# Бырбырдировщики

Олег Дивов

Замполит просочился в блиндаж незаметно, по стеночке. Подкрался к комполка и сказал ему тихонько:

— У Тяпы хвост отвалился.

Как нарочно, именно при этих словах маршал Жуков закончил рычать в телефонную трубку и швырнул ее связисту. Оглянулся на офицеров и уставился с интересом; поговаривали, что целые генералы, едва заподозрив у Жукова такое внимательное к себе выражение лица, разбегались по кустам.

А замполит и комполка стояли к маршалу вполоборота и озабоченно совещались:

— Как же он без хвоста-то?

— Да нормально, только морда поцарапана. Клёпа вообще целехонек.

Маршал шагнул поближе и доверительным тоном сообщил:

— Я тоже люблю собак!

Подполковник и майор судорожно выпрямились и хором отчеканили:

— Никак нет, товарищ маршал Советского Союза!

— Вы пьяные, что ли? — Жуков принюхался.

— Никак нет… — стонущим голосом выдавил комполка. — Разрешите доложить, товарищ маршал! Хвост отвалился у лейтенанта Тяглова! Но все в порядке, он живой!

— Рад за него, — процедил Жуков. — Если в порядке, значит, превращается в человека. Надеюсь, у Клёпы тоже дела идут на лад.

— Клёпа — это его штурман! — бодро ввернул замполит. И тихонько охнул.

— Лейтенант Клепиков, — объяснил командир. — Больше не повторится, товарищ маршал!

— Что не повторится?! — рявкнул маршал. — Почему хвост?! Почему у вашего лейтенанта хвост, я спрашиваю?!

Замполит набрал в грудь воздуха, да так и обмер. Комполка, наоборот, сдулся и уставился на маршала безнадежно, словно приговоренный.

— И дурацкая собачья кличка!.. Разгильдяи! Я сегодня куда-нибудь долечу?! Ночь на носу! Какого черта вы копаетесь?! Или надо вам тоже хвосты поотрывать?!

— Разрешите доложить! Вылет через пятнадцать минут!

— Ну вот это уже лучше, — сказал маршал, остывая. — И что у него стряслось, у вашего хвостатого лейтенанта?

— Ходил на разведку, попал под огонь зенитной артиллерии. Самолет был сильно поврежден, но лейтенант Тяглов выполнил задание, вернулся в полк и успешно сел. Это опытный и надежный пилот. Хвост у лейтенанта… у самолета!.. отвалился сразу после приземления.

— Он лететь-то сможет? — усомнился маршал.

— Сможет, сможет! — заверили его. — Второй вылет за день, все нормально.

— Без хвоста?

— Самолет тоже починим! — пообещал замполит. — А для вас сейчас отмоют машину Матвиенко…

Комполка прикрыл глаза.

— А у этого что отвалилось? — спросил маршал с неподдельным интересом. — Ну смелее, смелее. В конце концов, у меня сегодня отвалился мотор, и сам я свалился к вам. А у вас, гляжу, весело!

С Матвиенко было как раз невесело, у него отвалилась голова, разбитая прямым попаданием; машину довел и посадил штурман. «У-2» остался чудесным образом невредим, пару дырочек в борту можно не считать. Штурмана вынули из самолета руками за шкирку: психанул, бедняга. Сейчас он рыдал в санчасти и божился, что больше днем никуда не полетит. Тем не менее задача выполнена, экипаж привез данные, без которых вышестоящему штабу — хоть зарежься. Чуть позже данные уточнил Тяглов — и потерял на посадке хвост: у него оказались перебиты три из четырех лонжеронов. Ходить днем «за линию» на «У-2» смерти подобно. Но если очень надо… Замполит не нашел правильных слов, чтобы описать все это, и теперь потерянно молчал.

— Молодые, — вдруг сказал Жуков, пристально разглядывая офицеров. — Молодые вы совсем, аж завидно. Вот и валяете дурака. Понимаю. Ладно, воюйте, не буду мешать. И где этот ваш Сяпа, Жопа, как его там… Надо на него посмотреть.

* * *

Лейтенанта Тяпу успели обрядить в новенький комбинезон, отмыть, начистить ему что положено, слегка пропесочить ради профилактики — чтобы даже и не думал, зараза, чтобы и в мыслях не было, — и выставить эту страшную боевую единицу, эту крылатую погибель, этот ночной кошмар, воздушного «тигра» и так далее, перед штабным блиндажом, как на парад. Смотрите, любуйтесь, вот он, наш красавец! Тяпа сверкал и похрустывал; пара неглубоких царапин на кукольной мордашке только усиливала впечатление совершенной несерьезности — ну мальчик и мальчик.

«На это чудо надо сбоку бантик — и девушкам дарить», — сказал механик дядя Боря Шмаровоз, проходя мимо. Тяпа довольно хмыкнул. Почему бы и нет? Можно и без бантика.

Шутки шутками, а он и был — ночной кошмар, пипец крылатый, смертоносный и орденоносный, маленький только. Тяпу держал за человека даже особист капитан Ворон. А уж Ворон, извините, существо принципиально бездушное и всеми нелюбимое до такой степени, что в полку завелась традиция подбрасывать ему к землянке дохлую ворону — пускай не расслабляется, тварь, на боевом посту. Ночные бомбардировщики частенько «бросают диверсантов», и пока не будет подтверждения, что выброска прошла удачно, особист из тебя душу вынимает, а ты мечтаешь его пристрелить. Когда особист впервые подкатил к лейтенанту Тяглову с вопросом: уверен ли, мил человек, что не завез людей к немцам, а покажи-ка мне по карте, где ты их бросал, а понимаешь ли, чем это пахнет, — Тяпа принялся капитана утешать. Вы, мол, не переживайте так, все будет хорошо. Ворон потерял дар речи и больше к лейтенанту не цеплялся попусту никогда.

Тяпа вообще был добрый, всех жалел и никому зла не желал. А фашистов давил пачками — ради пользы дела, чтобы война поскорее кончилась. При этом у Тяпы имелся опыт хладнокровного убийства в упор, лицом к лицу: он тогда летал штурманом, его сбили над передовой, кувыркнулся раненый через борт, и пока добежала наша пехота, свалил из автомата штук пять немцев. Не мог уйти от самолета: в передней кабине лежал труп командира. И гранату держал про запас, на крайний случай, это было правило в полку: на вылет клади в карман лимонку…

Невысокий, Жукову по плечо, лейтенант вытянулся перед маршалом и застенчиво улыбнулся.

— Воин пред лицом начальства должен иметь вид лихой и слегка придурковатый, — буркнул Жуков. — Откуда я тебя знаю, воин?

— А я вас уже возил, товарищ маршал!

— Добро. — Жуков раскрыл планшет, Тяпа тут же раскрыл свой. — Маршрут до штаба фронта покажи мне. Так… Так… Верно. Ориентиры знаешь?

— Так точно, все на память, я вас и без карты могу…

— Какие вы тут шустрые, а у самих хвосты отваливаются, — сказал Жуков. — С которым мы сюда упали, тоже был поначалу шустрый, пока мотор не застучал… Слушай, лейтенант. Как взлетим, идем пониже, как можно ниже. И главное, за линию фронта не завези меня. Не дай бог нам через линию перемахнуть — ты понимаешь?

— Понимаю. — Тяпа часто закивал.

— Понимаешь — это хорошо… Быстро довезешь? Надо засветло успеть.

— От ветра зависит, если не переменится — в час уложимся, товарищ маршал. Еще час светлого времени в запасе будет.

— Ну вот и я так прикинул.

— Я могу побыстрее, но у вас сегодня один мотор уже стуканул…

Жуков хмыкнул, обозначив почти свойскую усмешку. Этот маленький ему нравился.

— Рассчитываю на тебя. А чего ты вдруг — Тяпа, лейтенант?

Тяпа замялся, опустил глаза и принялся ковырять сапогом землю.

— Ты им не позволяй себя обзывать собачьей кличкой, понял? — Жуков оглянулся: неподалеку маячил замполит полка. — Недостойно офицера.

И тут же непоследовательно спросил:

— А где твой Клёпа?

— За ремнем для вас побежал, вы же в кителе, — простодушно объяснил Тяпа.

— Я в плаще, — сварливо заметил Жуков.

— А под плащом китель, а ремня нет!

— Теперь понимаю, отчего ты Тяпа, — сказал Жуков.

Тяпа по-собачьи склонил голову набок и уставился на маршала преданными глазами.

— Ага, вот поэтому. Отставить ремень.

— Не имею права, товарищ маршал, — твердо заявил Тяпа.

Жуков, не глядя, поманил к себе замполита.

— Машина готова, товарищ маршал, — доложил тот. — Ждем приказа.

— Добро. Скажите лейтенанту, что мне ремень не нужен. А то лейтенант сегодня без хвоста и поэтому туго соображает.

— Не имеем права, товарищ маршал!

— Почему? — терпеливо спросил Жуков.

Он много летал на «У-2» и прекрасно знал «почему». Будучи не в духе, Жуков мог прикрикнуть на летунов, и дело с концом. А иногда вдруг увлекался — и начинал ругаться с пилотами, оставаясь как бы на равных с ними. Он следил за реакцией: боятся его — или боятся за него?

Он терпеть не мог, когда перечили, легко приходил в ярость, знал это за собой и не считал зазорным: в конце концов, где бы Жуков ни оказался, именно ему отвечать за всех. Здесь и сейчас он держит в руках судьбу этого упрямого майора и этого забавного лейтенанта. Только цена любой его ошибки куда выше, чем их гибель: не будет выполнена задача, на шаг дальше окажется победа, а любой такой шаг — десятки тысяч смертей. И все они на твоей совести. Приказ за приказом Жуков требовал отставить практику лобовых атак и заваливания немцев трупами, и заметно преуспел, но приказы лягут в архив, а трупов навалено до небес — и за каждый с тебя спросят, потому что ты был старшим начальником… Значит, имеешь право рычать на людей, и пускай тебя боятся.

Но ведь и эти парни недаром едят свой хлеб по пятой военной норме; они отчаянно дерутся на самолетиках из фанеры и тряпочек. И юный маленький лейтенант с нелепым прозвищем — опытный пилот-«ночник». Вернулся из опасного дневного полета, а попроси ты его немедленно отправиться к черту на рога — крикнет: «От винта!» с веселой готовностью. Да, имеет наглость требовать от маршала, чтобы тот надел поясной ремень. И прицепит к ремню дурацкую веревку, будто маршал ему вроде мешка картошки. Ну вот такой он непосредственный, Тяпа. И он тебя не боится.

Этот если маршала угробит, а сам уцелеет, то немедленно застрелится не с перепугу, а со стыда. Хороший мальчишка…

— Пассажир должен быть пристегнут страховочным фалом!

— Это я — пассажир?! — возмутился Жуков.

Маршал поддернул рукав плаща и бросил взгляд на запястье: несмотря на досадную задержку, он пока что всюду успевал с запасом, неплохой выдался день. Можно было тут пообедать или хотя бы чаю напиться, а он занимается черт-те чем, препираясь с мальчишками, и ему вдруг хорошо. И мальчишки будут гордиться, что возражали ему. Пускай учатся отстаивать свое мнение, пускай… И он совсем не сердится на них. Похоже, он немного отдохнул душой в этом полку. Пора двигаться дальше.

— А вдруг Тяглов перевернется, товарищ маршал?!

— Зачем?! — натурально опешил Жуков.

Ему как-то раньше не приходило в голову, что «У-2» может на всем ходу взять да перевернуться в воздухе.

— Я не нарочно, — пообещал Тяпа.

— Но вдруг надо будет! — подсказал замполит.

Тут очень вовремя прибежал еще один маленький лейтенант и вытянулся в струнку. В левой руке у него был летный шлем, в правой — широкий кожаный ремень.

— А вот и Клёпа! — обрадовался маршал.

У Клёпы сделалось такое выражение лица, будто его уже расстреляли. Вчера или даже позавчера.

* * *

Осенний вечер был пасмурный и серый, ждали дождя, а он все не шел, просто воздух намок почти до капелек. Зато вот-вот — и либо польет, либо облачность совсем низко опустится, либо наконец стемнеет, главное, уже никто никуда не полетит, кроме ночных бомбардировщиков. Замечательно. Нам только этого и надо.

…Тяпа зевнул и про себя выругался.

Тяпа мог «отвезти» маршала не только без карты, а хоть с завязанными глазами. Переученный штурман — лучший пилот для «У-2», а у Тяпы было еще прозвище «дважды пилот Советского Союза». Сначала он получил аэроклубовские «корочки», потом его загнали на штурманские курсы, и полтора года он честно отлетал в задней кабине. За это время Тяпа развил в себе редкую въедливость при изучении местности: зубрил и долбил, вбирал карту в память так глубоко, что к моменту выхода на новый участок она была ему фактически не нужна. А потом в кромешной тьме выводил самолет на цель, исходя всего лишь из трех известных: скорость, время, поправка на ветер. Так умели все штурманы-«ночники», только и разница, что одни получше, другие похуже. Это была их работа, это была их жизнь.

Дальше с родным полком стряслась беда: некому разбить стратегически важную переправу, бомбить надо среди бела дня, потому что к переправе немец прет со страшной силой, а в наличии только «ночники»: вперед, ребята, пан или пропал, иначе всем хана будет! За тот день полк уполовинился, а переправа так и стояла. Тогда командир сказал: «Выносите знамя на старт, и мы с замполитом летим первые…» Всех, кто выжил, наградили щедро, только командир с замполитом как-то малость разлюбили это дело — летать. Но подумать о них плохо никому и в голову не пришло бы.

Тяпу с Клёпой та беда не тронула. Они были уже мастерами ориентировки, хитрецами и ловкачами, способными закинуть бомбу в дымовую трубу, но над той распроклятой переправой это мало стоило — больше значила простая удача. Любой боевой вылет на «У-2» в дневное время — поединок не только с врагом, но и с судьбой еще. Вон как Тяпа сегодня без хвоста остался, а отвались тот хвост на минуту раньше?.. Всем хорош «рус фанер», если уметь им пользоваться, только слишком много желающих засадить в него пулю, а то и снаряд. И убились бы парни над переправой запросто. Только не было их в полку, они вернулись на сутки позже — сбежали из госпиталя, один с заживающим пулевым, другой с осколочным. И Тяпа стал пилотом, что называется, явочным порядком, два дня и три ночи потренировавшись, а Клёпа сел к нему штурманом. Получился отличный экипаж, и нащелкал он с той поры боевых вылетов без счета. Много. Тяпа, правда, не считал, не имел такой привычки, а Клёпе было просто все равно — он не умел играть на баяне, вот что его волновало по-настоящему. Играть Клёпу учил старлей Матвиенко, которому нынче вынесло голову из кабины, совсем не повредив самолет. На этом самолете теперь едет по небу Тяпа — без верного Клёпы и даже без баяна, зато с целым маршалом, пристегнутым за пояс страховочным фалом.

Кстати, в прошлый раз маршал на Тяпу гавкнул и поехал без страховки. Тяпа дал себе зарок: если снова подвернется важная птица, фиг она у него непристегнутая взлетит. У комэска-два секретный пакет выпал из задней кабины, пока самолет удирал от собственных зениток, становясь то и дело вверх копытами. И пакет не нашли, и только чудом комполка защитил комэска-два от капитана Ворона: операция началась, устарели документы. А если у тебя генерал вывалится? У генералов срока годности нет.

…Тяпа снова зевнул и опять выругался про себя.

Вылет не боевой, в служебной книжке лейтенанта Тяглова он будет отмечен как спецзадание, но ты все равно крути башкой, следи за воздухом. И поменьше думай, какой у тебя важный пассажир. Ты сам важный пассажир.

Вообще, лейтенанту Тяглову после отвала хвоста надо было не пассажиров по небу катать, а сказать, что с него хватит подвигов на сегодня, принять сто граммов или все двести и ложиться баиньки. Клёпа настоятельно советовал именно это и сделать. Им нынче крупно повезло, а удача — штука с ограниченным запасом прочности. Старый механик дядя Боря Шмаровоз, когда увидал искалеченный самолет, одно только и сказал: «Чтоб я так жил, сынок, как ты долетел!»

И замполит, пожалуй, сглупил, когда спросил: «Руки-ноги не дрожат? А то в штаб фронта смотаешься?», а Тяпа вдвойне сглупил, когда утер расцарапанную физиономию и ответил: «Да хоть сейчас!» Но ведь и замполита надо понять, он дядька мировой и просил тебя по-человечески не ради прихоти. Ему требовался надежный пилот, который сто пудов не заблудит без штурмана, а вдобавок уже возил Жукова и не забоялся — это, знаете, тоже имеет значение. Некоторые как увидят Жукова, сразу до ближайшей воронки бегут. А Тяпа чувствовал себя распрекрасно, и смотаться до штаба фронта ему было за отдых по сравнению с дневной разведкой. А если кому придет в голову еще разок отправить Тяпу к черту в зубы — извините, нету лейтенанта Тяглова, убыл на спецзадание. Себя Тяпа не очень жалел, больше за Клёпу волновался: это ведь прямо у штурмана за спиной отвалился хвост, довольно с него сильных впечатлений. Пускай остается в полку, берет баян и разучивает «Амурские волны». А Тяпа слетает недалеко, потом скажет комэску, что выдохся: Жукова возить — это вам не хухры-мухры. Комэск — мужик отличный, все поймет, тогда они Матвиенку помянут, и больше их никуда не пошлют.

То есть со своей точки зрения Тяпа удачу больше не испытывал, а напротив, давал ей роздых на ближайший отрезок времени.

Тяпа всегда действовал очень расчетливо и глядел далеко вперед, принимая во внимание помимо метеоусловий, аэродинамики и баллистики еще психологию, физиологию и даже иногда зоологию — это когда надо было подбросить дохлую ворону капитану Ворону. Не родись Тяпа одаренным тактиком, он бы давно угробился: немцы-то спят и видят, как бы его ухлопать. Но Тяпа — голова. Во всяком случае, он так о себе думал, и все остальные так думали, иногда даже замполит и комполка. Иного мнения придерживался один только капитан Ворон; благодаря чтению доносов он знал о Тяпе куда больше других и подозревал, что маленький лейтенант просто дьявольски отважный и везучий сукин сын, образцовый комсомолец из книжек про гражданскую войну, но рано или поздно допрыгается. У Ворона свой парень погиб в сорок первом под Москвой, на истребителе, ну в точности такой же парень, и когда суровый капитан видел Тяпу поблизости, ему хотелось то обнять его, то пристрелить — одним словом не выразишь. Скорее все-таки обнять. А еще скорее — нещадно выпороть до поросячьего визга. Чтобы прекратил искушать судьбу.

Тяпа был и правда умница, но совсем еще мальчишка и простоват, временами чересчур, он ради пользы дела мог такое отчебучить, что все за головы хватались, — потому и Тяпа. И ведь молчали, как партизаны, чтобы Тяпу не наказали. Бомбить на «У-2» «соткой» с пикирования, рискуя поймать бомбу на шасси; атаковать с включенными фарами, «потому что было плохо видно, а немцы не сразу расчухают»; ходить в лобовую на бронепоезд и долбить «эрэсами» в морду — список тайных подвигов, а попросту воздушных хулиганских выходок маленького лейтенанта набирался велик и ужасен.

Его верный Клёпа, штурман божьей милостью, был вовсе тюха и чудило, который никогда не научится играть на баяне, и только этого законченного героя, всегда готового помочь другу сделать какую-нибудь фигню, не хватало Тяпе для полного счастья, действительно счастья, кроме шуток.

Нынешней весной Клёпа целый час простоял на крыле при скорости сто двадцать против ветра, потому что в задней кабине были двое раненых товарищей, которых они подобрали, коротко присев рядом с подбитым самолетом. Если бы узнало начальство — куковать лейтенанту Тяглову на гауптвахте до посинения, да никто не узнал. Никто просто не озаботился вопросом, куда пилот засунул своего штурмана, спасая ребят.

Штурман тоже не озаботился, он вылез на крыло — и ладно. И плясал там всю дорогу, чтобы не замерзнуть. А представь, он свалился — как бы ты это объяснил, лейтенант Тяпа? И как бы себя потом чувствовал?

Двадцать с небольшим лет, воздушные асы, орденоносцы, молоко на губах не обсохло, ничего полезного не умеют делать вообще, даже играть на баяне, только насобачились ловко водить «У-2» и метко бомбить «по сапогу». Свободное время посвящают разработке изощренных способов ловли и умерщвления ворон с целью подрыва авторитета начальника Особого отдела. Водку пьют через силу и вряд ли девок целовали — потому что некогда было, — хотя этот Тяпа, если отряхнуть и почистить, такой хорошенький, небось сами целовать кидались, гроздьями висли.

И вот этому чуду в перьях Родина доверила везти по небу маршала Советского Союза. И глядите — неплохо везет, растуды его туды!

Пилоты суеверны, но Тяпа без малейшего страха уселся в свежеотмытую после Матвиенко кабину. Самолет новенький, с переговорным устройством, движок тянет отлично — даже останься Тяпа при своем хвосте, ему бы подсунули именно такую машину для перевозки высокого гостя, и нечего тут рассусоливать. Наоборот — надо быть достойным памяти друга. Жалко Матвиенко, без него тоскливо, он был взрослый, мудрый, большой и добрый, лучше всех играл в футбол, чудесно пел и талантливо рисовал. И душа болит за штурмана Чекалова по прозвищу Валерий Павлович, который тоже взрослый, большой и очень рассудительный, а теперь как подменили: сидит и плачет. Но что поделаешь, это война. И надо дальше воевать, тогда она поскорее кончится. От винта!

…И только в небе Тяпа понял, какую нынче сморозил глупость, весь такой деловой, опытный и расчетливый. Он согласился везти маршала очень и очень зря, надо было отбрыкиваться всеми лапами. Падать наземь и пускать слюни. А ведь Клёпа советовал! Но, видать, после отвала хвоста случился у Тяпы временный заворот кишок в голове — приступ нездорового возбуждения, когда сам черт тебе не брат. А сейчас, встав на курс, Тяпа принялся зевать во всю пасть. Так и стукнуться недолго, особенно если «идешь пониже, как можно ниже». Зевоту он подавил, уселся ровненько и приказал себе не расслабляться. Эй, дважды пилот Советского Союза, тебе предстоит очень трудная дорога, потому что ты плохо себя чувствуешь. Дорога недолгая, но тебя потряхивает и как бы даже не подташнивает. Распсиховался? А ты держись, лейтенант.

До линии фронта полсотни километров — мало ли чего сюда залетит, а здесь ты раскорячился во все небо на маленьком, но гордом бомбардировщике, вооруженном опупительным и зубодробительным пулеметом «ШКАС» под управлением маршала Советского Союза. Значит, давай, лейтенант, еще пониже — и гляди под ноги, и вращай черепом на все двадцать четыре часа.

И не трясись, пожалуйста.

Тут оно и залетело.

* * *

— Лейтенант, это наш?.. — спросил маршал.

— Конечно наш.

Со стороны линии фронта летел такой же «У-2», почти наперерез, тоже низенько-низенько. Должен проскочить метров за триста прямо по курсу. Тяпа заметил его сильно позже, чем следовало: стыдно, позорно расслабился.

— А куда он? В той стороне чей аэродром? Кто там у нас?

— Сейчас доложу вам, товарищ маршал, — сказал Тяпа, вызывая перед мысленным взором карту. — Сейча-ас…

Он знал, что аэродрома там нет. В той стороне Тяпа не помнил вообще ничего достойного внимания. Ну, рокада с вялым движением, несколько деревушек, леса да болота. Никаких значимых объектов… И куда намылился «У-2»? Что-то там должно быть! Тяпе стало на секунду дурно. Он испугался. Впервые в жизни его молодая цепкая память засбоила, да еще как! Это все очень плохо. Не надо было никуда лететь сегодня. Он перепсиховал, он опасен для пассажира и для себя… Спокойно, пилот, спокойно! Дыши носом! Тяпа прищурился, вглядываясь вперед и вправо до рези в глазах, надеясь увидеть опознавательные знаки.

На борту чужого «У-2» проступило синее пятнышко. Тяпа аж подпрыгнул на сиденье. Это могла быть только она: синяя бабочка. Единственная в своем роде — вместо тринадцатого номера, потому что несчастливый.

— Овсей! — заорал Тяпа. — Это же наш Овсей! Живой! Дорогой ты мой, жи-во-ой!

И покачал крыльями: друг, я тебя узнал.

— Не тряси! — прикрикнул маршал.

«Бабочка» покачнулась в ответ. И чуть-чуть довернула, чтобы пройти ближе.

— Это Овсеенко из нашего звена! Он не вернулся с ночного!

— Давно не вернулся?

— На той неделе… Глядите: бабочка на борту! Это он!

Опознавательный знак мог уже разглядеть кто угодно, тринадцатый был почти перед носом. И если зрение не подводило Тяпу, как подвела только что память, из задней кабины некто пялился на него в бинокль. Странно.

— И куда он собрался, твой приятель? Я смотрю по карте, там нет аэродрома.

— Он тянет по прямой на остатках бензина. Заберется подальше и сядет!

«Вообще, ерунда выходит, — подумал Тяпа. — Ладно, Овсей тянет черт знает куда, так еще и сильно не оттуда. Ведь мы успели перебазироваться, сместились по фронту и вдоль фронта. Если Овсей садился на вынужденную, сумел там каким-то чудом спрятаться, отсидеться, починиться и все такое прочее, ему бы лететь назад километров на тридцать севернее. Или он взял на юг, чтобы обойти немецкие зенитки, нашел дырку, где их нет? Ну и?.. Обошел, а над нашей территорией вдруг заблудил? Не смешите, Овсей карту знает как свои пять. Он должен лететь ночью, на ближайший известный ему аэродром подскока. И главное — ночью! А сейчас до темноты верных полтора часа!»

И пока Тяпа это все додумывал, со скидкой на свою нынешнюю перепсихованность, на удачу Овсеенко, у которого не зря бабочка вместо номера, и так далее, маршал Жуков сделал свои выводы о происходящем. И очень спокойно произнес:

— Лейтенант. Ты идиот.

А потом в задней кабине тринадцатого резко крутанулся пулеметный ствол и плюнул ярким пламенем.

Все, что Тяпа успел — немыслимым образом кувыркнуть машину, чего нельзя делать в такой опасной близости от земли. Но если ты идиот и очень жить хочется, то можно.

А ему уже пришло в двигатель, и давление масла упало на ноль.

Потому что кончилась везуха, исчерпалась напрочь.

* * *

Когда идешь на вынужденную в чистом поле, а посреди него растет одинокий телеграфный столб, он — твой, это скажет любой пилот. Здесь стояла одинокая сосна, и Тяпа в нее воткнулся с ювелирной точностью. Спасибо хоть, на самом конце пробега — самолет только немного довернуло, и это даже было хорошо: обоих кинуло на борт кабины и никому не отдавило яйца ручкой.

Тяпа мог еще уковылять подальше на сухом движке, но тринадцатый погнался за ним, норовя добавить в бочину. Маршал схватился за пулемет, Тяпа испугался за маршала — и нырнул вниз. Атам, конечно, образовалось дерево.

Потом они бегали вокруг дерева и самолета, низко пригибаясь, стараясь укрыться за стволом и мотором, потому что остальное все пробивалось навылет. А над ними кружил «У-2» и поливал из «ШКАСа».

— У него сейчас патроны кончатся! — кричал Тяпа. — Там всего триста штук!

— Без тебя знаю! — огрызался маршал.

— И пулемет — говно! — кричал Тяпа.

— Сам ты говно! — отвечал маршал. — Из этого говна сбили нас за секунду!

— Да честное слово — говно пулемет! Нам просто не повезло!

— Зато бомбы не говно!

— Да нету там, нету!

— Заткнись уже!

С пояса Жукова свисал и тянулся за ним по земле страховочный фал, вырванный с мясом из борта. Это считалось невозможным, но маршалу Советского Союза — удалось. Таская Жукова за собой вокруг самолета, Тяпа все суетился, пробуя фал отстегнуть, а то вдруг наступит. Поскользнется — и тогда амба. Маршал его суету заметил.

— Отдай хвост! — рявкнул он и быстро намотал фал на руку.

Наконец патроны у тринадцатого кончились или терпение истощилось, и он убрался по своим делам.

— Вы не ранены, товарищ маршал? — заботливо спросил Тяпа.

— Нет, — сухо ответил Жуков.

Тяпа подошел к самолету. Тот, хороший такой, не загорелся, но представлял собой форменное решето. Триста не триста, но две сотни дырок винтовочного калибра в нем было. Может, еще загорится, кто знает… Надо бы достать из штурманской кабины автомат, да боязно. Если он вообще там есть, этот автомат: Тяпа не заметил и не проверил, совсем он сегодня плохой. Никудышный пилот и человечек пустой, бессмысленный. Ах, как стыдно.

— Тя-апа, — позвали сзади ласково.

Лейтенант обернулся. Перед ним стоял маршал Советского Союза. Он уже отстегнул страховочный фал от пояса и теперь аккуратно сложил его в несколько слоев.

— Тяпа, а Тяпа… Тебе отец в детстве ремня задавал?

— Не-а, — Тяпа помотал головой.

— Ну тогда я за него буду! — сказал маршал.

* * *

Самолет так и не загорелся, но на всякий случай они отошли подальше в поле. Погода на глазах портилась, стало холодно, сыро и противно. Тяпа прихватил с собой руль направления — все равно его почти отстрелило, висел на честном слове. Бросил на землю и предложил маршалу присесть.

Жуков поглядел на руль, на Тяпу, на часы и остался стоять, выпятив челюсть и заложив руки за спину.

— Шоколадку не хотите, товарищ маршал? — спросил Тяпа, пошарив по карманам.

— Пистолет хочу, — процедил маршал. — Расстрелять тебя к чертовой бабушке. За идиотизм. Откуда ты взялся такой, а, лейтенант?

— Из Москвы, — сказал Тяпа. — С Сивцева Вражка. А пистолет возьмите, пожалуйста, там как раз один патрон.

— Для себя, что ли? А где остальные?

— После обеда по банкам стреляли… Мы тренируемся… — Тяпа, униженный и пристыженный, ныл, как нашкодивший мальчишка. — Мы иногда падаем, и тогда приходится в немцев стрелять из чего попало, ну и… А на случай, если вдруг позовут немедленно лететь, я всегда оставляю один патрон…

— Убери эту железку с глаз моих долой… Тренируется он!.. Вот даже такую херню, как последний патрон, ты заранее просчитываешь! А того, что твой приятель — предатель, сообразить не смог!

— Это не Овсеенко, это другие какие-то, я разглядел, пока они вокруг нас летали… Немцы, наверное.

Жуков раскрыл планшет и уставился в него. Снова посмотрел на часы.

— Никуда идти не надо, товарищ маршал, — сказал Тяпа. — Нас с минуты на минуту искать начнут. Истребители проскочат быстренько по маршруту и найдут. А до проезжей дороги километра четыре по грязи. Вон там хутор, а там деревня, так мы точно между ними, это тоже километра три с половиной. Смысла нет. Нас раньше отсюда подхватят.

— Кто подхватит? Гляди, какая погода! Еще не факт, что истребители смогут подняться, если совсем задождит.

— Наши в любом случае и поднимутся, и подхватят. Им скоро из штаба позвонят, и они сразу сюда.

— А сядут здесь?

— Конечно. И сядут, и взлетят…

— Ну да, — протянул маршал, — дерево было единственное, и ты его уже занял, опасности больше нет…

— Это уж так положено, — сказал Тяпа. — Это, извините, закон природы. Товарищ маршал, вы тут подождите, я схожу попробую нацедить бензинчику и когда надо запалю костерок, чтобы нас лучше видно было.

— Нет, — сказал маршал. — Не лезь туда.

Тяпа хотел спросить «Почему?», но постеснялся. Маршал сегодня второй раз падает — небось тоже психует с непривычки.

Тяпа оглянулся в сторону линии фронта. Там виднелся лес, на самом деле — сплошное непролазное болото аж до самой линии, на верных полста километров. Поэтому там ничего нет, только разведка по краешку ползает, булькая и матерясь. И тут ничего особенного нет, даже рокада толком не прикрыта: незачем. И еще на полсотни верст в нашу глубину — скучно и глухо. Речки да озера, между ними трясина, не особо развернешься. В таких местах неудобно сражаться, здесь можно только увязнуть, потерять мобильность и утратить инициативу. Здесь никому воевать не интересно, ни ихним, ни нашим.

«Вот через это тоскливое место немец и просунулся — на выброску, наверное, — и так нахально с нами обошелся. Понял, что я узнал его самолет, и решил нас приземлить, выиграть для себя время. Пока мы тут будем по грязи телепать… Ему надо всего ничего, час с небольшим до ночи, а назад он затемно пойдет, тут прямо и вернется, и еще в наш самолет плюнет — и фиг поймаешь. Ушлый немец, соображает.

Машина у Овсея простая, однобачковая, далеко не заберется. И бросать диверсанта немец будет посадочным способом, иначе слишком рано прилетел. Он хочет сесть засветло, в пределах ста километров отсюда, вряд ли больше. Почему засветло? Потому что его там не встречают, некому посигналить, обозначить заход на площадку. А взлететь можно и ночью: развернулся да пошел. Я тоже так бросал один раз. Правда, я летел позже, в сумерках, под самую темноту: плюх — и не видать меня. Немец оставил себе запас по свету, такой запас может боком выйти.

Сколько же я возил на выброску… Раз семь, наверное. Одна девчонка была очень красивая. Интересно, что с ней. Бросил я ее как надо, и до места она добралась, а что с ней дальше — не знает, наверное, и капитан Ворон, не положено ему. Пускай ей повезет…»

Маршал выглядел угрюмым, наверняка испереживался весь, и Тяпа счел своим долгом поддержать его морально. Отвлечь и развлечь.

— Вы не волнуйтесь, наши сядут и взлетят, — повторил Тяпа. — «У-2» только выглядит несерьезно, а так очень хороший самолет, если уметь им пользоваться.

— Ты умеешь, я заметил, — буркнул Жуков, не отрываясь от карты.

— Это бырбырдировщик, — сказал Тяпа застенчиво.

— С тобой все в порядке, лейтенант? — Жуков покосился на Тяпу, и лицо у него было непонятное: вроде не доброе, а все же сочувственное.

— Он так делает — быр-быр-быр…

— Сам выдумал?

— Нет, что вы, товарищ маршал, это давно придумалось в полку.

— Вот же придурки… — Маршал обреченно вздохнул, совсем по-человечески, как самый простой офицер, и снова уткнулся в карту.

— Он делает быр-быр-быр — и летит куда угодно, когда угодно, садится где угодно… — пробормотал Тяпа ласково.

— Вот и эти… Сядут где им угодно, — сказал Жуков. — И натворят чего хотят. Ладно, поймаем… Эй, лейтенант, ты точно не приболел?

Тяпа доложил, что вполне здоров. Потом опять спросил, не хочет ли маршал шоколадку.

— Связь мне нужна! — зарычал Жуков в ответ. — Связь немедленно, понимаешь?! А на твоем бын… бырдировщике даже рации нет. Ну и какой я, в жопу, военачальник, если стою тут в говне по колено?! По твоей милости стою! И не имею связи ни с кем! Чего глядишь, как побитая собака, а, лейтенант? Ты меня из командира в ничто превратил, без рук, без ног оставил! Спустил с небес на землю! Какая от меня сейчас польза? Что я могу? Зачем я нужен?! Может, ты родишь мне рацию? Или починишь самолет?

Ярость маршала была такой искренней и столько в ней было честной боли за общее дело, что у Тяпы аж слезы на глаза навернулись.

— Отдайте меня под трибунал! — взмолился он. — Или сразу расстреляйте! Я виноват! Я дурак! Только не надо так больше! Мне стыдно, товарищ маршал! Мне очень стыдно!

— Да какой трибунал! Ты на себя погляди! Мне сказали, что ты ас! А ты… Мальчишка! Без хвоста! Тяпа!

И тут маршал рассмеялся. Тяпа, глядя на него, тоже несмело фыркнул. А Жуков натурально хохотал, до слез, и утирал их рукавом.

— Какой идиотизм… — сказал он, отсмеявшись. — Два раза за день вынужденная посадка. И потом целый маршал, будто сопливый лейтенант, бегает под пулями — что за позорище! И все благодаря нашей славной авиации с отвалившимся хвостом! Я Новикову скажу-у… Я скажу ему… А ты никому не скажешь, понял?!

— Так точно! Разрешите вопрос! Чего я не скажу?

— Ничего!!!

— Есть! — выпалил Тяпа, делая руки по швам.

— Вот об этой стыдобе — ничего!!!

— Есть!

— Вот и ладно, — сказал маршал и уставился в небо.

Истребители все равно появились не с той стороны, куда он смотрел.

Через полчаса на поле шустро плюхнулся «У-2». За штурвалом сидел комполка, а сзади капитан Ворон. Особист бросился к маршалу рапортовать о прибытии и, видимо, с ходу умудрился произвести на него дурное впечатление. Потому что маршал ему и слова не сказал.

— Нашли кого привезти, — буркнул Жуков командиру. — Вашему Тяпе доктор нужен. А мы тут, видите, сдуру напоролись на немца… Ладно, прощай, лейтенант. Не забудь Клёпе ремень вернуть. И хвост оторванный, хе-хе…

— А трибунал? — спросил Тяпа.

— Во дурак-то, — сказал маршал. — Подрасти сначала.

И улетел.

А Тяпа с капитаном остались.

* * *

— Я бы тебя сразу кокнул, — признался Ворон и вытащил пистолет, — да ведь неправильно поймут. Скажут, поспешил, а вдруг мальчишку обвели вокруг пальца, задурили ему голову… Так что, лейтенант, ты сначала признавайся: кто тебе приказал убить маршала? Кто?

— Где остальные наши? — спросил Тяпа деловито. — Скоро будут?

— Тебе-то что? Надеешься, прилетят твои подельники?

— Мы с вами сядем в самолет и полетим ловить диверсантов, которые меня сбили. Я помню карту. Я сейчас догадался, куда они намылились. Правда, мне товарищ маршал запретил вообще что-нибудь рассказывать…

— Правда? — переспросил капитан, расстегивая на Тяпе кобуру. — Как интересно… А где твое оружие?

«Времени в обрез, — подумал Тяпа. — Эх, была не была…»

Запуганный мальчишка в Тяпе устал пугаться и прилег отдохнуть, на его место вылез парень с Сивцева Вражка, природный москвич, который, если надо, в воде не тонет, по медным трубам — плывет, а в огонь его бросать ты сам поостережешься. Как многие дикие животные, в минуту опасности москвичи умеют притворяться мертвыми, но куда лучше и эффективнее у них выходит притворяться вот этим самым. Падальщики такое не клюют.

— Вот мое оружие, — сказал Тяпа, достал «ТТ» из кармана и ткнул стволом капитану в живот. — Ну так вы со мной или вам ловить шпионов скучно?

— Тяглов! — прикрикнул капитан. — С ума сошел?!

— Я по своей глупости чуть не погубил маршала, — заявил Тяпа. — Мне теперь жизнь не дорога. Но зато вы, капитан, можете все исправить. Пока маршал долетит, пока даст распоряжение да пока еще придумают, где немцев искать, они уйдут. А мы успеем их перехватить. И у них будет с собой что-то очень важное.

— Пистолет отдай, а потом мы побеседуем, — сказал Ворон и упер свой «ТТ» прямо Тяпе в сердце.

— Вы тогда меня слушать не станете. Вы будете кричать и ругаться. А вы обязаны меня выслушать. Потому что я точно знаю, как действовать. Вы потом можете сказать, что сами придумали эту операцию. Мне наплевать. Все равно трибунал, чего бы там маршал ни говорил. Маршал обо мне уже забыл. А вы немцев возьмете тепленькими и с важным грузом. Они что-то забыли в церкви или спрятали, не успели вывезти. Церковь помните? Которую мы с Матвиенкой бомбили?

— Ты опусти ствол, — сказал Ворон. — Ну, церковь помню. Откуда ты знаешь про важный груз? Кто тебе сказал? Отвечать!

— Да помолчите же! Нас сбил «У-2». Наш «У-2», машина Овсеенко с синей бабочкой. Я его узнал, покачал крыльями — и тогда он меня сбил. И ушел в сторону той самой церкви. Больше некуда.

— Синяя бабочка? Опусти ствол, дурак.

— Зачем им церковь? Они что-то ищут там! Где? Если мы там все разнесли в пыль? Только в подвале! Ну и кто тут дурак?

— Ты дурак, ствол опусти! Значит, Овсеенко перебежал… Сволочь, поймаю — убью на месте. А ты его тут поджидал? Дружка своего закадычного ждал, ага! Отвечать, лейтенант!

— Да не было там Овсея, там немцы сидели! Или власовцы какие, но точно не Овсей.

— Как вы держали связь? Через кого в полку? Фамилия?! Пристрелю тебя сейчас, как собаку!

Тяпа вспомнил маршала Жукова и сказал очень спокойно:

— Капитан. Ты идиот.

У Ворона глаза вылезли на лоб.

Ворон торчал в полку всю дорогу с самого начала, и хотя не был пилотом даже приблизительно, и пассажиром летать боялся, но специфику боевой работы ночных бомбардировщиков волей-неволей изучил досконально. Понимал, что они могут и чего не могут. Знал на память все числовые параметры, видел, как влияет на них износ матчасти, погода, уровень подготовки летчика и даже степень его придури. Карту читал прекрасно и мог при необходимости сам набросать курс. Пару раз Тяпа его ловил на этом. Капитан только прикидывался тупицей и невеждой, когда лез с нелепыми вопросами к пилотам — ради пользы своего особого дела. На это и был у Тяпы расчет: Ворон может все понять, и понять быстро. Главное — перебить инициативу у капитана, заткнуть его. Тогда они перебьют инициативу у немцев.

Если Ворон не дурак, он схватит мысль на лету. Если Тяпа в нем ошибся и капитан все-таки глупый, не беда, Тяпа его купит. Дорого.

— Слушай и запоминай, — сказал Тяпа. — Когда я закончу, можешь пристрелить меня, как обещал. Вон летят наши, у тебя будут два пилота, справишься сам.

В небе стрекотала пара родных «М-11». Комполка шел на полных оборотах, потому и вырвался далеко вперед, а эти берегли движки и экономили горючее, молодцы. Это пригодится.

Тяпа опустил пистолет, уткнул капитану палец в грудь — для большей убедительности — и принялся докладывать, быстро и четко.

Когда два биплана подрулили к одинокой сосне, Тяпа и Ворон так и стояли друг напротив друга, только капитан убрал «ТТ» в кобуру. И забыл отнять пистолет у Тяпы.

В одном глазу капитана ярко светилась воображаемая майорская звезда, в другом — «звездочка», а может, кто его знает, целое «БКЗ».

Он все отлично понял, да еще и купился вдобавок. А чего, одно другому не мешает. Капитану, обреченному просиживать штаны в полку и гоняться за негодяями, которые ему ворон подбрасывают, а после войны надувать щеки, делая вид, что и правда воевал, сегодня выпала редкая удача: лично взять двух шпионов. Оправдаться перед людьми, а главное, перед своей совестью — коли она у Ворона найдется, а что же он, не человек? — за всю войну разом. И награду получить не за имитацию бурной контрразведывательной деятельности, а за честное дело. Если особист не забоится, конечно. Вроде не забоялся, и Тяпа был очень рад, что не ошибся в капитане. Приятно, когда вокруг тебя хорошие люди.

— А вот это вот, — Тяпа изобразил на пальцах дуэль, — вы мне припомните, когда вернемся с добычей. Сейчас у вас каждый боец на счету. Если не доверяете — бросьте меня здесь. Или расстреляйте на самом деле. Хотя, если честно, я бы очень хотел узнать, чем все кончилось.

— Драть тебя некому! — только и сказал капитан.

— Меня?! — возмутился Тяпа. — Да меня сегодня выпорол собственноручно маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович!

* * *

Церковь Тяпа бомбил, когда на нее пожалели больших пушек и бетонобойных снарядов. Церковь была, что называется, монументальная, теперь таких не делают, можно танк убить об стену. У нас там размещался, как водится, склад. А немцы туда поставили что-то хитрое; как Тяпа подозревал и Ворон ему сейчас подтвердил — важный узел связи.

Объект был прикрыт зенитками очень плотно, и бомбить его массированно в надежде, что какая-нибудь чушка ухнет куда надо, означало понести массированные же потери. Но тут в штабе полка родилась гениальная идея.

У церкви имелось одно слабое место — барабан центрального купола, вот эта шея, на которой купол сидит. Сам купол давно пустили на железо колхозники, над барабаном навели дощатую кровлю. Штаб разработал план точечной атаки силами одного звена. Лейтенант Овсеенко подвесит над церковью «САБы», после чего старлей Матвиенко должен кровлю метко раздолбать, а лейтенант Тяглов следом — закинуть в дыру нечто убедительное, чтобы немцы с одного раза поняли: зря они сюда залезли. Лучше всего соточку туда захерачить.

Понятно было, что третий самолет над церковью едва ли не готовый покойник. Говоря по чести, там и второму самолету круто придется, только первый вдруг проскочит дуриком. Задача для асов и снайперов. Малыми силами ювелирно тюкнуть.

Сначала думали послать звено старлея ГСС Димы Фирсова и начали было с ним гениальную идею обсуждать. Но тут замполит сообразил, что Дима в полку единственный Герой, и если убьется, это может плохо повлиять на боевой дух. Вот когда вырастим в своем коллективе Героев как грязи, тогда и будем ими швыряться! Дима, надо сказать, хоть и любил трудные задания, в этот раз не слишком обиделся, что его задвинули. А следующим за Димой по лихости, ушлости и способности оставаться в живых числилось звено старлея Матвиенко…

Овсей был на вылете, да его мнение никого и не волновало: ему работа предстояла, по меркам ночных бомбардировщиков, плевая. С чем он заочно согласился: если мне надо только «люстру» повесить, вопросов нет.

А вот Матвиенко с Тяпой и их штурманов вызвали в штаб персонально. Пускай оценят красоту и изящество замысла. Пускай скажут, как им это нравится.

Гениальная идея никого не вдохновила. Меньше всех — Матвиенко, который успел до войны научиться играть на баяне и в футбол, но еще между делом сдал экзамены в архитектурный. Он как увидел аэрофотосъемку той церкви, сразу заскучал.

— Нам не забить туда сотку, — сказал Матвиенко. — Технически невыполнимо. Одно дело сыпануть горсть мелочи на крышу, это я запросто, и совсем другое — воткнуть такую чушку точно в барабан. Уверен, что Тяглов попадет в церковь, но бомба ляжет на свод, а он толстенный и идет куполом, я вам как архитектор говорю. В лучшем случае обвалим часть потолка. Только впустую немцев вызверим. И вообще такая задача — для пикировщиков. Это ведь «пешки» снимали? Ну пускай они и того…

— Если пойдут эскадрильей, кому-нибудь авось и повезет, — добавил рассудительный Валерий Павлович. — Только не успеет повезти, раньше их всех посбивают.

— А ваше мнение, Тяглов? — спросил комполка.

Тяпа смотрел в потолок и жевал губу.

— Ну думай, думай, — разрешил командир и перевел взгляд на Клёпу.

— Пятидесяточку?.. — неуверенно предложил Клёпа.

— Без разницы, — буркнул Матвиенко.

— Я их точнее бросаю, — объяснил Клёпа. — Сам не знаю почему, но у меня с ними лучше получается.

— Вы уясните, товарищи, одну простую вещь, — сказал командир. — Есть мнение, что «ночников» там не особо ждут. Момент внезапности на нашей стороне. Но второй раз — близко не подпустят. Одна попытка. Кидать туда мелочь, которую вы шутя в дымовую трубу уложите, — нет смысла. Нам приказано так жахнуть, чтобы — в пыль. Чтобы все внутри размазало по стенам. Там особо важный объект, надо его расхерачить однозначно и непоправимо. Это задание для вас, потому что вы — умные. Вот и думайте.

Пару секунд было тихо. Потом Тяпа оторвал взгляд от потолка и сказал:

— Забьем, товарищ подполковник. Сотку забьем.

— Уверен?

— Ну ведь надо же. Раз надо — значит, надо.

Он посмотрел на Клёпу, тот поймал его взгляд, что-то для себя быстро уяснил — и кивнул.

— Штурман согласен?

— Я постараюсь, — сказал Клёпа. — А если «САБы» прогорят или просто темно покажется — можно включить фары?

Все уставились на него как на полного дебила. А Тяпа — недобро, осуждающе. Повисла напряженная пауза.

— Ну ведь надо попасть! — объяснил Клёпа.

— Тяглов, а Тяглов… — прошипел командир. — Я не понял. Вы чего опять задумали, клоуны несчастные? Зачем ему фары? Куда он ими светить собрался, Матвиенко под хвост?.. На меня смотри! Чего глаза спрятал? Что за детский сад?!

— Да я сам не понял, товарищ подполковник!

— Врешь!

— Я просто ляпнул, товарищ подполковник, — сообщил Клёпа, глядя под ноги. — Глупость какую-то. Виноват.

— Короче, Тяглов. Мне некогда с вами разбираться, но если включишь фары для своего бомбардира хренова — домой не приходи. Уяснил?

— И в мыслях не было, товарищ подполковник. Это он так… Сгоряча. Это же самоубийство — ночью с фарами бомбить.

— Вот именно. Продолжаем. Ведущий?..

— Я свою часть работы сделаю. Если Тяглов говорит, что забьет, — пускай забивает, я его первый расцелую. Но это будет невиданный гол, самый красивый гол в истории.

— Что за манера у вас, Матвиенко, вечно вы пытаетесь заранее оправдаться, — сказал комполка. — Нудите чего-то, мямлите… А потом идете и все равно делаете. И зачем тогда нудите? Я устал уже от вас. То ли дело Тяглов: надо — значит, надо!

Матвиенко пожал плечами. Он был смурной в последнее время.

Когда все вышли из блиндажа, Валерий Павлович толкнул локтем Тяпу и сказал:

— Значит, это ты зашел на мост вдоль реки с фарами? А мы-то все гадали, кто у нас такой психованный! Ну, конечно, ты! Кто же еще.

— Надо было, — процедил Тяпа. — Очень надо. Иначе попасть было невозможно. Вы же не попали, и никто не попал. А у нас вышло.

И показал Клёпе кулак.

— Я не нарочно. Просто вырвалось. Извини…

— Ладно, орлы, колитесь, как забивать будете?

— Да понятно как, — сказал Матвиенко. — Я когда про фары услышал, сразу понял. И спрашивать не о чем. Лично я не спрашивал и ответа не слышал. И если пристанут — а меня там вообще не было, уже домой улетел и ничего не видел. Тяпа, фары тебе не понадобятся, даже не думай — я в свой заход еще «САБов» подвешу… Но знаешь, верно говорит Валерий Павлович: ты псих. Застрянет у тебя бомба промеж копыт — и что дальше?

Тяпа почесал в затылке. И улыбнулся.

— Теперь и до меня дошло. Ну что же, это сильно повышает шансы, — заметил рассудительный Валерий Павлович.

— Вот будь я уверен, что меня этой ночью убьют, я бы поменялся с Тяпой местами, — сказал Матвиенко. — Но я пока не уверен. Просто знаю, что это случится очень скоро, но не хочу. Я еще поживу немного, а потом меня убьют. И Клёпа заберет мой баян — все слышали? Не вздумайте баян пропить. Клёпе надо учиться.

— Во надоел-то… — буркнул Валерий Павлович в сторону.

— Я без тебя играть не буду, — сказал Клёпа. — Так что не умирай, пожалуйста.

— Ты будешь играть в мою память и в мою честь, — заявил Матвиенко. — Если в церковь не воткнешься, как капитан Гастелло.

— Гастелло — герой, — сказал Клёпа.

— Разумеется. А что еще делать, когда горишь синим пламенем, а под тобой немецкая колонна? Тут любой героем станет, у кого кишка не тонка. Бабах — и герой. Ты бы, что ли, не бабахнул? Еще как!

— У меня кишка со свистом, — предупредил Валерий Павлович. — Поэтому убедительно прошу обойтись без подвигов, товарищи пилоты.

— Да ну вас всех, — сказал Тяпа. — Какие подвиги, мы просто забьем — и все дела…

Овсей подсветил цель, засыпал ее ковром мелочи в надежде что-нибудь там внизу повредить, и спокойно отвалил. Немцы засуетились, по небу уже метались лучи прожекторов, выискивая бомбардировщики, — и тут Матвиенко зашел понизу, откуда не ждали, и четко накрыл церковь, как обещал. Кровля разлетелась вдребезги. И тогда с двух тысяч метров переворотом через крыло Тяпа свалился вниз в крутом пикировании. Как верно заметил Валерий Павлович, это сильно повышало шансы. Даже очень сильно. Но и удачи никто не отменял. Если сотка ляжет на перекладину шасси и застрянет, Тяпе останется только сыграть в капитана Гастелло. И между прочим, тогда он не промажет.

На секунду Тяпа попал в луч прожектора и испытал ни с чем не сравнимое чувство прозрачности и беспомощности, словно тебя выставили голым на базарной площади. Он умел летать в луче, но все равно стало худо. По счастью, это была лишь секунда — прожектористы, видно, сами обалдели и не успели довернуть за падающим самолетиком.

Фары не понадобились — внизу чудесно горели «САБы» и еще много чего горело тоже.

Потом Клёпа сбросил бомбу, та ни за что не зацепилась и пошла в дырку как миленькая. Тяпа, скрипя зубами от натуги, выводил самолет из пике, когда внутри церкви жахнуло: через оконные проемы вышибло наружу огненные клочья. Клёпе это зрелище очень понравилось, а Тяпе было недосуг: в него стреляли, а он выкручивался и уворачивался.

Пришлось здорово повертеться, Тяпа привез тридцать восемь пробоин, но все безобидные. Матвиенко набрал пятнадцать, Овсей аж целых три. Матвиенко расцеловал Тяпу первым, дальше его целовали и обнимали чуть не всем полком, командир приказал готовить наградной лист. А когда восторги поутихли, было выпито положенное и сверх положенного, и еще самогоночки вдогоночку, замполит отвел Тяпу в сторону и долго пытал: зачем нужны при бомбежке фары и когда был первый раз. Потому что Клёпа известный тюха и сам ничего оригинального выдумать не может, зато отчаян и правдив: если ляпнул, значит, было. Тяпа все отрицал. Не хотелось на гауптвахту — ему бы влепили очень много суток по совокупности, а летать-то когда?

С рассветом наши двинули вперед по всему фронту. Вечером к Тяпе подошел капитан Ворон и спросил:

— А ты уверен, что попал?..

Тяпа обиделся.

— Ну-ну, — сказал Ворон.

Тяпа после вчерашнего был немного хмурый и разозлился.

— Дайте машину с фотоаппаратом, я сгоняю к церкви и привезу доказательства, — предложил он.

— Не сходи с ума, — сказал Ворон, — лучше опиши мне, что ты видел.

— Ничего не видел, — ответил Тяпа, — только сполохи какие-то, вы спросите Клепикова, он наблюдал.

— Да уже спросил два раза, пока ты дрых, — сказал Ворон, — и еще спрошу.

Спустя какой-то час у входа в землянку Ворона обнаружилась не одна дохлая ворона, как обычно, а две. Капитан в который раз потребовал себе караульного, а комполка мстительно посоветовал обходиться средствами Особого отдела. Еще полночи капитан потратил на то, чтобы найти своего денщика, который просто убежал и спрятался, а когда поймал его — орал на весь полк.

Дальше началась очень плотная работа, и всем стало не до глупостей. А еще через несколько дней Ворон как бы случайно встретил Тяпу и бросил ему: все нормально, ты попал. Но Тяпа чувствовал: что-то с церковью пошло наперекосяк. Это ведь не выброска диверсанта, когда подтверждения результата можно ждать хоть до морковкина заговенья. Если в церкви пряталась некая важная штука, то после знакомства с соткой штука должна была испариться. Распасться на молекулы. Там ничего не могло уцелеть внутри. Зачем тогда капитан дергался?..

Наступление развивалось стремительно, церковь осталась далеко в тылу, но Тяпа не забыл о ней. Будь возможность, он бы туда по-быстрому слетал и посмотрел, в чем дело.

Теперь возможность появилась.

Точнее, острая жизненная необходимость.

Жизненней не придумаешь.

* * *

— Там можно сесть на главную улицу села и подкатить прямо к церкви, — говорил Тяпа. — Я бы так и сделал. Да там больше и некуда садиться… Потом развернуть машину — и спокойно шуровать в подвале сколько влезет, хоть полночи.

Они с капитаном быстрым шагом, почти бегом, спешили к самолетам.

— Ну, сейчас у них столько времени нет, — отвечал капитан. — Знают, что засветились, нервничают, будут суетиться… Насчет подвала ты угадал: немцы два дня вели раскопки внутри церкви и даже пытались с улицы разобрать фундамент. Если тогда не успели — на что они сейчас надеются?.. Черт, как же связь нужна! Долбаные этажерки, почему у вас нет радиосвязи!

— Рацию поставить некуда. И хватит ругать наши самолеты!

— Лейтенант!

— Виноват, товарищ капитан, больше не повторится.

— Думаешь, если тебе маршал по заднице всыпал, она теперь неприкосновенная? Погоди, еще я всыплю… До поросячьего визга! Я тобой займусь!

— Как прикажете, товарищ капитан. Ребята! Вылезай! Все ко мне бегом! Ой… Виноват, товарищ майор…

Прилетели люди надежные, боевые, лучше не бывает: замполит полка собственной персоной, а с ним Клёпа, чтобы не заблудить по дороге. И старлей ГСС Дима Фирсов, ас из асов, прихватил опытнейшего механика дядю Борю Шмаровоза — оценить масштаб аварии. Все побежали обнимать Тяпу, радуясь, что живой, а дядя Боря издали поглядел на расстрелянную машину и сказал:

— Это проще добить, чтоб оно не мучилось.

— Останетесь здесь и будете охранять матчасть, — бросил Ворон.

— Товарищ капитан, вы мне говорите за эту кучу палочек, тряпочек и веревочек?

— Вы меня доведете сегодня, — пообещал Ворон.

— Что случилось, капитан? — удивился замполит.

— Диверсантов ловить будем! — заявил Ворон. — Прошу оказать помощь!

— Вот как… Ну раз такое дело…

Механик посмотрел на замполита, тот кивнул. Шмаровоз тяжело вздохнул и полез в самолет. Выбрался назад с вещмешком и свернутым брезентом. Еще раз вздохнул и молча ушел куда приказано.

— Вы только учтите, капитан, что мы пилоты, а не смерть шпионам, — сказал замполит. — Нам бы задачу попонятнее. А то наломаем дров…

— Что у нас с оружием? — спросил Ворон, ни к кому предметно не обращаясь.

Летчики переглянулись.

— Личное и два автомата, — ответил за всех замполит. — Ну, еще по лимонке на душу, это уж как водится у нас, бырбырдировщиков.

— Мою возьмите, товарищ капитан, — сказал Тяпа, достал из кармана гранату и протянул ее Ворону.

Капитан от лимонки невольно попятился.

— А вы, значит, не знали, да? — замполит хмыкнул.

— Времени нет, товарищ майор, а то бы я вам рассказал все, что знаю о нашем славном личном составе…

— Ловлю на слове.

— Обещаю. Теперь прошу выслушать задачу, товарищи офицеры.

Задачу он, в общем, поставил грамотно. Любой ценой блокировать отход двух предполагаемых диверсантов по воздуху, самих диверсантов по возможности брать живьем, а если не получится — тогда как получится.

— В худшем случае они нас перестреляют, но уйти не смогут. А мы из села первым делом пошлем связного в ближайшую часть.

— А там никого нет?

— Насколько я знаю, сейчас только гражданские.

— Как все серьезно — «любой ценой», «они нас перестреляют»… — буркнул замполит.

— Очень серьезно, — заверил Ворон. — Не имею права распространяться, но уверяю вас. Если они ищут то же, что мы ищем… Очень серьезно.

— Как оно хоть выглядит?..

— Секретно.

Старлей Дима Фирсов непочтительно фыркнул и отвернулся.

— Понял вас, — сказал замполит спокойно, и вдруг у него глаз легонько дернулся. Это означало, что замполит потихоньку заводится.

С ним такое началось после атаки на переправу. Изменился человек: добрый-добрый, а как вцепится — пиши пропало. Душу из тебя вынет и другим концом обратно вставит.

— Значит, блокировать любой ценой… Ну так что, расхерачить им самолет? — предложил замполит. — Это я могу…

Летный состав дружно прыснул. Ворон поморщился: что за нарушение субординации? Ну да, было дело — кинуло замполита на посадке боковым ветром… Ничего особенного и не повод ржать над старшим по званию, вдобавок политическим работником!

— Но… Мы же пригоним еще два!

— Елки-палки, — буркнул Тяпа. — Об этом я как-то не подумал.

Ворон нахмурился и зыркнул на Тяпу злобно. А замполит — очень внимательно.

— Я могу расхерачить три самолета, — сказал Дима Фирсов. — Делов-то. Но, по-моему, намного проще снять магнето с машин и заныкать, пока все не кончится. Это сумеет любой из нас, но лучше поручить дяде Боре. Отвинтит — и пускай валит в село прятаться.

— Шмаровоз! — позвал капитан. — Ко мне! С вещами!

— Значит, если их машина стоит на улице — садимся, запираем ее с двух сторон, обкладываем церковь и предлагаем сдаться, — проговорил задачу замполит. — Если машина на поле за церковью, в чем мы все сомневаемся… Та же ерунда, даже еще проще. Дядя Боря кидает магнето в мешок и бежит в село — поднимать тревогу, уточнять обстановку и посылать связного.

— Он справится? — спросил Ворон недоверчиво.

Тут подошел Шмаровоз и сказал Тяпе:

— Чтоб я так жил, сынок, как ты не загорелся.

— Он справится, — подтвердил замполит.

Механик опять вздохнул, на этот раз — просто душераздирающе.

— И главное, — сказал замполит, глядя на часы. — Если они успели найти что искали и готовы к взлету? Мы подходим, как раз почти стемнело, и они взлетают?.. Об этом товарищ Тяглов тоже не подумал.

Капитан Ворон начал медленно заливаться краской.

— А чего тут думать? — удивился Тяпа. — Чтобы насильно посадить «У-2», нужен другой «У-2», а лучше два. Посадим за милую душу на ближайшее поле.

— Это на словах легко, а у нас будет по два человека в задней кабине, работать со «ШКАСа» нормально не получится.

— У них тоже не получится, они пустые, — напомнил Тяпа.

— Спорим, у них автоматы? Это очень неприятно, когда по тебе долбят в упор из «ППШ»… Ладно, попробуем их посадить. Чтобы обезопасить себя, нам придется убить штурмана. Но как — если у нас оба пулемета, считай, не крутятся из-за пассажиров? Автоматами тоже пользоваться очень неудобно, когда в кабине теснота, а самолет маневрирует. Будет совсем темно, надо врубать «АНО»: один подсвечивает цель, другой стреляет, потом заходит сверху и заставляет сесть. Если штурман жив, он из нас сделает мелкое ситечко, едва зайдем сверху. Хм… Одна машина должна быть полностью боеспособна, вот такое мое решение. Вопросы есть?

— Согласен, — сказал Дима Фирсов. — Это разумно. Чур, я сажаю. А вы ко мне на пулемет. Мы оба здоровые.

— Да, я думаю Клепикову с дядей Борей попроще будет в одну кабину втиснуться.

— Минуточку. Не вполне понял, что вы предлагаете, — подал голос Ворон.

— Сбросить балласт.

— Что вы имеете в виду, товарищ майор? — Ворон нехорошо прищурился.

— Ну, кому-то надо охранять матчасть, — сказал замполит, мило улыбаясь.

* * *

Из-за Ворона они потеряли еще пять минут. Сначала капитан объявил Тяпу арестованным. По подозрению в покушении на жизнь маршала Жукова. Самолет вести арестанту разрешается, но только в сопровождении конвоира. Замполит предложил на роль конвоира себя, а когда Ворон воспротивился, ласково спросил его: уж не означает ли это недоверие наших органов нашим политическим органам? Ворон надулся, еще больше покраснел и посоветовал оставить здесь Шмаровоза. Замполит осведомился у капитана, когда тот в последний раз снимал магнето с самолета. «Да плевал я на ваши подначки, — ответил Ворон надменно. — Вы мне сейчас мешаете выполнить задачу государственной важности, и это вам так просто с рук не сойдет, майор! Я вас официально предупреждаю!»

Замполит почесал в затылке и неожиданно спросил: «А что вы думаете о дохлых воронах?» Ворон из красного мгновенно стал белым. «Это не при подчиненных!» — процедил он. «А все-таки, буквально пару слов о дохлых воронах, — наседал замполит, — что вам, жалко?..» И тут Ворон прямо взбесился: начал орать матом и размахивать руками. Тогда замполит поставил его по стойке смирно и пригрозил, что сейчас товарища капитана сам арестует к такой-то матери, потому что товарищ капитан явно не в себе. «Ты с ума сошел, капитан, понимаешь? Не было никаких дохлых ворон, ни одной штуки. Почему ты, контрразведчик, не поймал никого, кто тебе их подкладывал под дверь, — не догадываешься? Почему от тебя денщик убежал — не понимаешь? Испугался он, потому что ворон не-бы-ло».

На Ворона стало просто больно смотреть.

Короче, еще одно резкое движение — и замполит упакует капитана в самолет. И отвезет куда следует — только не в дивизию, не надейтесь, нам туда пилить и пилить, а прямиком в Особый отдел армии, до которого всего-то двадцать минут лету. Там будут счастливы видеть сумасшедшего особиста, уже затрахавшего целый полк, потому что ему везде мерещатся дохлые вороны. Кипятком будут писать и расцелуют капитана во все места. А соответствующие рапорты у замполита давно готовы, он просто капитана жалел. Свидетелей того, что капитан окончательно рехнулся, — вот, пять человек, включая ГСС Диму Фирсова, чьи красивые портреты напечатаны во всех газетах. И либо Ворон немедленно снимает с лейтенанта Тяглова арест и все присутствующие сразу и навечно забывают этот нелепый и унизительный спектакль, который тут разыгрался по вине капитана, либо…

— Оставьте меня в покое, — сказал капитан. — Мне нужно побыть одному.

— Не было ареста?

— Не было, не было, ничего вообще не было. Лейтенант — свободен.

— А как насчет дохлых ворон, — спросил замполит мягко и вкрадчиво. — Что вы скажете теперь о дохлых воронах?

Капитан жутко, по-звериному взвыл. Закрыл лицо руками и разрыдался. Повернулся и бросился бежать. Куда-то в поле, не глядя.

— Аналогичный случай был в Одессе, — сказал дядя Боря. — Аптекарю Перельмутеру мерещилась голая баба, а потом оказалось… Все, все, молчу. Потом они поженились, но заикой Перельмутер остался на всю жизнь.

— Как же мы стали жестоки друг к другу, — сказал замполит. — Это война нас обозлила. Она вытаскивает наружу все, что есть в человеке: и хорошее, и плохое. После войны мы будем добрее, я вам обещаю. А теперь по машинам, бырбырдировщики!

Когда Клёпа забрался в кабину, Тяпа достал из-за пазухи смотанный в бухту страховочный фал, бросил ему и попросил:

— Спрячь, не потеряй, это реликвия, историческая вещь. Потом расскажу.

Клёпа немного удивился, но послушно убрал веревку куда-то под ноги.

Замполит крутанул винт Диме, а дядя Боря — Тяпе. Моторы не успели остыть, и через минуту два «У-2» были в воздухе, оставив позади одинокую сосну, расстрелянную машину и капитана Ворона.

До темноты было меньше часа, они успевали впритык.

* * *

Зоркий Тяпа заметил чужой «У-2» на фоне неба — тот поднялся на взлете чуть выше, чем следовало, побоялся, наверное, зацепить рощицу за околицей села. И вроде бы снижаться не собирался. То ли плохо знал местность, то ли чувствовал себя в полной безопасности. Скорее, и то и другое.

За свою память Тяпа больше не опасался, карта ему по-прежнему была не нужна. Знал: курсы сойдутся над ровным полем километрах в пяти от села, место — лучше не придумаешь для того, что Тяпа задумал. Он всю дорогу ломал голову над планом замполита, и чем дальше, тем меньше этот план ему нравился. План был слишком правильный, слишком резонный и оттого насквозь понятный для противника. Весь опыт выживания Тяпы в ночных вылетах говорил, что немца надо сбивать с толку ненормальными выкрутасами. Когда работаешь по порядку, логично и методично, тут немец тебя обставит — он на этом собаку съел и дохлой вороной закусил. Ты его ошеломи, заставь метаться, вот как тогда у церкви, — получишь небольшую фору. Немец быстро возьмет себя в руки, но спасительные несколько секунд ты выиграешь.

Тяпа решил сыграть по-своему. План замполита никуда не денется, но сначала он попробует свой.

Самолет Димы ушел вправо, закладывая дугу, и пропал из вида. Тяпа успел отметить, что пламегасители у него работают исправно, машина растворилась в темноте, и если не вглядываться нарочно, зная, что она где-то там, не заметишь ни искорки. Отлично. Дима сейчас приберет газы и начнет слушать. Дима слушает как никто другой, у него не уши — локаторы.

А Тяпа влево не пошел. Наоборот, он подправил курс и теперь пер на немца в лоб, только пониже. Небо было все еще чуть светлее земли, это очень помогало.

В задней кабине осторожно возился дядя Боря, стараясь освободить Клёпе как можно больше места. Вдруг Клёпе придется стрелять из чего попало.

— К маневру! — сказал Тяпа. И взял на себя.

Он выскочил перед немцем как чертик из коробки и врубил «АНО».

Фары на «У-2» — это вам, конечно, не зенитный прожектор, в луче которого ты мгновенно и полностью теряешь ориентацию. Но когда летишь, ничего такого не ожидаешь, и вдруг тебе засветили в лоб…

Меньше всего Тяпа ожидал, что немец грохнется.

Немец грохнулся.

* * *

— Ах ты, сукин сын! — орал замполит в восторге. — Ах ты, сукин сын!

Немец, похоже, выровнял машину над самой землей, и, будь немного повезучей, скозлил бы да ушел вверх. Но ему самую малость не подфартило: зацепился винтом, ткнулся носом и скапотировал. «У-2» лежал вверх колесами.

Тяпа уже садился.

— Покрутимся тут пока, — сказал Дима. — А то мало ли. Может, кого выбросило и жив остался. Не бегать же за ним своими ногами.

Тяпа остановился метров за полста от поверженного врага. Никакого шевеления под перевернутым самолетом не было заметно, но Клёпа, выпрыгнув, первым делом дал очередь для острастки и крикнул:

— Хенде хох! Гитлер капут!

— Дядя Боря, дай фонарик, — сказал Тяпа. И тут вспомнил кое-что важное.

— А пистолета нет?

— Откуда у старого механика пистолет?

— Клёпа! Не суйся туда без меня! Дядя Боря, пошарь по кабине, должны быть запасные диски. Или хоть мешок с патронами.

— Да откуда тут мешок, это ноль шестая, ее только обкатали. Товарищ замполит кинул автомат в кабину и поехал, как на парад. Если бы вслед за автоматом он не кинул меня, тут бы не было даже брезента. А что за беда, сынок?

— Да у меня один патрон и одна лимонка!

— Кучеряво живешь, сынок, — сказал дядя Боря. — А то крикнуть, чтобы эти насыпали?..

Поверху весело протарахтел Дима. Он крутился над полем, высвечивая то там, то тут: вдруг кто подвернется.

— Эти так насыплют, — сказал Тяпа, — что расхерачат самолет. Знаю я, как они сыплют. Насобачились бомбы класть в дырку от бублика, ну и помощь добрым людям — по привычке тем же макаром кидают, тютелька в тютельку. Один ящик тушенки — один партизан.

— А я думал, это байка, — удивился дядя Боря.

— Ну, щас.

Тяпе не хотелось идти проверять мертвых немцев. И дело было не в пистолете с одним патроном. Он просто устал сегодня. Трудный выдался денек.

Тяпа съехал на заднице по крылу и, пригибаясь, двинулся к вражеской машине. Ее неплохо подсветило фарами, но под ней было полным-полно теней, и чего там прячется — не угадаешь. Может, оно как раз очухалось и тебя выцеливает из своего шмайсера.

— Клёпа, не жмись ко мне!

— Хенде хох! Нихт шиссен! — крикнул Клёпа и дал еще очередь.

— Сам нихт шиссен! Патроны береги!

Под самолетом лежал мертвец с разбитой головой. В советском летном комбинезоне, с нашей кобурой на поясе, а что за рожа, не разглядишь — месиво. Тяпа просунулся мимо него, осторожно выключил зажигание, перекрыл подачу топлива.

— Второго, значит, выбросило. — Тяпа осмотрелся, потыкал лучом фонарика в темноту. Вот тебе и вся добыча: один молчаливый покойник и никакого поблизости заметного багажа.

— Этого обыскать надо, — сказал Клёпа.

— Погоди, успеем. Как бы еще не пришлось разбирать полсамолета, вдруг где чего заныкано.

И тут сверху лупанули из «ШКАСа».

— По трассе смотри!

Клёпа метнулся в темноту — куда ушла трасса.

— Осторожно, дурень!

Снова очередь, на этот раз с земли: дядя Боря развернул пулемет и подсказывает направление.

Тяпа вздохнул — не нравился ему этот бардак — и полез к мертвецу. Расстегнул кобуру, вытащил «ТТ», запасной магазин, на душе стало чуток полегче. Автомат бы…

Снова очередь — и вдруг фары с неба выхватили недалеко, метров за триста, скособоченную фигуру, подволакивая ногу, уходил в поле человек.

Чихнул, фыркнул и застрекотал ровно мотор «ноль шестой». Ну ты даешь, дядя Боря! Завести «У-2» в одиночку можно, если хорошо знаешь свою машину, только это фокус для ловких молодых парней, а тебе-то уже под полтинник. И зачем ты это сделал?

Задергался, перемещаясь над полем, яркий сноп света: дядя Боря осторожно, чтобы ненароком не взлететь, доворачивал самолет. Тяпа плюнул — и побежал вперед. Как взлетит, так и сядет, в конце концов, зря он, что ли, Шмаровоз? А хорошая видимость противника и хорошая невидимость тебя — великое дело.

Кривобокая фигурка снова попала в небесный луч, огрызнулась коротко из автомата вверх. Психуешь, фриц, глупости делаешь, тратишь патроны на самолет, которого толком не видишь. Клёпа выстрелил, тоже скупо, экономно, снизу откуда-то, должно быть, залег. Промазал. Тяпа отбежал в тень, огибая противника по широкой дуге. Не хватало еще попасть в собственную засветку и оказаться у немца как на ладони.

Тут дядя Боря повернул наконец-то самолет куда надо, и как на ладони оказался немец. На самой границе видимости, еще немного — и уйдет, только недалеко, спорим на что угодно, дядя следом за ним покатится… Тяпа прибавил ходу — пора было этот балаган кончать. Брать немца живым, как заказывал капитан Ворон, он не собирался. Это надо было сначала распланировать, и опять с хитростью, с подковыркой, выдумать необычный трюк, чтобы взять гада наверняка, а думать — никаких сил не осталось у Тяпы. Убить проще. И намного безопаснее. Пора уже о себе позаботиться.

Тяпа побежал во всю прыть, а дядя Боря — поехал. Диверсант, покалеченный, не мог метаться по полю зайцем, он упал на колено и начал стрелять по фарам. Тяпа услышал, как пули барабанят в самолет. Черта с два ты попадешь в лампочку, гнида фашистская, у тебя сейчас перед глазами сплошное зарево! А дядю Борю мотор прикроет.

Сверху шарахнули из пулемета, теперь не для острастки — прицельно. Видно, тоже устали и решили положить конец веселью. Фонтан земли взлетел в двух шагах от немца. Тот молчал — должно быть, перезаряжался.

— Клёпа, вали его!

— Хенде хох, мать твою!

Немец дал очередь влево — на звук. В ответ прилетело, но мимо. Что там у Клёпы, прицел сбит? Или нарочно деликатничает? У тебя патроны кончатся сейчас, тюха! Лапоть ты замоскворецкий!

— Клёпа, вали его!!! — заорал Тяпа в полный голос и мигом схлопотал очередь в свою сторону, очень близко, неприятно близко.

— Ах ты, падла… — Тяпа пробежал еще немного, прикинул дистанцию: далековато, но сойдет. — Ну, получай!

На самой границе света и тени он встал в стойку для тировой стрельбы, заложив одну руку за спину, аккуратно выцелил противника, задержал дыхание на половине выдоха — и выстрелил.

Длинной очередью — на вспышку — ответил немец, только половина ее ушла в землю, потому что он уже валился лицом вниз.

— Хенде хох!

Из темноты выскочил Клёпа, подбежал к диверсанту, крепко пнул его сапогом, опустил автомат и сказал растерянно:

— Блин, сдох.

Прикрыл глаза ладонью, помахал автоматом призывно:

— Тяпа, ты где? Тяпа!

Тяпа не отзывался.

* * *

Рожа у диверсанта оказалась самая что ни на есть рязанская. В кармане — удостоверение офицера СМЕРШ. А в вещмешке — тяжелый ящик. Внутри было что-то наподобие пишущей машинки.

— И вот из-за этой херни… — протянул Дима.

— Сдается мне, это не херня, — сказал замполит.

— А как по мне — вылитая. Променяли Тяпу на ремингтон.

— Напрасно вы так. Предполагалось, что в церкви узел связи армейского значения, не меньше. Тяглов накрыл его, но эта штука уцелела — значит, берегли ее как зеницу ока. Стояла она глубоко в подвале, вход завалило, а мы наступали очень быстро, немцам пришлось драпать, они просто не успели растащить завал и ее достать. Так думал Тяглов, и такое же на этот счет мое предположение.

— Ворон сказал, мы ее тоже ищем. Значит, там после немцев успел порыться Особый отдел. И не нашел. А эти двое за час ее отыскали!

— Может, там был тайник. Наши раскидали завал до конца и, сами того не желая, помогли немцам добраться до тайника… — Замполит равнодушно пожал плечами. — Всякое бывает, это же война. Где война, там неразбериха, все друг за другом бегают, и никто не владеет обстановкой в полном объеме. Вот как мы сейчас. Что за хрень нашли такую… Дядя Боря! Что за хрень?..

— Телеграфный аппарат, — сказал дядя Боря.

— А чего не самогонный? — разозлился замполит.

— С секретом, — добавил дядя Боря.

— Шифровальная машина?

— Откуда мне знать! Как будто я их видел. Откуда у старого механика шифровальная машина? У меня и швейной нету…

— Тогда это ценнейшая вещь. Тогда все было не зря.

— Только Тяпу не вернешь, — сказал дядя Боря. — Лежит себе с дырочкой в левом боку… А в остальном, прекрасная маркиза…

— Такое было звено веселое — и кончилось в считанные дни… — добавил Дима.

— Ну перестаньте вы, товарищи! Ничего не кончилось. Клепикову и Чекалову дадим молодых пилотов, пускай научат их воевать. Сколько раз это уже было!

— Эх раз, еще раз, еще много-много раз, — сказал дядя Боря. — Еще слишком много раз…

— Отставить, — сказал замполит. Захлопнул ящик, убрал его в вещмешок и огляделся. И принялся руководить.

Клёпа не плакал, не ругался, не проклинал судьбу и войну — он словно окаменел. Мертвый Тяпа улыбался. Наконец-то ему не над чем ломать голову, не надо суетиться и торопиться. Замполит взял Тяпу на руки, как ребенка, и они вдвоем с Димой уложили его в штурманскую кабину — так осторожно, словно боялись разбудить.

— Кто-то должен охранять матчасть, — напомнил дядя Боря и мотнул головой в сторону, где лежали рядком, вытянувшись, два покойника у перевернутого самолета.

— Я как раз хотел вас попросить, — мягко и совсем по-граждански сказал замполит. Сейчас все говорили вежливо и вполголоса, с оглядкой на спящего Тяпу.

— Утром вас подхватят отсюда. Привезем особистов, а вас заберем. Только в село не ходите, будьте на месте. Пистолет Тяглова оставляю вам и…

— Еще брезент надо, этих накрыть, а то ведь мокро.

— Нет у нас лишнего брезента. Себя накройте, а эти — обойдутся. Карманы мы вывернули, забрали документы, и хватит. Промокнут — и ладно, нам их не хоронить. Я что сказать хотел… Фирсов! Достаньте свой НЗ, отдайте товарищу Шмаровозу.

При упоминании НЗ Дима как-то замялся.

— Понятно, — сказал замполит. — Он его съел.

— И ничего не съел…

— Красавец… Старшина Шмаровоз, заткните уши на минуточку. Я не могу при младших по званию стыдить офицера, командира звена, который слопал неприкосновенный запас, предназначенный как раз для таких аварийных случаев.

— И ничего не слопал…

— Значит, обменял на водку. И это Герой Советского Союза, пример для всего полка! Благодарю вас, товарищ Фирсов, будет о чем поговорить на комсомольском собрании.

— Я отдал его детям, — заявил Дима.

— Надеюсь, не своим? И на том спасибо. Извините, товарищ Шмаровоз, сами видите… У вас хоть что-то найдется пожевать? До утра продержитесь?

— Найдется, спасибо за заботу, товарищ майор. И не только пожевать есть у старого механика, — сказал дядя Боря. — Обождите минуточку.

Он принес вещмешок, достал флягу, и все молча сделали по глотку, стоя у самолета, где в задней кабине уютно приткнулся головой к борту Тяпа.

— Спи спокойно, боевой товарищ, — сказал замполит.

Клёпа шмыгнул носом, дядя Боря крепко обнял его за плечи.

— Это, конечно, не мое дело, но… Вы, товарищ майор, в этой суматохе про одну птичку божию не забыли? А то она во чистом поле на дереве сидит небось и клювом долбит, долбит…

— Ее забудешь… Но вообще, товарищ Шмаровоз, нехорошо обзывать офицеров дурацкими кличками. И сами прекращайте, и молодежи отсоветуйте. Пора завязывать с этим в полку. А то совсем распоясались. Бырбырдировщики!

— Будет сделано, товарищ майор.

— Тогда по машинам, — сказал замполит, забрал Клёпу и увел с собой.

— Дядя Боря, крутани нас! — позвал Дима.

Дядя Боря крутанул. А потом вдруг Клёпа высунулся из кабины, поманил его и протянул какую-то свернутую веревку.

— Это что? — крикнул дядя Боря сквозь шум мотора.

— Это надо сохранить! Это от Тяпы! Он сказал — историческая вещь!

Дядя Боря хмыкнул, но веревку взял. Когда самолеты скрылись в черном небе, он подсветил себе фонариком и понял, что в руках у него оборванный страховочный фал.

— Ну и ну… — буркнул механик. — А говорили — невозможно!

* * *

Уже совсем рассвело, когда со стороны села, до которого было километров пять-шесть, появился всадник. Он приближался очень медленно, и продрогший дядя Боря сначала обрадовался хоть какому-то разнообразию, а потом успел заново соскучиться. Дядя Боря всю ночь бродил вокруг перевернутого «У-2», кутаясь в брезент, и ругал себя последними словами за то, что сразу не пошел в село. Обладая такой ценностью, как авиационное топливо из разбитого самолета, в селе можно было развернуть коммерцию: млеко, яйки, «гитлеркапут». И замполит, конечно, выругал бы механика, но полк в целом был бы ему признателен.

Всадник при ближайшем рассмотрении оказался сивым от старости дедом на заезженной до полного безразличия кобылке. Одет он был по-зимнему: треух да зипун, а на ногах — трофейные сапоги, не простые, офицеру впору. Дед затормозил свое унылое транспортное средство и молча оглядел самолет, дядю Борю, двух покойников. Вытащил кисет, скрутил не спеша козью ножку, задымил… И протянул кисет механику.

— Угощайся, служивый.

Дядя Боря оживился. Похвалил дедов самосад. Щедро сыпанул в ответ своей махорочки — особой, авиационной! Извлек флягу, которой только и спасался всю ночь от простуды. Посетовал, что осталось всего ничего, зато бензину хоть залейся, но летчики бензин, к сожалению, не пьют, им нельзя…

Когда они обстоятельно поговорили о погоде и во фляге, увы, действительно совсем ничего не осталось, а лошадь уснула так крепко, что, казалось, вот-вот свалится, дед показал глазами на самолет и спросил:

— Разбился, значит?

Дядя Боря объяснил, что это не он разбился, а летели фашистские шпионы и мы их того-сего… опустили с небес на землю. И он, дядя Боря, оставлен тут охранять материальную часть до прибытия сил поддержки.

— Немцы, значит, — сказал дед с непонятным выражением.

И попросил разрешения посмотреть.

— Там один только на человека похож, второго и глядеть нечего, — предупредил дядя Боря. — Мордой стукнулся.

Дед сказал, что еще в германскую насмотрелся на стукнутые фашистские морды, и полез с лошади. Косолапо прошагал к мертвецам, долго их разглядывал и буркнул:

— Немцы, значит? А на вид и не подумаешь.

— Вот те крест, немцы. Стали бы мы своих убивать. У нас погиб хороший парень из-за них! Такой хороший парень…

Дед покосился на дядю Борю и чего-то ждал. Тот не сразу понял, а потом, внутренне усмехнувшись, ловко перекрестился.

— Ишь ты, — сказал дед. — А я слыхал, летают одни коммунисты.

— Все летают, дорогой ты мой. Против Гитлера все полетели дружно: и коммунисты, и беспартийные.

— И что, правду говорят, когда по небу шастаешь — не видать там ангелов?

— Ангелы выше порхают, куда самолеты пока не достают, — осторожно сказал дядя Боря. — Вот сделаем такие самолеты, чтобы потолок километров двадцать пять — тогда и поглядим на ангелов.

— Во дурак-то, — сказал дед. — А еще пилот называется. Ну чего ангелы в стратосфере забыли? Ладно, помоги обратно сесть.

Дядя Боря упихал деда в седло и остался ждать развития событий. Дед вдруг спросил документы. Дядя Боря предъявил.

— А-а, ты механик, — сказал дед. — Механик — это хорошо. А чего придуривался?

— Да кто же тебя знает, дорогой, что ты за фрукт?

— А кто тебя знает? Эти вон тоже… Вчера… Меня народ ехать сюда не пускал, а я говорю: мне уже все едино. И поехал. Стрельбу-то хорошо слышно было и моторов несколько.

— И чего эти?..

— Чего, чего… Когда твои-то прилетят?

— Жду. Дядя Боря развел руками. — Обещали с утра, но как показывает мой опыт, утро у ночных бырбырдировщиков наступает после обеда.

— Бензину много у тебя?

— Приблизительно одна вторая от дохренища, — посчитал дядя Боря. — Тебе хватит.

— Техника немецкая интересует?

— Смотря какая. Танки принципиально не беру.

— Электрическая техника, — сказал дед. — Телефонные аппараты, радио, провода и еще всякая ерунда — я не разбираюсь.

— Черт знает… — честно признался дядя Боря. — Надо руками пощупать.

— Ну так пошли, — сказал дед и похлопал кобылу промеж ушей. Та проснулась и без дальнейших понуканий легла на обратный курс.

Дядя Боря оглянулся на самолет, на два трупа — он был слегка растерян. Потом решил, что, раз карманы у диверсантов вывернуты, а в самолетах тут километров на полста окрест никто не понимает, значит, собственно, охранять нечего. А сведения — они всегда сведения. Да ему и самому было любопытно. Он подхватил вещмешок и заспешил вслед за дедом.

По дороге выяснилось следующее. Вчера поздно вечером прилетели двое военных с автоматами. Сели возле церкви, но туда не сунулись, а нагрянули в уцелевшую часть села. Спросили, где Михайла Поп, зашли к нему, и сначала было тихо, а потом заголосила Михайлова баба. Народ высыпал на улицу, но к людям вышел один — дед его опознал, это тот, у которого лицо на месте, — и очень спокойно показал красную книжечку про «смерть шпионам». И пообещал, что, если кто вякнет, того возьмут в оборот как фашистского пособника. Пока один Михайла Поп пособник, вот с ним и разбираются, а что круто — так чего гниду жалеть?

Народ притих: военный был в своем праве, только не совсем прав. Когда церковь разбомбили, немцы пару дней шуровали в ней, разбирая завал, а потом кинулись искать Михайлу. Очень его искали, так искали, что снесли хату до основания, расковыряли весь подпол и натурально перепахали огород. Михайле это было побоку — он со всем селом прятался от войны в лесу, — а видела немецкое шевеление одна бабка, которой даже Армагеддон побоку, и та лежала дома на печи. Немцы ее допросили, куда Михайла делся, бабка показала в лес, те плюнули и убежали. Когда немцев из села вышибли и Михайла Поп вернулся к разоренному жилищу, он не особо горевал, переселился в бывшую женину хату и вообще глядел бодрячком.

— А он в натуре поп? — спросил дядя Боря.

— Да какой поп, заведующий складом. А склад-то в церкви был.

— Мать-перемать… — сказал дядя Боря и от волнения даже остановился.

— Соображаешь, — одобрил дед.

Когда немцы пришли, Михайла как лицо материально ответственное, а в целом выжига и фармазон, имел намерение при них развернуться. Но те отняли у него ключи от церкви и послали подальше. Михайла пытался стребовать с немцев расписку в том, что подотчетное помещение у него изъято, но вместо расписки схлопотал прикладом в ухо и сапогом по заднице. После чего немцев страсть как невзлюбил. И больше не совался к ним. И грозился, что они еще пожалеют. За каковую угрозу был немцами показательно высечен, да так, что потом неделю отлеживался.

И в общем, когда прилетела к Михайле «смерть шпионам», это было вроде правильно, а вроде и неправильно.

— И что дальше-то? — спросил дядя Боря, уже примерно догадываясь что.

Дальше военный ушел в дом, там опять завопили, потом стихли. И видно было, как эти двое задами ведут Михайлу на огород и в руках у Попа лопата. Через какое-то время на огороде стрельнули, снова заголосила баба, стрельнули еще раз. И военные ушли к самолету. И спокойно улетели в ночь. Потом на горизонте застрекотало несколько моторов, видны были сполохи — и все. Народ с факелами пошел смотреть, как и что. В хате лежала мертвая баба, а на огороде убитый Михайла съехал простреленной головой в раскопанный схрон, где валялось сколько-то немецкой электрической техники. Еще там была куча форменных немецких сапог, причем некоторые — в засохшей крови… Ну и так всего по мелочи, не твое дело. Сапоги и мелочевку народ поделил, а на технику дед наложил лапу. Потому что был сейчас как бы за старосту. Прежнего-то старосту забрала «смерть шпионам», только не поддельная, а самая настоящая, когда пришла в село вместе с наступающими советскими войсками. И между прочим, «смерть шпионам» сразу полезла в церковь, где принялась шуровать так остервенело, что только кирпичи летели. Немцы там копались без толку, потом наши, а искать-то надо было у Михайловой жены на огороде.

— Как же он это вытащил… — пробормотал дядя Боря.

— Известно как — через подземный ход.

— Откуда знаешь?

— Если подвал в храме глухой, с одним выходом только внутрь, будь уверен: подземный ход есть, — сказал дед назидательно. — Вот когда бомба в церковь ухнула, Михайла на другую ночь и полез. И еще ходил, думаю. У немцев одна команда завал в церкви разбирает, другая пробует в подвал через стену продолбиться — очень старались, очень, — а Михайла ползет себе да посмеивается. Отомстить решил и прибарахлиться заодно.

— М-да… — только и сказал дядя Боря.

— Меня другое занимает: там, в подвале, все были мертвые после бомбы или только пришибло их да придавило, а Михайла — добивал? Ему годков-то всего пятьдесят было, и колотушка — ого-го. И злой был на немчуру — не то слово.

— Господи, какая гадость… — пробормотал дядя Боря и снова остановился.

— Ты чего, механик? — спросил дед.

— Не пойду я с тобой, староста, извини уж, — сказал дядя Боря. — Сил моих нету на технику немецкую смотреть. Все это муть какая-то и глупость. Мерзость, понимаешь? Я тебя выслушал, и мне сейчас умыться хочется. А из-за этой мерзости такой славный мальчишка погиб… Золотой буквально мальчишка. И пилот божьей милостью, как у нас говорится. И руку свою, которой я глаза ему закрывал, пачкать в этой дряни — не могу… Присылай за бензином, староста. Пускай тащат хлеб, молоко, яйца, если колбаса домашняя — совсем хорошо, и самогон беру в неограниченных количествах. А технику электрическую — даром не возьму.

— Ну… Понимаю и сочувствую, — сказал дед. — Война, она вообще гадость. Чего она из человека наружу достает — иной раз посмотреть страшно. Вроде был человек, а стало — чистое дерьмо.

— Ты прямо как наш замполит. Слово в слово. Правильно говоришь.

— Может, я и есть в своем роде замполит, — усмехнулся дед.

— Из нашего мальчика война выплавила золото. Вот тебе святой истинный крест.

— Неплохо у тебя получается, — оценил дед. — Со смыслом. Ты из выкрестов, что ли?

— Из маслопупов я, — сказал дядя Боря. — Это такие механики, что сидят в корабельном трюме, в машинном масле по самый пуп и света белого не видят. Революционный матрос Одесской флотилии Шмаровоз, разрешите представиться. Веру отцов похерил, а на гражданской войне столько видел дерьма человеческого — во всем разуверился. А на этой — наоборот, взял да уверовал. Нашлись поводы, скажем так.

— Бывает, — кивнул дед. — Как звали парня вашего? Помяну его нынче.

— Тяпа, — сказал дядя Боря.

— У нас так не положено. Я, многогрешный, допустим, не поп, но какой-никакой, а дьякон.

— О-па! — Дядя Боря широко распахнул глаза. — А-а… Э-э…

— Михайла ту дырку сам нашел, — понял вопрос дед. — Ни в жизнь бы я ему, ворюге, подземный ход не показал. Ну да как звали мальчика?

— Лейтенант Тяглов, — сказал дядя Боря. — Лейтенанта Тяглова помяни.

И развел руками. Только сейчас до него дошло, что он никогда не звал летчика Тяпу по имени.

* * *

Особиста Ворона из полка забрали, прислав взамен капитана Тигрова, чем привели народ в замешательство — не танки же ему подбрасывать на порог! Насчет Ворона Особый отдел зверски погрызся с политотделом, и замполита тоже перевели — с понижением, за ослабление роли партии в воспитании кадров и близорукость. Спасибо, не осудили. Ворон успел нагадить всем: раз тринадцатая машина исправно летала, ее пилота Овсеенко записали в перебежчики. Соответственно, пострадал не один замполит — например, звено Матвиенко за атаку на церковь не получило орденов даже посмертно. Спасибо, опять-таки не затаскали Клёпу и Валерия Павловича насмерть по допросам. А историю с диверсантами и «пишущей машинкой» приказали всем забыть. Комполка уперся и надумал своей волей дать пилоту Фирсову, штурману Клепикову и механику Шмаровозу «За отвагу», но капитан Тигров ему отсоветовал. Больше всех разозлился Дима Фирсов: хотел солдатскую медаль. Но, подумав, сказал: «Меня-то лично награждать не за что, я просто летал кругами и светил фарами. А вот за ребят обидно».

В знак своего персонального нерасположения Дима, обливаясь потом и матерно пыхтя, приволок к землянке Тигрова гусеничный трак. Тигров ничего не понял и сделал из трака приступочку, об которую удобно чистить от грязи сапоги.

Тяпу и Матвиенко похоронили с воинскими почестями — и тут же страшно напились, обреченно как-то, со слезами, припоминанием друг другу всяческих грехов и мордобоем. Дядя Боря сколотил из фанеры памятник и повесил на него странный знак: оборванный страховочный фал. Его заметил комполка и спросил, что такое. Дядя Боря невнятно промямлил насчет исторической ценности, и командир приказал убрать веревку — это же памятник, не положено. Тогда дядя Боря вернул ее Клёпе.

Через год комполка, уже полковник, снова увидел маршала Жукова, когда тот на торжественной церемонии в штабе фронта вручал ордена. Маршал вел церемонию устало, был мыслями где-то далеко, награжденных перед ним прошла целая вереница, так что комполка надеялся: не вспомнит. Не тут-то было. Жуков пригляделся к бравому полковнику и криво ухмыльнулся.

«Мне хана, — подумал комполка. — Жуков прямой как палка, и с него станется сейчас при всем честном народе ляпнуть: ага, это тот самый, у которого немцы самолет угнали!.. Застрелиться не застрелюсь, но поседею я сегодня окончательно».

А Жуков подмигнул и спросил тихонько:

— Как там мой Тяпа? Поди, уже старший лейтенант?

— Он погиб в тот же день, товарищ маршал, — пробормотал полковник.

— Ка-ак же это вы так… — Жуков нахмурился.

— Он нашел тех, кто вас сбил, товарищ маршал. Он нашел их, догнал, заставил приземлиться и погиб уже на земле в перестрелке. Выполнил свой долг до конца.

— Как же это вы… — повторил Жуков. — Такой славный мальчишка. Он награжден хотя бы?

— Нет. Особый отдел… Все засекречено.

Жуков покачал головой. Поманил адъютанта и приказал: тебе полковник сообщит подробности подвига, ты запиши, потом разберемся.

Не разобрались.

Клёпа так и не научился играть на баяне, но тащил его с собой до самого Берлина. В полуразрушенном рейхстаге он нашел хвостовик от бомбы с накерненным на лопасти своим личным номером. Капитан Клепиков вернулся домой с тремя военными реликвиями: баяном, страховочным фалом и этим самым хвостовиком. Когда он умер, ветхий баян и нелепую гнилую веревку выбросили. А вот хвостовик по сей день лежит на полочке в его семье.

Ржавый кусок металла с едва различимым грубо выбитым номером, в общем, не имеет никакого отношения к нашему рассказу.

Но кажется символичным, что именно он — обломок бомбы, сброшенной с маленького фанерного самолетика прямо на рейхстаг, — последняя в мире память о Тяпе и Клёпе, бырбырдировщиках.