взмолился он. — Или сразу расстреляйте! Я виноват! Я дурак! Только не надо так больше! Мне стыдно, товарищ маршал! Мне очень стыдно!

— Да какой трибунал! Ты на себя погляди! Мне сказали, что ты ас! А ты… Мальчишка! Без хвоста! Тяпа!

И тут маршал рассмеялся. Тяпа, глядя на него, тоже несмело фыркнул. А Жуков натурально хохотал, до слез, и утирал их рукавом.

— Какой идиотизм… — сказал он, отсмеявшись. — Два раза за день вынужденная посадка. И потом целый маршал, будто сопливый лейтенант, бегает под пулями — что за позорище! И все благодаря нашей славной авиации с отвалившимся хвостом! Я Новикову скажу-у… Я скажу ему… А ты никому не скажешь, понял?!

— Так точно! Разрешите вопрос! Чего я не скажу?

— Ничего!!!

— Есть! — выпалил Тяпа, делая руки по швам.

— Вот об этой стыдобе — ничего!!!

— Есть!

— Вот и ладно, — сказал маршал и уставился в небо.

Истребители все равно появились не с той стороны, куда он смотрел.

Через полчаса на поле шустро плюхнулся «У-2». За штурвалом сидел комполка, а сзади капитан Ворон. Особист бросился к маршалу рапортовать о прибытии и, видимо, с ходу умудрился произвести на него дурное впечатление. Потому что маршал ему и слова не сказал.

— Нашли кого привезти, — буркнул Жуков командиру. — Вашему Тяпе доктор нужен. А мы тут, видите, сдуру напоролись на немца… Ладно, прощай, лейтенант. Не забудь Клёпе ремень вернуть. И хвост оторванный, хе-хе…

— А трибунал? — спросил Тяпа.

— Во дурак-то, — сказал маршал. — Подрасти сначала.

И улетел.

А Тяпа с капитаном остались.

* * *

— Я бы тебя сразу кокнул, — признался Ворон и вытащил пистолет, — да ведь неправильно поймут. Скажут, поспешил, а вдруг мальчишку обвели вокруг пальца, задурили ему голову… Так что, лейтенант, ты сначала признавайся: кто тебе приказал убить маршала? Кто?

— Где остальные наши? — спросил Тяпа деловито. — Скоро будут?

— Тебе-то что? Надеешься, прилетят твои подельники?

— Мы с вами сядем в самолет и полетим ловить диверсантов, которые меня сбили. Я помню карту. Я сейчас догадался, куда они намылились. Правда, мне товарищ маршал запретил вообще что-нибудь рассказывать…

— Правда? — переспросил капитан, расстегивая на Тяпе кобуру. — Как интересно… А где твое оружие?

«Времени в обрез, — подумал Тяпа. — Эх, была не была…»

Запуганный мальчишка в Тяпе устал пугаться и прилег отдохнуть, на его место вылез парень с Сивцева Вражка, природный москвич, который, если надо, в воде не тонет, по медным трубам — плывет, а в огонь его бросать ты сам поостережешься. Как многие дикие животные, в минуту опасности москвичи умеют притворяться мертвыми, но куда лучше и эффективнее у них выходит притворяться вот этим самым. Падальщики такое не клюют.

— Вот мое оружие, — сказал Тяпа, достал «ТТ» из кармана и ткнул стволом капитану в живот. — Ну так вы со мной или вам ловить шпионов скучно?

— Тяглов! — прикрикнул капитан. — С ума сошел?!

— Я по своей глупости чуть не погубил маршала, — заявил Тяпа. — Мне теперь жизнь не дорога. Но зато вы, капитан, можете все исправить. Пока маршал долетит, пока даст распоряжение да пока еще придумают, где немцев искать, они уйдут. А мы успеем их перехватить. И у них будет с собой что-то очень важное.

— Пистолет отдай, а потом мы побеседуем, — сказал Ворон и упер свой «ТТ» прямо Тяпе в сердце.

— Вы тогда меня слушать не станете. Вы будете кричать и ругаться. А вы обязаны меня выслушать. Потому что я точно знаю, как действовать. Вы потом можете сказать, что сами придумали эту операцию. Мне наплевать. Все равно трибунал, чего бы там маршал ни говорил. Маршал обо мне уже забыл. А вы немцев возьмете тепленькими и с важным грузом. Они что-то забыли в церкви или спрятали, не успели вывезти. Церковь помните? Которую мы с Матвиенкой бомбили?

— Ты опусти ствол, — сказал Ворон. — Ну, церковь помню. Откуда ты знаешь про важный груз? Кто тебе сказал? Отвечать!

— Да помолчите же! Нас сбил «У-2». Наш «У-2», машина Овсеенко с синей бабочкой. Я его узнал, покачал крыльями — и тогда он меня сбил. И ушел в сторону той самой церкви. Больше некуда.

— Синяя бабочка? Опусти ствол, дурак.

— Зачем им церковь? Они что-то ищут там! Где? Если мы там все разнесли в пыль? Только в подвале! Ну и кто тут дурак?

— Ты дурак, ствол опусти! Значит, Овсеенко перебежал… Сволочь, поймаю — убью на месте. А ты его тут поджидал? Дружка своего закадычного ждал, ага! Отвечать, лейтенант!

— Да не было там Овсея, там немцы сидели! Или власовцы какие, но точно не Овсей.

— Как вы держали связь? Через кого в полку? Фамилия?! Пристрелю тебя сейчас, как собаку!

Тяпа вспомнил маршала Жукова и сказал очень спокойно:

— Капитан. Ты идиот.

У Ворона глаза вылезли на лоб.

Ворон торчал в полку всю дорогу с самого начала, и хотя не был пилотом даже приблизительно, и пассажиром летать боялся, но специфику боевой работы ночных бомбардировщиков волей-неволей изучил досконально. Понимал, что они могут и чего не могут. Знал на память все числовые параметры, видел, как влияет на них износ матчасти, погода, уровень подготовки летчика и даже степень его придури. Карту читал прекрасно и мог при необходимости сам набросать курс. Пару раз Тяпа его ловил на этом. Капитан только прикидывался тупицей и невеждой, когда лез с нелепыми вопросами к пилотам — ради пользы своего особого дела. На это и был у Тяпы расчет: Ворон может все понять, и понять быстро. Главное — перебить инициативу у капитана, заткнуть его. Тогда они перебьют инициативу у немцев.

Если Ворон не дурак, он схватит мысль на лету. Если Тяпа в нем ошибся и капитан все-таки глупый, не беда, Тяпа его купит. Дорого.

— Слушай и запоминай, — сказал Тяпа. — Когда я закончу, можешь пристрелить меня, как обещал. Вон летят наши, у тебя будут два пилота, справишься сам.

В небе стрекотала пара родных «М-11». Комполка шел на полных оборотах, потому и вырвался далеко вперед, а эти берегли движки и экономили горючее, молодцы. Это пригодится.

Тяпа опустил пистолет, уткнул капитану палец в грудь — для большей убедительности — и принялся докладывать, быстро и четко.

Когда два биплана подрулили к одинокой сосне, Тяпа и Ворон так и стояли друг напротив друга, только капитан убрал «ТТ» в кобуру. И забыл отнять пистолет у Тяпы.

В одном глазу капитана ярко светилась воображаемая майорская звезда, в другом — «звездочка», а может, кто его знает, целое «БКЗ».

Он все отлично понял, да еще и купился вдобавок. А чего, одно другому не мешает. Капитану, обреченному просиживать штаны в полку и гоняться за негодяями, которые ему ворон подбрасывают, а после войны надувать щеки, делая вид, что и правда воевал, сегодня выпала редкая удача: лично взять двух шпионов. Оправдаться перед людьми, а главное, перед своей совестью — коли она у Ворона найдется, а что же он, не человек? — за всю войну разом. И награду получить не за имитацию бурной контрразведывательной деятельности, а за честное дело. Если особист не забоится, конечно. Вроде не забоялся, и Тяпа был очень рад, что не ошибся в капитане. Приятно, когда вокруг тебя хорошие люди.

— А вот это вот, — Тяпа изобразил на пальцах дуэль, — вы мне припомните, когда вернемся с добычей. Сейчас у вас каждый боец на счету. Если не доверяете — бросьте меня здесь. Или расстреляйте на самом деле. Хотя, если честно, я бы очень хотел узнать, чем все кончилось.

— Драть тебя некому! — только и сказал капитан.

— Меня?! — возмутился Тяпа. — Да меня сегодня выпорол собственноручно маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович!

* * *

Церковь Тяпа бомбил, когда на нее пожалели больших пушек и бетонобойных снарядов. Церковь была, что называется, монументальная, теперь таких не делают, можно танк убить об стену. У нас там размещался, как водится, склад. А немцы туда поставили что-то хитрое; как Тяпа подозревал и Ворон ему сейчас подтвердил — важный узел связи.

Объект был прикрыт зенитками очень плотно, и бомбить его массированно в надежде, что какая-нибудь чушка ухнет куда надо, означало понести массированные же потери. Но тут в штабе полка родилась гениальная идея.

У церкви имелось одно слабое место — барабан центрального купола, вот эта шея, на которой купол сидит. Сам купол давно пустили на железо колхозники, над барабаном навели дощатую кровлю. Штаб разработал план точечной атаки силами одного звена. Лейтенант Овсеенко подвесит над церковью «САБы», после чего старлей Матвиенко должен кровлю метко раздолбать, а лейтенант Тяглов следом — закинуть в дыру нечто убедительное, чтобы немцы с одного раза поняли: зря они сюда залезли. Лучше всего соточку туда захерачить.

Понятно было, что третий самолет над церковью едва ли не готовый покойник. Говоря по чести, там и второму самолету круто придется, только первый вдруг проскочит дуриком. Задача для асов и снайперов. Малыми силами ювелирно тюкнуть.

Сначала думали послать звено старлея ГСС Димы Фирсова и начали было с ним гениальную идею обсуждать. Но тут замполит сообразил, что Дима в полку единственный Герой, и если убьется, это может плохо повлиять на боевой дух. Вот когда вырастим в своем коллективе Героев как грязи, тогда и будем ими швыряться! Дима, надо сказать, хоть и любил трудные задания, в этот раз не слишком обиделся, что его задвинули. А следующим за Димой по лихости, ушлости и способности оставаться в живых числилось звено старлея Матвиенко…

Овсей был на вылете, да его мнение никого и не волновало: ему работа предстояла, по меркам ночных бомбардировщиков, плевая. С чем он заочно согласился: если мне надо только «люстру» повесить, вопросов нет.

А вот Матвиенко с Тяпой и их штурманов вызвали в штаб персонально. Пускай оценят красоту и изящество замысла. Пускай скажут, как им это нравится.

Гениальная идея никого не вдохновила. Меньше всех — Матвиенко, который успел до войны научиться играть на баяне и в футбол, но еще между делом сдал экзамены в архитектурный. Он как увидел аэрофотосъемку той церкви, сразу заскучал.

— Нам не забить туда сотку, — сказал Матвиенко. — Технически невыполнимо. Одно дело сыпануть горсть мелочи на крышу, это я запросто, и совсем другое — воткнуть такую чушку точно в барабан. Уверен, что Тяглов попадет в церковь, но бомба ляжет на свод, а он толстенный и идет куполом, я вам как архитектор говорю. В лучшем случае обвалим часть потолка. Только впустую немцев вызверим. И вообще такая задача — для пикировщиков. Это ведь «пешки» снимали? Ну пускай они и того…

— Если пойдут эскадрильей, кому-нибудь авось и повезет, — добавил рассудительный Валерий Павлович. — Только не успеет повезти, раньше их всех посбивают.

— А ваше мнение, Тяглов? — спросил комполка.

Тяпа смотрел в потолок и жевал губу.

— Ну думай, думай, — разрешил командир и перевел взгляд на Клёпу.

— Пятидесяточку?.. — неуверенно предложил Клёпа.

— Без разницы, — буркнул Матвиенко.

— Я их точнее бросаю, — объяснил Клёпа. — Сам не знаю почему, но у меня с ними лучше получается.

— Вы уясните, товарищи, одну простую вещь, — сказал командир. — Есть мнение, что «ночников» там не особо ждут. Момент внезапности на нашей стороне. Но второй раз — близко не подпустят. Одна попытка. Кидать туда мелочь, которую вы шутя в дымовую трубу уложите, — нет смысла. Нам приказано так жахнуть, чтобы — в пыль. Чтобы все внутри размазало по стенам. Там особо важный объект, надо его расхерачить однозначно и непоправимо. Это задание для вас, потому что вы — умные. Вот и думайте.

Пару секунд было тихо. Потом Тяпа оторвал взгляд от потолка и сказал:

— Забьем, товарищ подполковник. Сотку забьем.

— Уверен?

— Ну ведь надо же. Раз надо — значит, надо.

Он посмотрел на Клёпу, тот поймал его взгляд, что-то для себя быстро уяснил — и кивнул.

— Штурман согласен?

— Я постараюсь, — сказал Клёпа. — А если «САБы» прогорят или просто темно покажется — можно включить фары?

Все уставились на него как на полного дебила. А Тяпа — недобро, осуждающе. Повисла напряженная пауза.

— Ну ведь надо попасть! — объяснил Клёпа.

— Тяглов, а Тяглов… — прошипел командир. — Я не понял. Вы чего опять задумали, клоуны несчастные? Зачем ему фары? Куда он ими светить собрался, Матвиенко под хвост?.. На меня смотри! Чего глаза спрятал? Что за детский сад?!

— Да я сам не понял, товарищ подполковник!

— Врешь!

— Я просто ляпнул, товарищ подполковник, — сообщил Клёпа, глядя под ноги. — Глупость какую-то. Виноват.

— Короче, Тяглов. Мне некогда с вами разбираться, но если включишь фары для своего бомбардира хренова — домой не приходи. Уяснил?

— И в мыслях не было, товарищ подполковник. Это он так… Сгоряча. Это же самоубийство — ночью с фарами бомбить.

— Вот именно. Продолжаем. Ведущий?..

— Я свою часть работы сделаю. Если Тяглов говорит, что забьет, — пускай забивает, я его первый расцелую. Но это будет невиданный гол, самый красивый гол в истории.

— Что за манера у вас, Матвиенко, вечно вы пытаетесь заранее оправдаться, — сказал комполка. — Нудите чего-то, мямлите… А потом идете и все равно делаете. И зачем тогда нудите? Я устал уже от вас. То ли дело Тяглов: надо — значит, надо!

Матвиенко пожал плечами. Он был смурной в последнее время.

Когда все вышли из блиндажа, Валерий Павлович толкнул локтем Тяпу и сказал:

— Значит, это ты зашел на мост вдоль реки с фарами? А мы-то все гадали, кто у нас такой психованный! Ну, конечно, ты! Кто же еще.

— Надо было, — процедил Тяпа. — Очень надо. Иначе попасть было невозможно. Вы же не попали, и никто не попал. А у нас вышло.

И показал Клёпе кулак.

— Я не нарочно. Просто вырвалось. Извини…

— Ладно, орлы, колитесь, как забивать будете?

— Да понятно как, — сказал Матвиенко. — Я когда про фары услышал, сразу понял. И спрашивать не о чем. Лично я не спрашивал и ответа не слышал. И если пристанут — а меня там вообще не было, уже домой улетел и ничего не видел. Тяпа, фары тебе не понадобятся, даже не думай — я в свой заход еще «САБов» подвешу… Но знаешь, верно говорит Валерий Павлович: ты псих. Застрянет у тебя бомба промеж копыт — и что дальше?

Тяпа почесал в затылке. И улыбнулся.

— Теперь и до меня дошло. Ну что же, это сильно повышает шансы, — заметил рассудительный Валерий Павлович.

— Вот будь я уверен, что меня этой ночью убьют, я бы поменялся с Тяпой местами, — сказал Матвиенко. — Но я пока не уверен. Просто знаю, что это случится очень скоро, но не хочу. Я еще поживу немного, а потом меня убьют. И Клёпа заберет мой баян — все слышали? Не вздумайте баян пропить. Клёпе надо учиться.

— Во надоел-то… — буркнул Валерий Павлович в сторону.

— Я без тебя играть не буду, — сказал Клёпа. — Так что не умирай, пожалуйста.

— Ты будешь играть в мою память и в мою честь, — заявил Матвиенко. — Если в церковь не воткнешься, как капитан Гастелло.

— Гастелло — герой, — сказал Клёпа.

— Разумеется. А что еще делать, когда горишь синим пламенем, а под тобой немецкая колонна? Тут любой героем станет, у кого кишка не тонка. Бабах — и герой. Ты бы, что ли, не бабахнул? Еще как!

— У меня кишка со свистом, — предупредил Валерий Павлович. — Поэтому убедительно прошу обойтись без подвигов, товарищи пилоты.

— Да ну вас всех, — сказал Тяпа. — Какие подвиги, мы просто забьем — и все дела…

Овсей подсветил цель, засыпал ее ковром мелочи в надежде что-нибудь там внизу повредить, и спокойно отвалил. Немцы засуетились, по небу уже метались лучи прожекторов, выискивая бомбардировщики, — и тут Матвиенко зашел понизу, откуда не ждали, и четко накрыл церковь, как обещал. Кровля разлетелась вдребезги. И тогда с двух тысяч метров переворотом через крыло Тяпа свалился вниз в крутом пикировании. Как верно заметил Валерий Павлович, это сильно повышало шансы. Даже очень сильно. Но и удачи никто не отменял. Если сотка ляжет на перекладину шасси и застрянет, Тяпе останется только сыграть в капитана Гастелло. И между прочим, тогда он не промажет.

На секунду Тяпа попал в луч прожектора и испытал ни с чем не сравнимое чувство прозрачности и беспомощности, словно тебя выставили голым на базарной площади. Он умел летать в луче, но все равно стало худо. По счастью, это была лишь секунда — прожектористы, видно, сами обалдели и не успели довернуть за падающим самолетиком.

Фары не понадобились — внизу чудесно горели «САБы» и еще много чего горело тоже.

Потом Клёпа сбросил бомбу, та ни за что не зацепилась и пошла в дырку как миленькая. Тяпа, скрипя зубами от натуги, выводил самолет из пике, когда внутри церкви жахнуло: через оконные проемы вышибло наружу огненные клочья. Клёпе это зрелище очень понравилось, а Тяпе было недосуг: в него стреляли, а он выкручивался и уворачивался.

Пришлось здорово повертеться, Тяпа привез тридцать восемь пробоин, но все безобидные. Матвиенко набрал пятнадцать, Овсей аж целых три. Матвиенко расцеловал Тяпу первым, дальше его целовали и обнимали чуть не всем полком, командир приказал готовить наградной лист. А когда восторги поутихли, было выпито положенное и сверх положенного, и еще самогоночки вдогоночку, замполит отвел Тяпу в сторону и долго пытал: зачем нужны при бомбежке фары и когда был первый раз. Потому что Клёпа известный тюха и сам ничего оригинального выдумать не может, зато отчаян и правдив: если ляпнул, значит, было. Тяпа все отрицал. Не хотелось на гауптвахту — ему бы влепили очень много суток по совокупности, а летать-то когда?

С рассветом наши двинули вперед по всему фронту. Вечером к Тяпе подошел капитан Ворон и спросил:

— А ты уверен, что попал?..

Тяпа обиделся.

— Ну-ну, — сказал Ворон.

Тяпа после вчерашнего был немного хмурый и разозлился.

— Дайте машину с фотоаппаратом, я сгоняю к церкви и привезу доказательства, — предложил он.

— Не сходи с ума, — сказал Ворон, — лучше опиши мне, что ты видел.

— Ничего не видел, — ответил Тяпа, — только сполохи какие-то, вы спросите Клепикова, он наблюдал.

— Да уже спросил два раза, пока ты дрых, — сказал Ворон, — и еще спрошу.

Спустя какой-то час у входа в землянку Ворона обнаружилась не одна дохлая ворона, как обычно, а две. Капитан в который раз потребовал себе караульного, а комполка мстительно посоветовал обходиться средствами Особого отдела. Еще полночи капитан потратил на то, чтобы найти своего денщика, который просто убежал и спрятался, а когда поймал его — орал на весь полк.

Дальше началась очень плотная работа, и всем стало не до глупостей. А еще через несколько дней Ворон как бы случайно встретил Тяпу и бросил ему: все нормально, ты попал. Но Тяпа чувствовал: что-то с церковью пошло наперекосяк. Это ведь не выброска диверсанта, когда подтверждения результата можно ждать хоть до морковкина заговенья. Если в церкви пряталась некая важная штука, то после знакомства с соткой штука должна была испариться. Распасться на молекулы. Там ничего не могло уцелеть внутри. Зачем тогда капитан дергался?..

Наступление развивалось стремительно, церковь осталась далеко в тылу, но Тяпа не забыл о ней. Будь возможность, он бы туда по-быстрому слетал и посмотрел, в чем дело.

Теперь возможность появилась.

Точнее, острая жизненная необходимость.

Жизненней не придумаешь.

* * *

— Там можно сесть на главную улицу села и подкатить прямо к церкви, — говорил Тяпа. — Я бы так и сделал. Да там больше и некуда садиться… Потом развернуть машину — и спокойно шуровать в подвале сколько влезет, хоть полночи.

Они с капитаном быстрым шагом, почти бегом, спешили к самолетам.

— Ну, сейчас у них столько времени нет, — отвечал капитан. — Знают, что засветились, нервничают, будут суетиться… Насчет подвала ты угадал: немцы два дня вели раскопки внутри церкви и даже пытались с улицы разобрать фундамент. Если тогда не успели — на что они сейчас надеются?.. Черт, как же связь нужна! Долбаные этажерки, почему у вас нет радиосвязи!

— Рацию поставить некуда. И хватит ругать наши самолеты!

— Лейтенант!

— Виноват, товарищ капитан, больше не повторится.

— Думаешь, если тебе маршал по заднице всыпал, она теперь неприкосновенная? Погоди, еще я всыплю… До поросячьего визга! Я тобой займусь!

— Как прикажете, товарищ капитан. Ребята! Вылезай! Все ко мне бегом! Ой… Виноват, товарищ майор…

Прилетели люди надежные, боевые, лучше не бывает: замполит полка собственной персоной, а с ним Клёпа, чтобы не заблудить по дороге. И старлей ГСС Дима Фирсов, ас из асов, прихватил опытнейшего механика дядю Борю Шмаровоза — оценить масштаб аварии. Все побежали обнимать Тяпу, радуясь, что живой, а дядя Боря издали поглядел на расстрелянную машину и сказал:

— Это проще добить, чтоб оно не мучилось.

— Останетесь здесь и будете охранять матчасть, — бросил Ворон.

— Товарищ капитан, вы мне говорите за эту кучу палочек, тряпочек и веревочек?

— Вы меня доведете сегодня, — пообещал Ворон.

— Что случилось, капитан? — удивился замполит.

— Диверсантов ловить будем! — заявил Ворон. — Прошу оказать помощь!

— Вот как… Ну раз такое дело…

Механик посмотрел на замполита, тот кивнул. Шмаровоз тяжело вздохнул и полез в самолет. Выбрался назад с вещмешком и свернутым брезентом. Еще раз вздохнул и молча ушел куда приказано.

— Вы только учтите, капитан, что мы пилоты, а не смерть шпионам, — сказал замполит. — Нам бы задачу попонятнее. А то наломаем дров…

— Что у нас с оружием? — спросил Ворон, ни к кому предметно не обращаясь.

Летчики переглянулись.

— Личное и два автомата, — ответил за всех замполит. — Ну, еще по лимонке на душу, это уж как водится у нас, бырбырдировщиков.

— Мою возьмите, товарищ капитан, — сказал Тяпа, достал из кармана гранату и протянул ее Ворону.

Капитан от лимонки невольно попятился.

— А вы, значит, не знали, да? — замполит хмыкнул.

— Времени нет, товарищ майор, а то бы я вам рассказал все, что знаю о нашем славном личном составе…

— Ловлю на слове.

— Обещаю. Теперь прошу выслушать задачу, товарищи офицеры.

Задачу он, в общем, поставил грамотно. Любой ценой блокировать отход двух предполагаемых диверсантов по воздуху, самих диверсантов по возможности брать живьем, а если не получится — тогда как получится.

— В худшем случае они нас перестреляют, но уйти не смогут. А мы из села первым делом пошлем связного в ближайшую часть.

— А там никого нет?

— Насколько я знаю, сейчас только гражданские.

— Как все серьезно — «любой ценой», «они нас перестреляют»… — буркнул замполит.

— Очень серьезно, — заверил Ворон. — Не имею права распространяться, но уверяю вас. Если они ищут то же, что мы ищем… Очень серьезно.

— Как оно хоть выглядит?..

— Секретно.

Старлей Дима Фирсов непочтительно фыркнул и отвернулся.

— Понял вас, — сказал замполит спокойно, и вдруг у него глаз легонько дернулся. Это означало, что замполит потихоньку заводится.

С ним такое началось после атаки на переправу. Изменился человек: добрый-добрый, а как вцепится — пиши пропало. Душу из тебя вынет и другим концом обратно вставит.

— Значит, блокировать любой ценой… Ну так что, расхерачить им самолет? — предложил замполит. — Это я могу…

Летный состав дружно прыснул. Ворон поморщился: что за нарушение субординации? Ну да, было дело — кинуло замполита на посадке боковым ветром… Ничего особенного и не повод ржать над старшим по званию, вдобавок политическим работником!

— Но… Мы же пригоним еще два!

— Елки-палки, — буркнул Тяпа. — Об этом я как-то не подумал.

Ворон нахмурился и зыркнул на Тяпу злобно. А замполит — очень внимательно.

— Я могу расхерачить три самолета, — сказал Дима Фирсов. — Делов-то. Но, по-моему, намного проще снять магнето с машин и заныкать, пока все не кончится. Это сумеет любой из нас, но лучше поручить дяде Боре. Отвинтит — и пускай валит в село прятаться.

— Шмаровоз! — позвал капитан. — Ко мне! С вещами!

— Значит, если их машина стоит на улице — садимся, запираем ее с двух сторон, обкладываем церковь и предлагаем сдаться, — проговорил задачу замполит. — Если машина на поле за церковью, в чем мы все сомневаемся… Та же ерунда, даже еще проще. Дядя Боря кидает магнето в мешок и бежит в село — поднимать тревогу, уточнять обстановку и посылать связного.

— Он справится? — спросил Ворон недоверчиво.

Тут подошел Шмаровоз и сказал Тяпе:

— Чтоб я так жил, сынок, как ты не загорелся.

— Он справится, — подтвердил замполит.

Механик опять вздохнул, на этот раз — просто душераздирающе.

— И главное, — сказал замполит, глядя на часы. — Если они успели найти что искали и готовы к взлету? Мы подходим, как раз почти стемнело, и они взлетают?.. Об этом товарищ Тяглов тоже не подумал.

Капитан Ворон начал медленно заливаться краской.

— А чего тут думать? — удивился Тяпа. — Чтобы насильно посадить «У-2», нужен другой «У-2», а лучше два. Посадим за милую душу на ближайшее поле.

— Это на словах легко, а у нас будет по два человека в задней кабине, работать со «ШКАСа» нормально не получится.

— У них тоже не получится, они пустые, — напомнил Тяпа.

— Спорим, у них автоматы? Это очень неприятно, когда по тебе долбят в упор из «ППШ»… Ладно, попробуем их посадить. Чтобы обезопасить себя, нам придется убить штурмана. Но как — если у нас оба пулемета, считай, не крутятся из-за пассажиров? Автоматами тоже пользоваться очень неудобно, когда в кабине теснота, а самолет маневрирует. Будет совсем темно, надо врубать «АНО»: один подсвечивает цель, другой стреляет, потом заходит сверху и заставляет сесть. Если штурман жив, он из нас сделает мелкое ситечко, едва зайдем сверху. Хм… Одна машина должна быть полностью боеспособна, вот такое мое решение. Вопросы есть?

— Согласен, — сказал Дима Фирсов. — Это разумно. Чур, я сажаю. А вы ко мне на пулемет. Мы оба здоровые.

— Да, я думаю Клепикову с дядей Борей попроще будет в одну кабину втиснуться.

— Минуточку. Не вполне понял, что вы предлагаете, — подал голос Ворон.

— Сбросить балласт.

— Что вы имеете в виду, товарищ майор? — Ворон нехорошо прищурился.

— Ну, кому-то надо охранять матчасть, — сказал замполит, мило улыбаясь.

* * *

Из-за Ворона они потеряли еще пять минут. Сначала капитан объявил Тяпу арестованным. По подозрению в покушении на жизнь маршала Жукова. Самолет вести арестанту разрешается, но только в сопровождении конвоира. Замполит предложил на роль конвоира себя, а когда Ворон воспротивился, ласково спросил его: уж не означает ли это недоверие наших органов нашим политическим органам? Ворон надулся, еще больше покраснел и посоветовал оставить здесь Шмаровоза. Замполит осведомился у капитана, когда тот в последний раз снимал магнето с самолета. «Да плевал я на ваши подначки, — ответил Ворон надменно. — Вы мне сейчас мешаете выполнить задачу государственной важности, и это вам так просто с рук не сойдет, майор! Я вас официально предупреждаю!»

Замполит почесал в затылке и неожиданно спросил: «А что вы думаете о дохлых воронах?» Ворон из красного мгновенно стал белым. «Это не при подчиненных!» — процедил он. «А все-таки, буквально пару слов о дохлых воронах, — наседал замполит, — что вам, жалко?..» И тут Ворон прямо взбесился: начал орать матом и размахивать руками. Тогда замполит поставил его по стойке смирно и пригрозил, что сейчас товарища капитана сам арестует к такой-то матери, потому что товарищ капитан явно не в себе. «Ты с ума сошел, капитан, понимаешь? Не было никаких дохлых ворон, ни одной штуки. Почему ты, контрразведчик, не поймал никого, кто тебе их подкладывал под дверь, — не догадываешься? Почему от тебя денщик убежал — не понимаешь? Испугался он, потому что ворон не-бы-ло».

На Ворона стало просто больно смотреть.

Короче, еще одно резкое движение — и замполит упакует капитана в самолет. И отвезет куда следует — только не в дивизию, не надейтесь, нам туда пилить и пилить, а прямиком в Особый отдел армии, до которого всего-то двадцать минут лету. Там будут счастливы видеть сумасшедшего особиста, уже затрахавшего целый полк, потому что ему везде мерещатся дохлые вороны. Кипятком будут писать и расцелуют капитана во все места. А соответствующие рапорты у замполита давно готовы, он просто капитана жалел. Свидетелей того, что капитан окончательно рехнулся, — вот, пять человек, включая ГСС Диму Фирсова, чьи красивые портреты напечатаны во всех газетах. И либо Ворон немедленно снимает с лейтенанта Тяглова арест и все присутствующие сразу и навечно забывают этот нелепый и унизительный спектакль, который тут разыгрался по вине капитана, либо…

— Оставьте меня в покое, — сказал капитан. — Мне нужно побыть одному.

— Не было ареста?

— Не было, не было, ничего вообще не было. Лейтенант — свободен.

— А как насчет дохлых ворон, — спросил замполит мягко и вкрадчиво. — Что вы скажете теперь о дохлых воронах?

Капитан жутко, по-звериному взвыл. Закрыл лицо руками и разрыдался. Повернулся и бросился бежать. Куда-то в поле, не глядя.

— Аналогичный случай был в Одессе, — сказал дядя Боря. — Аптекарю Перельмутеру мерещилась голая баба, а потом оказалось… Все, все, молчу. Потом они поженились, но заикой Перельмутер остался на всю жизнь.

— Как же мы стали жестоки друг к другу, — сказал замполит. — Это война нас обозлила. Она вытаскивает наружу все, что есть в человеке: и хорошее, и плохое. После войны мы будем добрее, я вам обещаю. А теперь по машинам, бырбырдировщики!

Когда Клёпа забрался в кабину, Тяпа достал из-за пазухи смотанный в бухту страховочный фал, бросил ему и попросил:

— Спрячь, не потеряй, это реликвия, историческая вещь. Потом расскажу.

Клёпа немного удивился, но послушно убрал веревку куда-то под ноги.

Замполит крутанул винт Диме, а дядя Боря — Тяпе. Моторы не успели остыть, и через минуту два «У-2» были в воздухе, оставив позади одинокую сосну, расстрелянную машину и капитана Ворона.

До темноты было меньше часа, они успевали впритык.

* * *

Зоркий Тяпа заметил чужой «У-2» на фоне неба — тот поднялся на взлете чуть выше, чем следовало, побоялся, наверное, зацепить рощицу за околицей села. И вроде бы снижаться не собирался. То ли плохо знал местность, то ли чувствовал себя в полной безопасности. Скорее, и то и другое.

За свою память Тяпа больше не опасался, карта ему по-прежнему была не нужна. Знал: курсы сойдутся над ровным полем километрах в пяти от села, место — лучше не придумаешь для того, что Тяпа задумал. Он всю дорогу ломал голову над планом замполита, и чем дальше, тем меньше этот план ему нравился. План был слишком правильный, слишком резонный и оттого насквозь понятный для противника. Весь опыт выживания Тяпы в ночных вылетах говорил, что немца надо сбивать с толку ненормальными выкрутасами. Когда работаешь по порядку, логично и методично, тут немец тебя обставит — он на этом собаку съел и дохлой вороной закусил. Ты его ошеломи, заставь метаться, вот как тогда у церкви, — получишь небольшую фору. Немец быстро возьмет себя в руки, но спасительные несколько секунд ты выиграешь.

Тяпа решил сыграть по-своему. План замполита никуда не денется, но сначала он попробует свой.

Самолет Димы ушел вправо, закладывая дугу, и пропал из вида. Тяпа успел отметить, что пламегасители у него работают исправно, машина растворилась в темноте, и если не вглядываться нарочно, зная, что она где-то там, не заметишь ни искорки. Отлично. Дима сейчас приберет газы и начнет слушать. Дима слушает как никто другой, у него не уши — локаторы.

А Тяпа влево не пошел. Наоборот, он подправил курс и теперь пер на немца в лоб, только пониже. Небо было все еще чуть светлее земли, это очень помогало.

В задней кабине осторожно возился дядя Боря, стараясь освободить Клёпе как можно больше места. Вдруг Клёпе придется стрелять из чего попало.

— К маневру! — сказал Тяпа. И взял на себя.

Он выскочил перед немцем как чертик из коробки и врубил «АНО».

Фары на «У-2» — это вам, конечно, не зенитный прожектор, в луче которого ты мгновенно и полностью теряешь ориентацию. Но когда летишь, ничего такого не ожидаешь, и вдруг тебе засветили в лоб…

Меньше всего Тяпа ожидал, что немец грохнется.

Немец грохнулся.

* * *

— Ах ты, сукин сын! — орал замполит в восторге. — Ах ты, сукин сын!

Немец, похоже, выровнял машину над самой землей, и, будь немного повезучей, скозлил бы да ушел вверх. Но ему самую малость не подфартило: зацепился винтом, ткнулся носом и скапотировал. «У-2» лежал вверх колесами.

Тяпа уже садился.

— Покрутимся тут пока, — сказал Дима. — А то мало ли. Может, кого выбросило и жив остался. Не бегать же за ним своими ногами.

Тяпа остановился метров за полста от поверженного врага. Никакого шевеления под перевернутым самолетом не было заметно, но Клёпа, выпрыгнув, первым делом дал очередь для острастки и крикнул:

— Хенде хох! Гитлер капут!

— Дядя Боря, дай фонарик, — сказал Тяпа. И тут вспомнил кое-что важное.

— А пистолета нет?

— Откуда у старого механика пистолет?

— Клёпа! Не суйся туда без меня! Дядя Боря, пошарь по кабине, должны быть запасные диски. Или хоть мешок с патронами.

— Да откуда тут мешок, это ноль шестая, ее только обкатали. Товарищ замполит кинул автомат в кабину и поехал, как на парад. Если бы вслед за автоматом он не кинул меня, тут бы не было даже брезента. А что за беда, сынок?

— Да у меня один патрон и одна лимонка!

— Кучеряво живешь, сынок, — сказал дядя Боря. — А то крикнуть, чтобы эти насыпали?..

Поверху весело протарахтел Дима. Он крутился над полем, высвечивая то там, то тут: вдруг кто подвернется.

— Эти так насыплют, — сказал Тяпа, — что расхерачат самолет. Знаю я, как они сыплют. Насобачились бомбы класть в дырку от бублика, ну и помощь добрым людям — по привычке тем же макаром кидают, тютелька в тютельку. Один ящик тушенки — один партизан.

— А я думал, это байка, — удивился дядя Боря.

— Ну, щас.

Тяпе не хотелось идти проверять мертвых немцев. И дело было не в пистолете с одним патроном. Он просто устал сегодня. Трудный выдался денек.

Тяпа съехал на заднице по крылу и, пригибаясь, двинулся к вражеской машине. Ее неплохо подсветило фарами, но под ней было полным-полно теней, и чего там прячется — не угадаешь. Может, оно как раз очухалось и тебя выцеливает из своего шмайсера.

— Клёпа, не жмись ко мне!

— Хенде хох! Нихт шиссен! — крикнул Клёпа и дал еще очередь.

— Сам нихт шиссен! Патроны береги!

Под самолетом лежал мертвец с разбитой головой. В советском летном комбинезоне, с нашей кобурой на поясе, а что за рожа, не разглядишь — месиво. Тяпа просунулся мимо него, осторожно выключил зажигание, перекрыл подачу топлива.

— Второго, значит, выбросило. — Тяпа осмотрелся, потыкал лучом фонарика в темноту. Вот тебе и вся добыча: один молчаливый покойник и никакого поблизости заметного багажа.

— Этого обыскать надо, — сказал Клёпа.

— Погоди, успеем. Как бы еще не пришлось разбирать полсамолета, вдруг где чего заныкано.

И тут сверху лупанули из «ШКАСа».

— По трассе смотри!

Клёпа метнулся в темноту — куда ушла трасса.

— Осторожно, дурень!

Снова очередь, на этот раз с земли: дядя Боря развернул пулемет и подсказывает направление.

Тяпа вздохнул — не нравился ему этот бардак — и полез к мертвецу. Расстегнул кобуру, вытащил «ТТ», запасной магазин, на душе стало чуток полегче. Автомат бы…

Снова очередь — и вдруг фары с неба выхватили недалеко, метров за триста, скособоченную фигуру, подволакивая ногу, уходил в поле человек.

Чихнул, фыркнул и застрекотал ровно мотор «ноль шестой». Ну ты даешь, дядя Боря! Завести «У-2» в одиночку можно, если хорошо знаешь свою машину, только это фокус для ловких молодых парней, а тебе-то уже под полтинник. И зачем ты это сделал?

Задергался, перемещаясь над полем, яркий сноп света: дядя Боря осторожно, чтобы ненароком не взлететь, доворачивал самолет. Тяпа плюнул — и побежал вперед. Как взлетит, так и сядет, в конце концов, зря он, что ли, Шмаровоз? А хорошая видимость противника и хорошая невидимость тебя — великое дело.

Кривобокая фигурка снова попала в небесный луч, огрызнулась коротко из автомата вверх. Психуешь, фриц, глупости делаешь, тратишь патроны на самолет, которого толком не видишь. Клёпа выстрелил, тоже скупо, экономно, снизу откуда-то, должно быть, залег. Промазал. Тяпа отбежал в тень, огибая противника по широкой дуге. Не хватало еще попасть в собственную засветку и оказаться у немца как на ладони.

Тут дядя Боря повернул наконец-то самолет куда надо, и как на ладони оказался немец. На самой границе видимости, еще немного — и уйдет, только недалеко, спорим на что угодно, дядя следом за ним покатится… Тяпа прибавил ходу — пора было этот балаган кончать. Брать немца живым, как заказывал капитан Ворон, он не собирался. Это надо было сначала распланировать, и опять с хитростью, с подковыркой, выдумать необычный трюк, чтобы взять гада наверняка, а думать — никаких сил не осталось у Тяпы. Убить проще. И намного безопаснее. Пора уже о себе позаботиться.

Тяпа побежал во всю прыть, а дядя Боря — поехал. Диверсант, покалеченный, не мог метаться по полю зайцем, он упал на колено и начал стрелять по фарам. Тяпа услышал, как пули барабанят в самолет. Черта с два ты попадешь в лампочку, гнида фашистская, у тебя сейчас перед глазами сплошное зарево! А дядю Борю мотор прикроет.

Сверху шарахнули из пулемета, теперь не для острастки — прицельно. Видно, тоже устали и решили положить конец веселью. Фонтан земли взлетел в двух шагах от немца. Тот молчал — должно быть, перезаряжался.

— Клёпа, вали его!

— Хенде хох, мать твою!

Немец дал очередь влево — на звук. В ответ прилетело, но мимо. Что там у Клёпы, прицел сбит? Или нарочно деликатничает? У тебя патроны кончатся сейчас, тюха! Лапоть ты замоскворецкий!

— Клёпа, вали его!!! — заорал Тяпа в полный голос и мигом схлопотал очередь в свою сторону, очень близко, неприятно близко.

— Ах ты, падла… — Тяпа пробежал еще немного, прикинул дистанцию: далековато, но сойдет. — Ну, получай!

На самой границе света и тени он встал в стойку для тировой стрельбы, заложив одну руку за спину, аккуратно выцелил противника, задержал дыхание на половине выдоха — и выстрелил.

Длинной очередью — на вспышку — ответил немец, только половина ее ушла в землю, потому что он уже валился лицом вниз.

— Хенде хох!

Из темноты выскочил Клёпа, подбежал к диверсанту, крепко пнул его сапогом, опустил автомат и сказал растерянно:

— Блин, сдох.

Прикрыл глаза ладонью, помахал автоматом призывно:

— Тяпа, ты где? Тяпа!

Тяпа не отзывался.

* * *

Рожа у диверсанта оказалась самая что ни на есть рязанская. В кармане — удостоверение офицера СМЕРШ. А в вещмешке — тяжелый ящик. Внутри было что-то наподобие пишущей машинки.

— И вот из-за этой херни… — протянул Дима.

— Сдается мне, это не херня, — сказал замполит.

— А как по мне — вылитая. Променяли Тяпу на ремингтон.

— Напрасно вы так. Предполагалось, что в церкви узел связи армейского значения, не меньше. Тяглов накрыл его, но эта штука уцелела — значит, берегли ее как зеницу ока. Стояла она глубоко в подвале, вход завалило, а мы наступали очень быстро, немцам пришлось драпать, они просто не успели растащить завал и ее достать. Так думал Тяглов, и такое же на этот счет мое предположение.

— Ворон сказал, мы ее тоже ищем. Значит, там после немцев успел порыться Особый отдел. И не нашел. А эти двое за час ее отыскали!

— Может, там был тайник. Наши раскидали завал до конца и, сами того не желая, помогли немцам добраться до тайника… — Замполит равнодушно пожал плечами. — Всякое бывает, это же война. Где война, там неразбериха, все друг за другом бегают, и никто не владеет обстановкой в полном объеме. Вот как мы сейчас. Что за хрень нашли такую… Дядя Боря! Что за хрень?..

— Телеграфный аппарат, — сказал дядя Боря.

— А чего не самогонный? — разозлился замполит.

— С секретом, — добавил дядя Боря.

— Шифровальная машина?

— Откуда мне знать! Как будто я их видел. Откуда у старого механика шифровальная машина? У меня и швейной нету…

— Тогда это ценнейшая вещь. Тогда все было не зря.

— Только Тяпу не вернешь, — сказал дядя Боря. — Лежит себе с дырочкой в левом боку… А в остальном, прекрасная маркиза…

— Такое было звено веселое — и кончилось в считанные дни… — добавил Дима.

— Ну перестаньте вы, товарищи! Ничего не кончилось. Клепикову и Чекалову дадим молодых пилотов, пускай научат их воевать. Сколько раз это уже было!

— Эх раз, еще раз, еще много-много раз, — сказал дядя Боря. — Еще слишком много раз…

— Отставить, — сказал замполит. Захлопнул ящик, убрал его в вещмешок и огляделся. И принялся руководить.

Клёпа не плакал, не ругался, не проклинал судьбу и войну — он словно окаменел. Мертвый Тяпа улыбался. Наконец-то ему не над чем ломать голову, не надо суетиться и торопиться. Замполит взял Тяпу на руки, как ребенка, и они вдвоем с Димой уложили его в штурманскую кабину — так осторожно, словно боялись разбудить.

— Кто-то должен охранять матчасть, — напомнил дядя Боря и мотнул головой в сторону, где лежали рядком, вытянувшись, два покойника у перевернутого самолета.

— Я как раз хотел вас попросить, — мягко и совсем по-граждански сказал замполит. Сейчас все говорили вежливо и вполголоса, с оглядкой на спящего Тяпу.

— Утром вас подхватят отсюда. Привезем особистов, а вас заберем. Только в село не ходите, будьте на месте. Пистолет Тяглова оставляю вам и…

— Еще брезент надо, этих накрыть, а то ведь мокро.

— Нет у нас лишнего брезента. Себя накройте, а эти — обойдутся. Карманы мы вывернули, забрали документы, и хватит. Промокнут — и ладно, нам их не хоронить. Я что сказать хотел… Фирсов! Достаньте свой НЗ, отдайте товарищу Шмаровозу.

При упоминании НЗ Дима как-то замялся.

— Понятно, — сказал замполит. — Он его съел.

— И ничего не съел…

— Красавец… Старшина Шмаровоз, заткните уши на минуточку. Я не могу при младших по званию стыдить офицера, командира звена, который слопал неприкосновенный запас, предназначенный как раз для таких аварийных случаев.

— И ничего не слопал…

— Значит, обменял на водку. И это Герой Советского Союза, пример для всего полка! Благодарю вас, товарищ Фирсов, будет о чем поговорить на комсомольском собрании.

— Я отдал его детям, — заявил Дима.

— Надеюсь, не своим? И на том спасибо. Извините, товарищ Шмаровоз, сами видите… У вас хоть что-то найдется пожевать? До утра продержитесь?

— Найдется, спасибо за заботу, товарищ майор. И не только пожевать есть у старого механика, — сказал дядя Боря. — Обождите минуточку.

Он принес вещмешок, достал флягу, и все молча сделали по глотку, стоя у самолета, где в задней кабине уютно приткнулся головой к борту Тяпа.

— Спи спокойно, боевой товарищ, — сказал замполит.

Клёпа шмыгнул носом, дядя Боря крепко обнял его за плечи.

— Это, конечно, не мое дело, но… Вы, товарищ майор, в этой суматохе про одну птичку божию не забыли? А то она во чистом поле на дереве сидит небось и клювом долбит, долбит…

— Ее забудешь… Но вообще, товарищ Шмаровоз, нехорошо обзывать офицеров дурацкими кличками. И сами прекращайте, и молодежи отсоветуйте. Пора завязывать с этим в полку. А то совсем распоясались. Бырбырдировщики!

— Будет сделано, товарищ майор.

— Тогда по машинам, — сказал замполит, забрал Клёпу и увел с собой.

— Дядя Боря, крутани нас! — позвал Дима.

Дядя Боря крутанул. А потом вдруг Клёпа высунулся из кабины, поманил его и протянул какую-то свернутую веревку.

— Это что? — крикнул дядя Боря сквозь шум мотора.

— Это надо сохранить! Это от Тяпы! Он сказал — историческая вещь!

Дядя Боря хмыкнул, но веревку взял. Когда самолеты скрылись в черном небе, он подсветил себе фонариком и понял, что в руках у него оборванный страховочный фал.

— Ну и ну… — буркнул механик. — А говорили — невозможно!

* * *

Уже совсем рассвело, когда со стороны села, до которого было километров пять-шесть, появился всадник. Он приближался очень медленно, и продрогший дядя Боря сначала обрадовался хоть какому-то разнообразию, а потом успел заново соскучиться. Дядя Боря всю ночь бродил вокруг перевернутого «У-2», кутаясь в брезент, и ругал себя последними словами за то, что сразу не пошел в село. Обладая такой ценностью, как авиационное топливо из разбитого самолета, в селе можно было развернуть коммерцию: млеко, яйки, «гитлеркапут». И замполит, конечно, выругал бы механика, но полк в целом был бы ему признателен.

Всадник при ближайшем рассмотрении оказался сивым от старости дедом на заезженной до полного безразличия кобылке. Одет он был по-зимнему: треух да зипун, а на ногах — трофейные сапоги, не простые, офицеру впору. Дед затормозил свое унылое транспортное средство и молча оглядел самолет, дядю Борю, двух покойников. Вытащил кисет, скрутил не спеша козью ножку, задымил… И протянул кисет механику.

— Угощайся, служивый.

Дядя Боря оживился. Похвалил дедов самосад. Щедро сыпанул в ответ своей махорочки — особой, авиационной! Извлек флягу, которой только и спасался всю ночь от простуды. Посетовал, что осталось всего ничего, зато бензину хоть залейся, но летчики бензин, к сожалению, не пьют, им нельзя…

Когда они обстоятельно поговорили о погоде и во фляге, увы, действительно совсем ничего не осталось, а лошадь уснула так крепко, что, казалось, вот-вот свалится, дед показал глазами на самолет и спросил:

— Разбился, значит?

Дядя Боря объяснил, что это не он разбился, а летели фашистские шпионы и мы их того-сего… опустили с небес на землю. И он, дядя Боря, оставлен тут охранять материальную часть до прибытия сил поддержки.

— Немцы, значит, — сказал дед с непонятным выражением.

И попросил разрешения посмотреть.

— Там один только на человека похож, второго и глядеть нечего, — предупредил дядя Боря. — Мордой стукнулся.

Дед сказал, что еще в германскую насмотрелся на стукнутые фашистские морды, и полез с лошади. Косолапо прошагал к мертвецам, долго их разглядывал и буркнул:

— Немцы, значит? А на вид и не подумаешь.

— Вот те крест, немцы. Стали бы мы своих убивать. У нас погиб хороший парень из-за них! Такой хороший парень…

Дед покосился на дядю Борю и чего-то ждал. Тот не сразу понял, а потом, внутренне усмехнувшись, ловко перекрестился.

— Ишь ты, — сказал дед. — А я слыхал, летают одни коммунисты.

— Все летают, дорогой ты мой. Против Гитлера все полетели дружно: и коммунисты, и беспартийные.

— И что, правду говорят, когда по небу шастаешь — не видать там ангелов?

— Ангелы выше порхают, куда самолеты пока не достают, — осторожно сказал дядя Боря. — Вот сделаем такие самолеты, чтобы потолок километров двадцать пять — тогда и поглядим на ангелов.

— Во дурак-то, — сказал дед. — А еще пилот называется. Ну чего ангелы в стратосфере забыли? Ладно, помоги обратно сесть.

Дядя Боря упихал деда в седло и остался ждать развития событий. Дед вдруг спросил документы. Дядя Боря предъявил.

— А-а, ты механик, — сказал дед. — Механик — это хорошо. А чего придуривался?

— Да кто же тебя знает, дорогой, что ты за фрукт?

— А кто тебя знает? Эти вон тоже… Вчера… Меня народ ехать сюда не пускал, а я говорю: мне уже все едино. И поехал. Стрельбу-то хорошо слышно было и моторов несколько.

— И чего эти?..

— Чего, чего… Когда твои-то прилетят?

— Жду. Дядя Боря развел руками. — Обещали с утра, но как показывает мой опыт, утро у ночных бырбырдировщиков наступает после обеда.

— Бензину много у тебя?

— Приблизительно одна вторая от дохренища, — посчитал дядя Боря. — Тебе хватит.

— Техника немецкая интересует?

— Смотря какая. Танки принципиально не беру.

— Электрическая техника, — сказал дед. — Телефонные аппараты, радио, провода и еще всякая ерунда — я не разбираюсь.

— Черт знает… — честно признался дядя Боря. — Надо руками пощупать.

— Ну так пошли, — сказал дед и похлопал кобылу промеж ушей. Та проснулась и без дальнейших понуканий легла на обратный курс.

Дядя Боря оглянулся на самолет, на два трупа — он был слегка растерян. Потом решил, что, раз карманы у диверсантов вывернуты, а в самолетах тут километров на полста окрест никто не понимает, значит, собственно, охранять нечего. А сведения — они всегда сведения. Да ему и самому было любопытно. Он подхватил вещмешок и заспешил вслед за дедом.

По дороге выяснилось следующее. Вчера поздно вечером прилетели двое военных с автоматами. Сели возле церкви, но туда не сунулись, а нагрянули в уцелевшую часть села. Спросили, где Михайла Поп, зашли к нему, и сначала было тихо, а потом заголосила Михайлова баба. Народ высыпал на улицу, но к людям вышел один — дед его опознал, это тот, у которого лицо на месте, — и очень спокойно показал красную книжечку про «смерть шпионам». И пообещал, что, если кто вякнет, того возьмут в оборот как фашистского пособника. Пока один Михайла Поп пособник, вот с ним и разбираются, а что круто — так чего гниду жалеть?

Народ притих: военный был в своем праве, только не совсем прав. Когда церковь разбомбили, немцы пару дней шуровали в ней, разбирая завал, а потом кинулись искать Михайлу. Очень его искали, так искали, что снесли хату до основания, расковыряли весь подпол и натурально перепахали огород. Михайле это было побоку — он со всем селом прятался от войны в лесу, — а видела немецкое шевеление одна бабка, которой даже Армагеддон побоку, и та лежала дома на печи. Немцы ее допросили, куда Михайла делся, бабка показала в лес, те плюнули и убежали. Когда немцев из села вышибли и Михайла Поп вернулся к разоренному жилищу, он не особо горевал, переселился в бывшую женину хату и вообще глядел бодрячком.

— А он в натуре поп? — спросил дядя Боря.

— Да какой поп, заведующий складом. А склад-то в церкви был.

— Мать-перемать… — сказал дядя Боря и от волнения даже остановился.

— Соображаешь, — одобрил дед.

Когда немцы пришли, Михайла как лицо материально ответственное, а в целом выжига и фармазон, имел намерение при них развернуться. Но те отняли у него ключи от церкви и послали подальше. Михайла пытался стребовать с немцев расписку в том, что подотчетное помещение у него изъято, но вместо расписки схлопотал прикладом в ухо и сапогом по заднице. После чего немцев страсть как невзлюбил. И больше не совался к ним. И грозился, что они еще пожалеют. За каковую угрозу был немцами показательно высечен, да так, что потом неделю отлеживался.

И в общем, когда прилетела к Михайле «смерть шпионам», это было вроде правильно, а вроде и неправильно.

— И что дальше-то? — спросил дядя Боря, уже примерно догадываясь что.

Дальше военный ушел в дом, там опять завопили, потом стихли. И видно было, как эти двое задами ведут Михайлу на огород и в руках у Попа лопата. Через какое-то время на огороде стрельнули, снова заголосила баба, стрельнули еще раз. И военные ушли к самолету. И спокойно улетели в ночь. Потом на горизонте застрекотало несколько моторов, видны были сполохи — и все. Народ с факелами пошел смотреть, как и что. В хате лежала мертвая баба, а на огороде убитый Михайла съехал простреленной головой в раскопанный схрон, где валялось сколько-то немецкой электрической техники. Еще там была куча форменных немецких сапог, причем некоторые — в засохшей крови… Ну и так всего по мелочи, не твое дело. Сапоги и мелочевку народ поделил, а на технику дед наложил лапу. Потому что был сейчас как бы за старосту. Прежнего-то старосту забрала «смерть шпионам», только не поддельная, а самая настоящая, когда пришла в село вместе с наступающими советскими войсками. И между прочим, «смерть шпионам» сразу полезла в церковь, где принялась шуровать так остервенело, что только кирпичи летели. Немцы там копались без толку, потом наши, а искать-то надо было у Михайловой жены на огороде.

— Как же он это вытащил… — пробормотал дядя Боря.

— Известно как — через подземный ход.

— Откуда знаешь?

— Если подвал в храме глухой, с одним выходом только внутрь, будь уверен: подземный ход есть, — сказал дед назидательно. — Вот когда бомба в церковь ухнула, Михайла на другую ночь и полез. И еще ходил, думаю. У немцев одна команда завал в церкви разбирает, другая пробует в подвал через стену продолбиться — очень старались, очень, — а Михайла ползет себе да посмеивается. Отомстить решил и прибарахлиться заодно.

— М-да… — только и сказал дядя Боря.

— Меня другое занимает: там, в подвале, все были мертвые после бомбы или только пришибло их да придавило, а Михайла — добивал? Ему годков-то всего пятьдесят было, и колотушка — ого-го. И злой был на немчуру — не то слово.

— Господи, какая гадость… — пробормотал дядя Боря и снова остановился.

— Ты чего, механик? — спросил дед.

— Не пойду я с тобой, староста, извини уж, — сказал дядя Боря. — Сил моих нету на технику немецкую смотреть. Все это муть какая-то и глупость. Мерзость, понимаешь? Я тебя выслушал, и мне сейчас умыться хочется. А из-за этой мерзости такой славный мальчишка погиб… Золотой буквально мальчишка. И пилот божьей милостью, как у нас говорится. И руку свою, которой я глаза ему закрывал, пачкать в этой дряни — не могу… Присылай за бензином, староста. Пускай тащат хлеб, молоко, яйца, если колбаса домашняя — совсем хорошо, и самогон беру в неограниченных количествах. А технику электрическую — даром не возьму.

— Ну… Понимаю и сочувствую, — сказал дед. — Война, она вообще гадость. Чего она из человека наружу достает — иной раз посмотреть страшно. Вроде был человек, а стало — чистое дерьмо.

— Ты прямо как наш замполит. Слово в слово. Правильно говоришь.

— Может, я и есть в своем роде замполит, — усмехнулся дед.

— Из нашего мальчика война выплавила золото. Вот тебе святой истинный крест.

— Неплохо у тебя получается, — оценил дед. — Со смыслом. Ты из выкрестов, что ли?

— Из маслопупов я, — сказал дядя Боря. — Это такие механики, что сидят в корабельном трюме, в машинном масле по самый пуп и света белого не видят. Революционный матрос Одесской флотилии Шмаровоз, разрешите представиться. Веру отцов похерил, а на гражданской войне столько видел дерьма человеческого — во всем разуверился. А на этой — наоборот, взял да уверовал. Нашлись поводы, скажем так.

— Бывает, — кивнул дед. — Как звали парня вашего? Помяну его нынче.

— Тяпа, — сказал дядя Боря.

— У нас так не положено. Я, многогрешный, допустим, не поп, но какой-никакой, а дьякон.

— О-па! — Дядя Боря широко распахнул глаза. — А-а… Э-э…

— Михайла ту дырку сам нашел, — понял вопрос дед. — Ни в жизнь бы я ему, ворюге, подземный ход не показал. Ну да как звали мальчика?

— Лейтенант Тяглов, — сказал дядя Боря. — Лейтенанта Тяглова помяни.

И развел руками. Только сейчас до него дошло, что он никогда не звал летчика Тяпу по имени.

* * *

Особиста Ворона из полка забрали, прислав взамен капитана Тигрова, чем привели народ в замешательство — не танки же ему подбрасывать на порог! Насчет Ворона Особый отдел зверски погрызся с политотделом, и замполита тоже перевели — с понижением, за ослабление роли партии в воспитании кадров и близорукость. Спасибо, не осудили. Ворон успел нагадить всем: раз тринадцатая машина исправно летала, ее пилота Овсеенко записали в перебежчики. Соответственно, пострадал не один замполит — например, звено Матвиенко за атаку на церковь не получило орденов даже посмертно. Спасибо, опять-таки не затаскали Клёпу и Валерия Павловича насмерть по допросам. А историю с диверсантами и «пишущей машинкой» приказали всем забыть. Комполка уперся и надумал своей волей дать пилоту Фирсову, штурману Клепикову и механику Шмаровозу «За отвагу», но капитан Тигров ему отсоветовал. Больше всех разозлился Дима Фирсов: хотел солдатскую медаль. Но, подумав, сказал: «Меня-то лично награждать не за что, я просто летал кругами и светил фарами. А вот за ребят обидно».

В знак своего персонального нерасположения Дима, обливаясь потом и матерно пыхтя, приволок к землянке Тигрова гусеничный трак. Тигров ничего не понял и сделал из трака приступочку, об которую удобно чистить от грязи сапоги.

Тяпу и Матвиенко похоронили с воинскими почестями — и тут же страшно напились, обреченно как-то, со слезами, припоминанием друг другу всяческих грехов и мордобоем. Дядя Боря сколотил из фанеры памятник и повесил на него странный знак: оборванный страховочный фал. Его заметил комполка и спросил, что такое. Дядя Боря невнятно промямлил насчет исторической ценности, и командир приказал убрать веревку — это же памятник, не положено. Тогда дядя Боря вернул ее Клёпе.

Через год комполка, уже полковник, снова увидел маршала Жукова, когда тот на торжественной церемонии в штабе фронта вручал ордена. Маршал вел церемонию устало, был мыслями где-то далеко, награжденных перед ним прошла целая вереница, так что комполка надеялся: не вспомнит. Не тут-то было. Жуков пригляделся к бравому полковнику и криво ухмыльнулся.

«Мне хана, — подумал комполка. — Жуков прямой как палка, и с него станется сейчас при всем честном народе ляпнуть: ага, это тот самый, у которого немцы самолет угнали!.. Застрелиться не застрелюсь, но поседею я сегодня окончательно».

А Жуков подмигнул и спросил тихонько:

— Как там мой Тяпа? Поди, уже старший лейтенант?

— Он погиб в тот же день, товарищ маршал, — пробормотал полковник.

— Ка-ак же это вы так… — Жуков нахмурился.

— Он нашел тех, кто вас сбил, товарищ маршал. Он нашел их, догнал, заставил приземлиться и погиб уже на земле в перестрелке. Выполнил свой долг до конца.

— Как же это вы… — повторил Жуков. — Такой славный мальчишка. Он награжден хотя бы?

— Нет. Особый отдел… Все засекречено.

Жуков покачал головой. Поманил адъютанта и приказал: тебе полковник сообщит подробности подвига, ты запиши, потом разберемся.

Не разобрались.

Клёпа так и не научился играть на баяне, но тащил его с собой до самого Берлина. В полуразрушенном рейхстаге он нашел хвостовик от бомбы с накерненным на лопасти своим личным номером. Капитан Клепиков вернулся домой с тремя военными реликвиями: баяном, страховочным фалом и этим самым хвостовиком. Когда он умер, ветхий баян и нелепую гнилую веревку выбросили. А вот хвостовик по сей день лежит на полочке в его семье.

Ржавый кусок металла с едва различимым грубо выбитым номером, в общем, не имеет никакого отношения к нашему рассказу.

Но кажется символичным, что именно он — обломок бомбы, сброшенной с маленького фанерного самолетика прямо на рейхстаг, — последняя в мире память о Тяпе и Клёпе, бырбырдировщиках.

# Примечания

1

«Between the devil and the deep blue sea» (амер.) — идиома, означающая дилемму выбора между двумя нежелательными ситуациями.